Письмо Пупсику

Дочитал досюда? Молодец. Нервы у тебя оказались крепче, чем я думал, а терпение прямо ангельское. Все, я заткнул свой поганый рот. Просто кое-кто внутри меня очень не хочет, чтобы ты прочел то, что я собираюсь написать дальше. Потому что тогда ты поймешь… Так, ладно. Хватит лирических отступлений. Как ни странно, в жизни моей после клетки наступил довольно спокойный период. Я засел за учебу – нужно было многое нагнать по всем предметам. Снова серьезно занялся спортом. Отца привлекала моя гибкость и мускулатура гимнаста. Кроме того, хорошая физическая форма и выносливость были необходимы для тех развлечений, в которые все больше втягивал меня папа. Еще я стал очень чистоплотным – принимал душ по нескольку раз в день. Мне все казалось, что от меня несет – потом, мочой, дерьмом, чужим семенем.... Просто никак не мог отмыться от этой вони. Кончилось тем, что отец отвел меня к врачу, где мне поставили диагноз «гиперосмия» и посоветовали подобрать приятный для меня парфюм и прочие косметические продукты, которые бы нейтрализовали более слабые запахи. В глазах друзей у меня все наладилось. Наверное, им казалось, что я стал более замкнутым, неразговорчивым и задвинутым на учебе ботаном, проводящим свободное время на тренировках. Зато я делал все то, чего ожидали от меня взрослые – учителя в школе нахвалиться на меня не могли. Отец порол меня все реже – зато изобретал более изощренные наказания, обычно заканчивавшиеся жёсткой еблей. А потом стал брать меня на «элитные» и очень закрытые вечеринки для узкого круга избранных. Там собирались любители молодого мяса. Обменивались мальчиками и девочками. Устраивали игры с рабами. Сначала я догадался, а потом узнал точно, что зря завидовал Мишке. Все те выходные с приемными родителями, когда меня оставляли дома… Все те загородные поездки и походы по гостям… Моя глупая детская ревность теперь вызывала только горький смех, от которого сводило мускулы на лице. Наверное, если бы все так и продолжалось, я бы таки свихнулся, несмотря на защитные уловки. У меня появились провалы в памяти – это еще до кокса, заметь. Например, я мог сесть за парту со звонком, а потом обнаружить себя уже по пути в столовку в обнимку с Мурой. Урок прошел, не оставив в памяти ни малейшего следа. Или, например, выхожу я из школы и вдруг уже стою на остановке на улице какой-то Хреномати с полными карманами конфет, которые на дух не переношу. Но по-настоящему я встревожился, когда Метр рассказал мне, как на чьей-то днюхе накануне я куда-то запропал, и как он обнаружил меня на балконе, перевесившимся через перила и пристально всматривавшимся во что-то с высоты двенадцатого этажа. Друган тогда подошел и спросил, что там такое. А я вздрогнул, будто проснулся внезапно, и чуть не нырнул носом вниз – Метр меня в последний момент за рубашку поймал. А я – я ничего этого совершенно не помнил. По ходу, реальность ускользала у меня между пальцами, как песок, а в горсти оставалось все меньше и меньше. Я попросил у отца купить мне часы, чтобы следить за потерянным временем – это удобнее, чем телефон, который можно где-то забыть. Папа без возражений подарил мне «Сейко» - те самые, что сейчас на твоем запястье. С помощью них я пытался вернуть себе контроль, вел что-то вроде дневника, где делал записи о «черных дырах» - это определение казалось мне более точным, чем «пробелы». Я обратил внимание, что «дыры» чаще всего образовывались после моего участия в «вечеринках», воспоминания о которых тоже были очень смутными и обычно привязанными к физическим якорям – следам от плети, хлыста или чужих ладоней, болезненным ощущениям в глотке или анусе, порезам или ожогам. В попытке спасти хоть какие-то остатки себя и рассудка, я снова сбежал из дома. На этот раз – долго готовился, запасся деньгами и необходимыми вещами, которые заныкал в тайнике в школе, откуда и собрался подорвать. Ясно было, что прятаться по друзьям и знакомым – тупо, там меня будут искать прежде всего. Наша дача тоже была не вариант. Зато вот пригород, куда ездили Мура с матерью каждое лето… Я знал, где спрятан ключ к домику – однажды мы с Мурой смотали на дачу в октябре, просто так, сидели в выстывшей комнате и сосались, больше ничего. Теперь был апрель. Я знал, что вполне смогу там выжить. И выжил бы, если бы меня не опознал по фотке местный мент. В этот раз я отсутствовал пять дней. Потом столько же отсидел в клетке. Теперь отец знал о моей слабости – о том, какие муки причиняет мне обостренное обоняние. И он использовал это против меня – с большим удовольствием. Он не мылся сам и запретил это Мишелю и Вере, которая на этот раз тоже принимала участие в семейном веселье. Про меня и говорить нечего. К концу моего наказания я был покрыт смесью мочи, спермы и женских выделений с головы до ног. Казалось, эта ядерная смесь пропитала меня даже изнутри… В общем, думаю, все бы закончилось самоубийством или психушкой к вящей радости родителя, который бы получил свободный доступ к моей доле наследства. Во мне самом папа тогда не был особенно заинтересован – разве что поначалу, когда его привлекала новизна. Все, что ему требовалось для счастья, мог ему дать Мишель, научившийся стелиться под папочку ковриком гораздо лучше меня. Но мне неожиданно повезло. Отец взял меня на тематическую пати, посвященную петплею. Помню, на мне был костюм лемура. Только вот не надо, пожалуйста, ржать! Папочка решил выпендриться, чтобы сынок выделялся среди всех этих пони, кисок и собачек. Вот и выбрал лемура, потому что глаза у меня, по его словам, были такие же большие, золотистые и несчастные, как у этого зверька. Хм, костюм мне даже понравился – на мне были пушистые меховые чулки, такие же перчатки без пальцев и рукава, крепящиеся к кожаным ремням, стягивающим грудь. В попе – пробка, оканчивающаяся длинным полосатым хвостом. Вместо маски лицо мне расписали специальными красками. Я смотрел на себя в зеркало и не узнавал – это мне нравилось. Так гораздо проще было спрятаться. Теперь я был не я, а милый экзотический зверек. Но к чему все... Дело не во всех этих играх с пушистыми любимцами. Просто на той вечерине народ под конец пресытился и заскучал. Кому-то пришло в голову поручить наказание одного из провинившихся «зверьков» – другому «пету». Выбрали на роль экзекутора меня: то ли потому, что из-за высокого роста и спортивной фигуры я выглядел старше остальных; то ли из-за броского костюма. Жертвой был мальчишка в костюме котенка. Кисками обычно девочек наряжают, а тут оказался пацан – Кэтбой. Хозяин желал наказать его, потому что тот заговорил – ведь по роли ему полагалось только мяукать. Кэтбой был маленьким, жалким, в плохо сидящем костюме, явно просто взятом где-то на прокат или одолженном. Он был абсолютно не готов к происходящему и напуган настолько, что даже реветь уже не мог, только нервно икал. К тому же, ему склеили пальцы рук в попытке изобразить кошачьи лапки, а потом, вероятно, заставили ходить на четвереньках, не дожидаясь полного засыхания клея. Отчего результат выглядел плачевно – к ладоням и пальцам прилипли всякий сор и пыль. Котенка привязали к стулу без сиденья, посадив на него верхом, лицом к спинке, к которой и прицепили ошейник. Мальчишка был на грани паники и часто, поверхностно дышал. Из прорезей маски, покрытой короткой белой шерсткой, смотрели зеленые глаза, ставшие неимоверно яркими от слез и неотступно следившими за хлыстом в моей руке. Видно, он уже хорошо знал, что это такое, и мышцы его сжимались до судорог от ожидания скорой боли. Я сразу понял, что обречен на провал. В таком состоянии с нижним просто невозможно работать – петплей там или не петплей. Шоу не получится, будет банальное избиение, вопли, сопли и, вероятнее всего, лужа вонючей мочи под стулом, от чего мне и вовсе станет невмоготу. Я посмотрел на свою руку, сжимающую хлыст: накрашенные черным лаком ногти, черный блестящий мех рукава... Ну да, я же лемур, хуле. Царь зверей... Тут мне на ум почему-то пришел «Мадагаскар». Я изогнулся, вывернул шею и с интересом посмотрел на собственный хвост. Покрутил попкой, заставляя полоски играть, подхватил мех рукой, закинул на плечи, как боа. Понюхал хлыст, будто впервые увидел этот странный предмет. Завел за спину и почесал кончиком задницу, довольно фыркая. Вокруг послышались смешки – этого я и добивался. Мой лемур «обнаружил» пленника. Подозрительно принюхался, чихнул, отпрыгнул. Важно прошелся вокруг, демонстрируя красоту хвоста и прочих царственных членов. Снова приблизился, чтобы рассмотреть и обнюхать странное голое существо с клочками шерсти на голове, запястьях и лодыжках. Несомненно, неизвестный науке зверь заслуживал инспекции со всех сторон, так что лемур пролезал под стулом и залезал на стул, чуть не взгромождался на колени пленника, и наконец принялся внимательно изучать его хвост и то, что было под хвостом, пробуя дрожащего зверька на запах и на вкус. Под конец в комнате стоял уже громовой хохот – я окончательно вошел в роль короля Джулиана, а котеночек успокоился настолько, что даже начал мне подыгрывать, хотя на Морта, конечно, не тянул. Стек я постепенно тоже пустил в ход, но в основном, чтобы щекотать нового подданного кисточкой на конце, ну и, конечно, шлепать, когда он не повиновался моим приказам – потому что не понимал чего я хочу с полпинка – или выполнял их слишком лениво. Конечно, одной игрой все ограничиться не могло, так что закончилось действо тем, что Кэтбой и отсосал мне, и задницу отлизал, а я довел его до оргазма, как следует оттрахав хвостатой кошачьей пробкой, – искусство, как говорится, требует жертв. Но прошло все гладко, без истерик, и к тому же мы доставили море удовольствия публике, наградившей нас искренними аплодисментами. Когда я возвращался на свое место на полу у ног отца, сидящий рядом мужчина в костюме волка бросил: - Ваш бот – настоящий талант. И кстати, вы уверены, что он – не потенциальный топ? Папа рассмеялся, качая головой: - Спасибо, конечно, но на топа мой лемурчик никак не тянет. Хотя... вполне возможно, что я не разглядел в нем свича. С этого момента отношение ко мне отца постепенно начало меняться. Он все чаще давал мне возможность доминировать над другими рабами и наблюдал за тем, как я себя веду. Позже он объяснил мне, что обычно, когда нижнему предлагали наказать другого раба, он либо не мог поднять на товарища по несчастью руку, не мог ударить так, чтобы причинить настоящую боль; или наоборот срывался, впадал в бешенство, и буквально спускал с несчастной жертвы шкуру, так что такого порой приходилось насильно оттаскивать от наказуемого. У меня же оказался природный талант чувствовать другого саба. Между нами мгновенно устанавливалась связь, которая возникает между верхним и нижним. Я вызывал естественное желание доверять себе, действовал на раба расслабляюще, но в то же время каким-то шестым чувством ощущал, что нужно именно этому рабу, для того, чтобы подарить верхнему удовольствие и получить удовольствие самому. Через некоторое время отец предложил мне пойти к нему в ученики. Он сказал, что ему может понадобиться одаренный доминант, а во мне он видит потенциал, которого, кстати, у Мишеля совершенно не было. Я сразу ухватился за это предложение. Потому что вместе со своим нижним я снова мог почувствовать себя живым и настоящим, снова мог ощутить, что контроль – в мои руках, что я способен сам распоряжаться чем-то... кем-то, кто полностью зависим от меня, и только от меня... Я все еще должен был служить отцу в роли бота, но теперь я ступил на первую ступеньку лестницы, которая – я надеялся – когда-нибудь поднимает меня до его уровня. И тогда – тогда мы сможем быть на равных, он и я. Тогда я сниму с себя проклятый ошейник и снова буду свободен. Я заставлю отца гордиться собой. Я стану не просто Мастером. Нет, я стану самым молодым и самым лучшим Мастером нашего Цеха. Вот так я тогда мечтал, наивный идиот. Знал бы я, куда меня приведут мои мечты. Хотя зачем врать, снова врать... Конечно, в глубине души я чувствовал, чем мне придется поступиться, но почему-то был все еще настолько наивен, что верил, что смогу пройти по этому пути до конца...