Письмо Пупсику

Первую ночь на свободе я провел на кладбище. Не знаю, как нашел туда дорогу, - я ведь был на могиле матери всего раз, на похоронах. Потом не мог набраться мужества попросить отвезти меня туда, а отец никогда не предлагал. А тут… вот говорят «сердце указало путь», а мне, наверное, дорогу указал свет. Хрен с ней с эзотерикой, но кто-то реально тем вечером зажег свечи на могиле матери – так, как она любила. При ее жизни свечи у нас были в каждой комнате. Она считала, живой огонь создает уют в доме. Она всегда зажигала их по вечерам, они горели на столе, пока мы ужинали. Потом Вера повыкидывала все – боялась пожара. К тому же, по ее мнению, они не вписывались в новый интерьер, над которым работал нанятый ею дизайнер… День похорон я помнил смутно и какими-то кусками. Что-то стояло в памяти болезненно ясно, как фотографии с увеличенной резкостью, что-то было совершенно размыто и не в фокусе. Я к тому, что никогда бы не нашел нужную могилу без тех свечей. Тем более, что за прошедшее время она преобразилась. Над белоснежной плитой высился теперь прекрасный памятник: мраморный ангел с маминым лицом, склонивший колени в молитве. Я знал, маме бы такой понравился – она верила в Бога, хотя в церковь ходила не часто. В ту ночь я пытался говорить с ней, накрывал сложенные каменные ладони своими, согревал ускользающим в ночь теплом. Пытался дотянуться всей душой через разделившую нас бездну небытия, но чувствовал только леденящую пустоту и фантомный отголосок чужой боли. Что-то зябко коснулось мокрых щек, заставив вздрогнуть, - но это был только ночной ветер. На соседних могилах я нашел скромные приношения, еще не уничтоженные бродячими животными или бомжами. Сидел, глядя в трепещущее пламя свечей, и заедал горечь с привкусом крови подмокшими от росы карамельками и печеньем. Запил водкой из пластикового стаканчика, радуясь обжигающему ощущению в груди – там, где, казалось, образовалась огромная черная дыра с онемевшими краями. Совесть не мучила меня – ведь оставленные чужими родственниками дары предназначались мертвым, а в ту ночь я был уверен, что умер – если еще не весь, так наполовину. Если бы отец искал меня, как теперь, то легко бы нашел – спящего пьяным сном на материнской могиле. Но тогда он и не думал спешить. Знал, что рано или поздно, я вернусь к нему, стоит потянуть за связавшую нас ниточку… Но не буду забегать вперед. Следующую ночь я провел у Антохи – его родаки очень удачно работали в ночную. Мне даже объяснять парню ничего не пришлось – синяки и ссадины на лице, неловкость движений говорили сами за себя. Потом я эстафетной палочкой перешел к Муре. Ее мать была дома, но Мурка сказала, что все с ней утрясла. Я поверил. В конце концов, наши мамы дружили – пока моя была жива. За ужином женщина улыбалась мне, вежливо подкладывала салатика и – отводила глаза. И ни о чем не спрашивала. А потом под каким-то предлогом вышла из кухни и позвонила нам домой. Конечно, с самыми лучшими намерениями. Понимаешь, мой отец мастер был рассказывать, как намучился с сыном, слетевшим с катушек после трагической гибели матери. Чтобы со мной ни случилось, что бы я ни натворил, всегда находилось универсальное объяснение – «у мальчика психологическая травма». Знаешь, как это удобно? Раз травма психологическая, вот пусть психологи и психиатры ею и занимаются, а мы, простые люди, типа умываем руки… Ну ладно, что это я. Теперь все это уже давно в прошлом… Хватит об этом. Лучше расскажу тебе про донжон – ты же так им интересовался. Тем вечером отец притащил меня именно туда. Молча, ничего не объясняя, заставил подняться на чердак. Завел в комнату без окон за стальной дверью. Заставил раздеться донага. Меня трясло. Я думал, сейчас он снова меня выебет. Или изобьет. Или и то, и другое, вопрос только в том – в каком порядке. Я ошибался. Отец посадил меня в клетку. Знаешь, такую, в каких перевозят крупных собак. С толстыми стальными прутьями, дверками в обоих концах и пластиковым полом на дне. Разница с обычной собачьей клеткой была только в том, что тут в дверцы был встроен замок, который отец закрыл на ключ – ведь обычную задвижку я мог бы открыть. Потом папа так же молча выключил свет, запер наружную дверь и ушел. Теперь представь себе, что ты находишься совершенно один, голый и беспомощный, в незнакомом месте, в полной темноте и тишине. Твои движения ограничены стенками клетки: выпрямиться ты не можешь, ноги вытянуть тоже. Остается только сидеть или лежать, скрючившись, на холодном жестком полу. Остается только ждать – ждать, когда придет твой мучитель и по совместительству – единственный близкий родственник, который у тебя остался. Сначала ты пытаешься выбраться. Находишь ощупью замок, просовываешь наружу, обдирая кожу, ладони – но все тщетно. У тебя нет ничего, что можно было бы вставить в замочную скважину. Ты пробуешь кричать и звать на помощь, но только зря надрываешь горло. Ответом тебе – только твое собственное прерывистое неглубокое дыхание, грохот пульса и прибой крови в ушах. Ты пытаешься сдвинуть клетку с места и таким образом обследовать помещение, которое по глупости едва разглядел. Но твоя тюрьма – не легкая складная конструкция, а бандура из массивной стали, и весит больше, чем ты сам. Наконец, ты впадаешь в ярость – трясешь стенки клетки, бьешься в них башкой, колотишь в пол кулаками, орешь, срывая остатки голоса… И засыпаешь в полном изнеможении, чтобы проснуться с пересохшей от жажды глоткой, задыхаясь от страха, что ослеп. Твой мочевой пузырь переполнен и болезненно давит на живот, тебе нужно в туалет, но вокруг – только темнота, тишина и равнодушные к твоим мучениям стальные прутья. Ты знаешь, что человек в среднем может не писать шесть часов? Потом в мозгу срабатывает предохранитель и посылает мышцам сигнал расслабиться. Думаю, в тот раз я терпел дольше, но в конце концов нассал под себя. Это случилось так внезапно, что я ничего не успел предпринять… Ты в подобной ситуации оказался умнее. Моча скопилась подо мной – стенки пластикового поддона не давали ей вытечь наружу. Я попробовал выплескать ее через решетку. Идиот! Слишком поздно сообразил, что жидкость нужно было пить. Я до сих пор не знаю, сколько времени просидел в клетке в тот первый раз. Помню, думал о том, что, быть может, отец просто забыл про меня. А сам продолжает жить обычной жизнью где-то внизу, с новыми женой и сыном. Рассудок, с каждым часом, проведенным в темноте и тишине, все более теряющий связь с реальностью, еще пытался кричать: «Как может отец забыть о родном сыне? О сыне, запертом в тесной клетке без еды и воды?» Но этот голос становился все глуше, а подобное объяснение происходящего казалось все более вероятным. А что, почему бы папе и не избавиться от никчемного сына, шлюхи и пидараса, таким простым и изящным способом? Ему ведь ничего не придется делать, просто надо подождать несколько дней. Ну, может, недельку для верности. А то и просто больше никогда не подниматься на чердак. Ключ выкинуть в мусорку. Замуровать дверь. Никто никогда не узнает, куда пропал Саша. Подросток с «психологической травмой» сбежал из дома и не вернулся. Такое случается сплошь и рядом. Ах да, погодите… Мурина мама знает, что отец меня забрал. Ну, тогда еще проще. Когда учителя в школе и друзья начнут беспокоиться по поводу моей долгой «болезни», отец просто сможет сказать, что решил перевести меня в другую школу. Или отправил учиться за рубеж. Или упек в психушку. Какая разница? Все так просто. А самое прикольное, что, в случае моей смерти, отец сможет беспрепятственно распоряжаться всеми деньгами, которые я унаследовал от матери, - не только на правах опекуна, как сейчас, а как полноправный владелец. Рассудок, закатившийся в угол клетки и уже просачивающийся по ту сторону решетки, пищал из последних сил: «Чтобы унаследовать твою часть материнского состояния, отцу будет нужно свидетельство о смерти и твой труп. А что он сможет предъявить полиции? Иссохшую мумию? Не слишком ли подозрительная смерть для здорового, спортивного пацана? Не проще ли тогда было устроить «несчастный случай»? Хотя два «несчастных случая» подряд, наверняка, и самому тупому копу покажутся странными… Отцу не выгодно убивать тебя сейчас, просто не выгодно». Но под конец и этот голос затих. Я приготовился умереть. В тишине и темноте теряется ощущение пространства и времени – древняя пытка, которой уже тысячи лет. Никаких импульсов не поступает извне. Два из доступных людям пяти чувств практически ампутированы. Я пытался возместить недостаток звуков, разговаривая сам с собой, распевая песни и читая вслух стихи. Моя мама очень любила стихи, даже писала сама в юности и была прекрасным чтецом. Я ощупывал снова и снова каждый миллиметр клетки – уже не для того, чтобы выбраться наружу, а чтобы сохранить хоть какой-то контакт с реальностью. Конечно, меня мучили жажда, голод и жуткая боль во всем теле от невозможности распрямится или просто нормально подвигаться. Но хуже всего, пожалуй, была вонь – отвратительный коктейль застарелой мочи, запаха пота, немытого тела и страха, сочащегося изо всех пор. Вонь, от которой никуда не деться, потому что ее источал я сам. Помнишь, я рассказывал тебе про свою гиперосмию, болезненно обостренное обоняние? Я заработал эту патологию именно тогда, в донжоне. Врачи потом говорили отцу, что, скорее всего, это результат перенесенной травмы. И опять все списали на смерть матери – папину палочку-выручалочку. А как насчет гребаной клетки размером метр на метр, в которой я гнил заживо, лежа в собственных моче и дерьме? Как насчет того, что меня насиловали в этой же клетке, снова и снова, прямо через прутья, не отпирая? Как насчет… Ладно, подробности я оставлю при себе. Не хочу и тебя еще травмировать всем этим. Но думаю, теперь ты хоть отчасти понимаешь, почему я вышел из себя тогда, когда ты обоссал мою кровать, сидя на цепи. Видишь ли, запах мочи для меня… Конечно, ты не знал, и сделал это не специально. И еще ты спрашивал, почему мы все трахаемся по туалетам, хех… Конечно, это возможность уединиться, но дело снова в этой гребаной вони… Отец сказал тогда, что не выпустит меня из клетки, пока я не начну возбуждаться от того, что происходит. Выход у меня был только один. Нет, конечно, я мог бы постараться банально сдохнуть: отказаться от воды, которой отец поил меня, поливая клетку сверху или просовывая бутылку между прутьями; не жрать объедки из собачьей миски, которую мне просовывали через дверцу. Вот только… то ли воля к жизни во мне оказалась сильнее, то ли страх, что отец примется кормить и поить меня насильно. В общем, я делал все, только чтобы снова оказаться на свободе. А папа обещал: если буду послушным и брошу свои выкрутасы, то снова смогу занять свое место рядом с ним. Трахая меня в рот, он пыхтел, что у него не было другого выхода: он уже перепробовал все методы воспитания, и по-другому я, очевидно, не понимаю. Натягивая мою задницу на член, он приговаривал, что только такого отношения я и заслуживаю – я, грязная, вонючая, развратная тварь, которая тащится, когда ее грубо сношают во все дыры. Да, я забыл сказать, что Мишель рьяно ассистировал папе во всех его играх. Я бы не сказал, что он был особенно жесток. Он просто педантично выполнял то, что ему велели. И получал от этого удовольствие. Много позже я узнал, что Мишка сам прошел через подобное воспитание в самом начале, сразу после своего появления у нас. Мы с мамой и Наташкой тогда даже не удивились, что отец решил провести с приемным сыном все выходные – это же естественно, что ему хотелось узнать мальчика поближе. Сами мы в тот уикенд были на даче, так что даже если вентиляция в Наташкиной комнате и завывала диким голосом, этого никто не слышал… Если на приручение Мишеля папе понадобилась всего пара дней, то я смог вернуться в школу только через неделю, хотя мне казалось, что прошло не менее десятка лет. И вернулся я туда совершенно другим человеком. Внешне я практически не изменился – следы побоев заметно побледнели, я скинул пару килограмм, зато приобрел новое украшение – ошейник вроде того, который таскаешь ты. Но внутренне… Ты, наверное, спросишь: как я не рехнулся? Не пошел в разнос? Не стал зашуганным чмырем или общей шлюхой, вроде Журавлева? Думаю, спасло меня то, что случилось… хм, не могу поставить это событие во временную связь, в донжоне не было окон или часов… Скажем так – вскоре поле того, как отец навестил меня в первый раз. После того, как я понял, какое будущее он мне приготовил. Я скрючился на полу клетки, стараясь из последних сил сдержать рвотные позывы – вонь ощущалась даже через распухший от слез, забитый соплями нос. Отец не отпустил меня в туалет, и я банально обделался, когда он… Ну, ты понял. Я очень хотел умереть. Прямо здесь и сейчас. Хотел, чтобы бог, если он все-таки есть и слишком немощен, чтобы поразить моего отца, расправился со мной. И тогда я увидел ее – в кромешной тьме это было только сияние, яркое, но не обжигающее глаза, как внезапно включенная лампочка. На него можно было смотреть без боли. Оно осушало слезы. Оно утешало боль. И из него звучал голос – голос мамы. - Найди убежище, - сказала она. - Но я не могу! – закричал я беззвучно, потому что этот разговор происходил в моей голове. - Конечно, можешь, - уверенно сказала она. – Просто подумай о самом безопасном месте. Я перебрал все доступные возможности, но не нашел такого места, куда не мог бы добраться отец. - Нету такого, - горько признался я. - Есть, - возразил голос. – Но ты ищешь не там. Посмотри внутрь себя. Все, что нужно, находиться в тебе. Я не мог ее понять. Все, что я видел внутри, лежало в руинах, над которыми струился едкий черный дым. - Или дальше, - вел меня голос. – Глубже. Представь себе самое безопасное место. Позови его, и оно появится перед тобой. Я послушался и оказался в пустыне. Ровная песчаная поверхность простиралась до самого горизонта. Ее пересекала иглой длинная черная тень – тень башни. - Кажется, я нашел, - сообщил я голосу. - Войди внутрь, - сказала мама. – Запри за собой все двери. Там, наверху, ты будешь в безопасности. Уходи туда, каждый раз, когда это необходимо. Никто не сможет последовать туда за тобой. Даже я. Я подошел к стене, сложенной из огромных каменных блоков и упирающейся прямо в выцветшее от зноя небо. Подергал массивную деревянную дверь, обитую бронзой. - Она не поддается, - с отчаянием признался я. - Тебе нужен ключ, - сказал голос. – Скажи фразу, которая будет твоим ключом. Я подумал, что это, наверное, как пароль к электронной почте. Нужно задать его в первый раз, а потом просто вводить, чтобы получить доступ. Это должно быть что-то, что отец никогда не сможет угадать. И тогда я сказал: - Мое окно высоко над землею, - и дверь отворилась. Это была строчка из маминого любимого стихотворения. Она любила читать его вслух или петь – стихи кто-то переложил на музыку. Отец, впрочем, никогда не слушал – считал поэзию блажью и напрасной тратой времени. В башне была винтовая лестница и множество дверей. Я поднимался все выше, запирая все их за собой. Пока не оказался на верхнем этаже – в комнате с тысячью окон. И в какое я бы не посмотрел – земли не было видно. Я созерцал только закатное небо и первые звезды. Я слушал прекрасную музыку, струящуюся со всех сторон – я никогда не слышал ничего подобного, словно ангелы пели, расходясь на многоголосие. Я понял, что мама была права – в этом месте мне ничто не угрожает. Я просто должен запомнить сюда дорогу. И когда отец пришел в следующий раз я был готов. Я ворвался в башню, задыхаясь помчался по лестнице, захлопывая двери за собой. И с каждой запертой дверью папин голос становился все тише, физические ощущения все слабее, пока… нас окончательно не стало двое. Один я, жалкий и раздавленный мальчишка по имени Саша, ублажал своего нелюдя-отца. Другой я, Великий, свободный и недоступный, смотрел на закатное небо, перечеркнутое клином летящих к воде птиц. А теперь подумай, Денис. Ты знаешь, кто из нас пишет это письмо? Ты знаешь, с кем из нас тебе хотелось бы быть? Подожди. Я идиот и тупой ублюдок, которому надо заткнуть пасть и воткнуть ручку в задницу, чтобы не разводил тут… Дочитай до конца. Пожалуйста, это все, о чем я прошу – дочитай до конца.