LIzzard +10

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Ориджиналы

Рейтинг:
R
Жанры:
POV, Пропущенная сцена
Предупреждения:
UST
Размер:
Миди, 21 страница, 5 частей
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Жестокий старомодный город, полный неправильных вещей и событий. Нуарные детективы, подпольные хакеры, злые коррупционеры-чиновники... здесь за малейшую провинность отнимают конечности, и чем выше тебе ее обрубили – тем больше ты достал это государство.
Но что представляет из себя герой подполья, которого все так боятся? И что он может на самом деле?

Посвящение:
Звезде Ходжа

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Оживший комикс со сплетением нуара и киберпанка от лица одного из персонажей. Изначально это история Тревора МакГи, которую он нарисовал в событиях De wereld van barsten (https://ficbook.net/readfic/3290535). Точнее, та ее часть, что не вошла в итоговый вариант для печати.

1101-10

20 июня 2016, 10:54
      Я получаю послание о встрече спустя неделю, и чувствую, как трясутся руки. Конечно, я подслушивал его телефон, и уже знаю про эту чертову Уолберт и про Молнию. Не то чтобы меня радовало все это: оно мало имеет отношения к интересующему меня делу, но все же выглядит заманчиво. Я ненавижу Молнию за его самодовольство и тупость. А еще это такая чудесная игра в дружбу: я помогаю тебе, ты помогаешь мне…
      Именно поэтому я не нахожу себе места. Впервые Марион обращается ко мне за помощью. Как к равному. Это заставляет меня нервничать.
      Я слежу за ним от самого его офиса, и знаю, когда он приедет, но все равно не чувствую себя готовым. Наверное, я настолько прогнивший человек, но в последний момент мне хочется обратить вспять все усилия, которые предприняли мои Потерянные мальчики, чтобы и в самом деле притащить сюда кровать. По частям. Мы монтировали ее прямо здесь. Только для того, чтобы немного поиздеваться над детективом.
      Я почему-то уверен, что он занервничает и пойдет на попятную. А я буду изображать из себя коварного змея-обольстителя. Я же Ящерица, в конце-то концов.
      И все равно, когда Фокси открывает дверь, я паникую. Мне больно, и я не знаю, почему.
      – Я принес шоколадные кексы и плохие новости, – говорит он, едва открыв дверь, и тут же замирает. Я смотрю на него осторожно, надеясь, что пойму по его лицу, что не ошибся, и что сейчас все это закончится. Странно, но меня посещает идея. Такая простая, но вместе с тем невероятно сложная. Я использую детектива. Перекладывая на него всю ответственность за этот шаг, я просто использую его, чтобы не выходить из своей уютной норы. Чтобы не рассказывать в очередной раз, кто я. Не объяснять, что я урод и калека, не трястись потом из-за возможного предательства. Я хочу доверять Мариону. И знаю, что не смогу ему доверять, если откроюсь. Я буду вечно ждать ножа в спину.
      – И ты вынуждаешь меня сдерживать свои обещания. По крайне мере, частично. Я сегодня без оружия, – добавляет, наконец, Фокси с улыбкой. Он подходит ко мне, кладет руки на плечи, задевая ожерелье – широкие заостренные камни в виде клыков, и снова прижимается к моим губам в поцелуе. Осторожно, если я правильно трактую это слово.
      С медицинской точки зрения это просто бесполезный обмен слюной. Но на губах огромное количество нервных окончаний, и я знаю, что приятно мне лишь поэтому, но все равно закрываю глаза.
      – Ты ненормальный, – шепчет детектив, даже не думая сделать шаг назад или отклониться. Так что я смотрю в его глаза, находящиеся очень близко, и рассматриваю эти странные лисьи тени. Словно подводка, но я знаю, что у него всегда были такие пятна. Это не грим. – Ты просто чертов компьютерный псих. Знаешь, что я сделаю с тобой сейчас?
      Нет, я не знаю. Но могу представить, что бы ты сделал, будь я нормальным. Но я не такой… видимо, придется объяснить тебе это доходчивей.
      Я заставляю себя встряхнуться и скрыть удивление в своих глазах. Ты удивил меня, Марион. Секунду назад я действительно поверил тебе и подумал, что это могло бы привести к чему-то. Но мне нужно сохранять спокойствие, и не просчитаться сейчас.
      Я – Ящерица. Компьютерный гений, существо, живущее в Сети и питающееся от розетки. Меня не интересуют подобные вещи.
      – Не понимаю, о чем ты, – запоздало тяну я, слыша, насколько фальшиво звучит мой голос. Я уже просчитался. Но я надеюсь, что у меня еще есть шанс. Я удобно устраиваюсь в кресле, надеясь, что поза выглядит уверенной. И зачем я только подался вперед во время поцелуя?.. – Я согласился помочь тебе с твоим делом, только и всего. И на твоем месте я бы не обольщался: я просто ненавижу Молнию настолько сильно, что готов испортить все, чего касались его мерзкие ручонки.
      – Эй, ну хватит играть в эти игры, – Фокси, наконец, отстраняется, улыбаясь одними глазами. Он светится как рождественская елка, и под его взглядом я растворяюсь и думаю, что, наконец, могу расслабиться, но, к сожалению, я не слышу ни слова из того, что он говорит. – Молния может пойти к черту. По крайне мере, на какое-то время. Займемся им… завтра?
      Он снова прижимается к моему рту губами, но быстро догадывается, что что-то не так, и отстраняется. Я спокоен. Я дышу. Со мной все должно быть нормально.
      Я смотрю на Мариона и стараюсь изо всех сил сконцентрироваться. Но у меня плохо получается, чертовски плохо. Он так близко. Он теплый и настоящий. Я не позволял никому прикасаться к себе уже очень давно, если не считать тех моментов, когда меня отключают от кресла и подключают к нему. Последний раз меня обнимала мать.
      Последний раз до моего лица дотрагивался зубной, когда мне было тринадцать.
      – Все в порядке? Эй? – Фокси сосредоточенно проводит руками по моим скулам, едва касаясь. И я знаю, что его пальцы не настоящие, но кончики такие теплые… – Если что-то не так, просто скажи мне об этом. Знаешь, я совсем не умею ухаживать, и все эти положенные ритуалы… Ох, черт! Наверное, я тороплюсь, но, слушай, ты сам припер сюда эту необъятную койку, и знаешь, парень, мое единственное желание сейчас – это вырвать тебя из кресла вместе со всеми твоими проводами и заниматься с тобой любовью до тех пор, пока мы не сломаем ножки у этого траходрома.
      Он говорит, говорит и говорит, но я совершенно не могу заставить себя слушать. Это похоже на гипноз. Что-то неправильное и ужасное, но я с трудом разрываю пелену, когда слышу последнюю фразу. Она пугает меня. Я наконец-то прихожу в себя окончательно и оглядываю Фокси придирчивым взглядом. Я выпрямляюсь в кресле вполне величественно, точнее, мне хочется так думать. И мне хочется думать, что мой взгляд становится тяжелым и безучастным. И что именно из-за него детектив отступает.
      – Только попробуй, – недовольно щурюсь я. – К твоему сведению, это меня прикончит.
      Чистая правда. Если он действительно вырвет меня из кресла «со всеми моими проводами», удар тока убьет меня. Отключать их нужно в строго определенной последовательности, и я колеблюсь прежде, чем сказать это, но в последний момент мне становится страшно.
      Что будет, когда Марион узнает об этом? Что он сделает с этой информацией? Риск слишком велик. Даже если я верю ему сейчас, с сожалением приходится признать, что это не стоит того, чтобы так подставляться.
      – То есть… – детектив делает еще один шаг назад и садится на ту самую кровать. Отличная кровать, почти произведение искусства. Балдахин, бархат, деревянные резные ножки… ребята старались. Мне нравится. Фокси явно выглядит пришибленным и, судя по речи, очень медленно соображает, будто его только что макнули в чан с водой, а после, не дав отдышаться, приложили по затылку чем-то тяжелым. И все же он делает свои выводы. – Ты не встаешь со своего кресла. Совсем. Тогда все эти игры и намеки… и твои послания морзянкой… и эта гребаная койка... я не понимаю... ты мог просто сказать. Ты мог…
      Он начинает тараторить, и не дает мне вставить и слова. Глаза детектива превращаются в щелочки. Не лисий прищур, а взгляд, которым можно буравить стены; улыбка сползает с лица, уголки губ опускаются. Мне страшно. За него и за себя. Могу ли я что-то сделать? Должен ли я?.. я могу рассказать ему часть правды, которая отпугнет его, но я подвергну его риску. И подвергну риску всех ребят. И себя заодно.
      Какой же я трус…
      – Нравится играть с людьми? – цедит Марион, – Нравится давать надежду, а потом сидеть на своем кибер-троне с каменным еблом и просто думать, что ты можешь поиметь кого угодно? – я морщусь. Ему не идет ругаться, определенно нет. Ему идут шляпы и тренчи, классические ботинки и галстуки. Но точно не брань. – Или тебе просто нравится смотреть, а?! Ну так я устрою тебе шоу, мальчик. Отличное шоу. Знаешь, чтобы использовать этот твой траходром, не обязательно нужны двое, я и в одного управлюсь просто отлично.
      Фокси фыркает, поднимается с постели и начинает раздеваться. Я бы и рад отвести взгляд, но я впервые вижу его вживую. И просто не могу. Все это кажется настолько мистически-важным, что на мгновение я забываю, насколько детектив раздражен. Я вспоминаю об этом лишь тогда, когда тот оборачивается и смотрит на меня в упор. У него злое лицо в этот момент, глаза все еще похожи на два дула от пистолетов. Ужасное сравнение со всех точек зрения, но мне от этого никуда не деться. В моем мозгу возникает извращенная жалость, что здесь нет камер.
      Меня зовут из Сети, но я игнорирую. Без понятия, кто это был и что ему нужно, но обычно, когда меня зовут в киберпространство, я немедленно проваливаюсь туда. По делу либо просто так. Но сейчас я не хочу.
      Все это и кошмарно, и восхитительно одновременно. И я молча смотрю на обернувшегося Мариона, не сводя с него глаз. Потому что я должен это запомнить. Раз и навсегда. Пусть даже мне очень больно.
      Лишь когда Фокси вновь отворачивается, я позволяю себе закусить нижнюю губу и сморщиться. Мне действительно, действительно больно.
      Прекрати, прекрати, прекрати, – повторяю я как мантру, не смея произнести это вслух. Мне кажется, мне отказывают голосовые связки. Я совершенно не могу доверять своему телу сейчас, так что я медленно выдыхаю один раз, другой, а затем машу перед лицом раскрытой ладонью.
      – Хватит. Остановись.
      – Я остановлюсь, если ты скажешь, зачем. Зачем ты играл со мной во все эти игры во влюбленность? Чтобы что? Проверить меня на прочность? Посмотреть, как смешно я буду лететь к тебе через весь город, скупая по пути долбанные шоколадные фигурки? И как, Ящерица, скажи мне, тебе нравится результат? Я стою тут перед тобой со спущенными штанами, как кусок идиота – тебе это нравится? Тебе хочется продолжения?
      Я не сразу понимаю, что вздрагиваю от каждого его слова и ежусь. Если бы я мог убежать, оставив здесь только кусок хвоста, то непременно бы так уже поступил. Но я не во всем Ящерица. Мне хочется ответить что-то резкое… хотя, нет, не хочется, но я должен. Я знаю об этом. Это все бесполезно со многих точек зрения, и я повторяю в который раз самому себе, что не могу подвергать опасности себя, это место, ребят, которые мне доверяют, самого Мариона… и что я калека и уродливый инвалид, который просто не достоин чего-то столь совершенного и красивого. Фокси не портят даже мои кустарные пальцы. В нем все безупречно.
      Я не хочу быть для него обузой. Я должен раз и навсегда это закончить. И ответить нет.
      – Может быть, – наконец, бросаю я, не сразу понимая, что ляпнул. Ох, господи, какой позор… Я, наконец, открываю глаза и пытаюсь спасти положение. Сжавшись, подобравшись, словно сгруппировавшийся хищник перед прыжком, я смотрю на Фокси исподлобья, с обидой, будто он виноват в моем просчете, и перехожу на шипение, выплевывая слова. – Да, я посмотрел. С меня довольно. Прочь отсюда.
      Я жду пару секунд, потому что, как мне кажется, мои Потерянные мальчики должны были догадаться и свалить, но никто и не двинулся с места. Я слышу. Так что, впервые, будучи чертовски злым на них, я срываюсь на крик:
      – Мать вашу, это касается всех! Вон!
      Потерянные мальчики недовольно шепчутся, но отступают, шурша одеждой и неловко шелестя по покрытому вековой пылью бетону. Здесь никто не потрудился сделать нормальный пол, и меня все устраивает. Разве что по ночам от него сильно тянет холодом. Я терпеливо жду, когда они все исчезнут, но детектив явно не намерен ждать, он хочет разобраться со мной и моей глупостью. Лучше бы он просто забыл…
      – Может быть? – Фокси оборачивается очень медленно, так же медленно подходит ко мне и наклоняется, почти касаясь носом. Снова. Мне нравится видеть его лицо так близко. Это здорово. Ему бы еще нервы покрепче. – Тогда почему же тебе не хочется продолжения шоу? Мы здесь одни, ты всех выгнал, так давай доведем все до логической точки? Ты унизишь меня так, как никогда и никого, и я просто уберусь отсюда ко всем чертям, поджав хвост, как раненный лис.
      Ох, Марион. Думаю, из нас двоих сейчас я гораздо больше похож на раненого лиса. Сильнее всего мне хочется сейчас, когда здесь не осталось лишних ушей, просто открыться и все обстоятельно объяснить, но мне нужно много сил, чтобы сделать подобное. И я совершенно не могу найти их, когда ты ведешь себя так…
      Детектив снова делает шаг назад и падет спиной на кровать, широко разведя руки.
      – Знаешь… ты мог бы просто сказать честно: слушай, все круто, но я прикован к креслу, и хрен его пойми, что нам с этим делать. Ты думаешь, я что, сбежал бы? Сделал бы вид, что мне плевать, и что это твои проблемы? Ты ни черта вообще обо мне не знаешь…
      А ты знаешь, куда бить, Лис. В самое болезненное. Хочешь, чтобы я поверил в это? В то, что все было бы так просто? А как же быть с тем, сколько тебе предложат денег и свобод за меня? Или тебя нечем и некем шантажировать? Или, возможно, рано или поздно ты сам устанешь от меня в своей жизни? А что если тебе просто будет наплевать, что, если ты просто лукавишь сейчас, доведенный до отчаяния?
      Я больше всего на свете хотел бы тебе поверить, но ты только злишь меня. Ты выставляешь все так, будто ты свят и чист во всем, что делаешь, а я просто играю с тобой в игры. Странно. Ты же умный. Всегда казался мне умным.
      Не представляю, насколько тебе больно, раз ты просто отключил мозг. Но и мне тоже больно. И это, пожалуй, единственное слово в моей голове.
      Часть моего сознания, особенно извращенная, хочет, чтобы ты, наконец, посмотрел на меня внимательно, чтобы заметил ногу… я даже переставляю ее – совсем немного, так, чтобы на нее падал свет. Но я знаю, что ты не видишь перед собой ничего. Я знаю, что ты просто бесишься. И что ты бесишь меня, прохаживаясь по всем моим ранам.
      Ты хоть знаешь, как это выглядит сейчас? Перед тобой сидит калека, а ты рассказываешь ему, как у вас все было бы прекрасно. Давай, беги, безногий мальчик, я разрешаю. Почему же ты не бежишь?
      Я снова ищу поддержки в Сети, чтобы собраться и все-таки доиграть. Я в ярости. Я чертовски зол, мое лицо искажает гримаса, но я все равно хочу сохранить остатки твоего достоинства. Я хочу прекратить эту сцену. Если бы я мог встать сейчас, я бы уже сделал это. Но я могу только щуриться и, судя по стуку проводов, ударяющихся о кресло, мелко дрожать.
      – Убирайся.
      – А ты вышвырни меня, как этих своих мальчиков и девочек, которые заглядывают тебе в рот.
      Фокси улыбается через силу, я вижу, как блестят его глаза, он почти плачет. Зачем тебе это упрямство, детектив? Прекрати. Отступи, пожалуйста, пока у каждого из нас есть шанс остаться в глазах другого не таким ублюдком. Правильнее всего было бы для меня сейчас отвернуться, но я просто не могу. Потому что это мое наказание, и я должен его принять.
      Сидеть и смотреть на то, что могло бы быть. Возможно, в другой жизни.
      Я никогда не задумывался о том, кто мне нравится. С кем я бы хотел быть. Я всегда смотрел на людей с медицинской точки зрения. Замечал недостатки, думал о том, что можно исправить… пока у меня не появились Потерянные мальчики, которых я почти могу назвать друзьями. Но никто из них никогда не вызывал во мне такой сильной симпатии.
      Ни с кем и никогда в жизни я не шутил про Рембо, не подначивал любовными признаниями и не пытался намекать на что-то. Я не знаю теперь и сам, зачем я делал все это. Может быть, чтобы почувствовать себя живым?
      Чтобы поверить на мгновение, что в моей жизни еще возможно что-то хорошее?
      Я не знаю, почему я решил, что это хорошее должно быть с ним. Не могу ответить себе на этот вопрос. Просто для меня это было правильным еще тогда, когда мистер Фокси был для меня лишь газетной историей.
      Наверное, даже если бы я знал, что это будет так тяжело, я бы все равно это сделал.
      Детектив ведет рукой по своему телу, вытягивается и выгибается на постели, нарочито-призывный, даже пошлый. Я понимаю, что это дешевый спектакль, не более, но не могу заставить себя отвести взгляд и даже моргнуть. Я делаю это только по редкой необходимости, когда глаза начинают болеть.
      Марион сжимает в ладони свой репродуктивный орган через ткань болтающихся на бедрах темных джинсов. Хотя «репродуктивный орган» звучит уж слишком официально. Интересно, какое слово использует он сам?..
      Глупо, конечно, но я думаю о том, что ему не идут джинсы. Частные сыщики должны ходить в костюме-тройке… ну, мне так кажется.
      Его ладонь скользит под одежду, он стягивает джинсы и белье ниже, и я понимаю, что краснею. Уродливыми пятнами, как умею только я. На мое счастье, детектив полностью сосредоточен на мастурбации, и закрывает глаза. Он закусывает губу, и если бы не мученическое выражение на лице, я бы решил, что это от удовольствия. Я не слишком хорошо считываю эмоции.
      Сцена выглядит очень важной, но я не могу ничего сказать. Если бы это не было уродливой издевкой, полагаю, мое тело бы отреагировало, но все, что сейчас делает Фокси, слишком пропитано злобой и горечью. Едва ли нормальный человек в состоянии возбудиться от такого.
      И все же это зрелище прекрасно. Потому что прекрасен он. Даже выплевывающий задушенным полушепотом грязные слова… они его не портят.
      – Ты ведь любишь наблюдать за мной, Ящерица? Подсматривал за мной, когда я дрочил в душе? – я должен быть смущен, ведь меня поймали с поличным, но мне совершенно не стыдно. Это как наблюдать за статуями в музее. Ничего предосудительного. – Представлял твои блядкие искусанные губы и кончал так, будто это я не в кулак себе передернул, а ты мне отсосал и вылизал меня всего. Только знаешь, в моих фантазиях у тебя лицо было как-то попроще. Ты улыбался. Тебе было не наплевать. Ты не играл в чувства. Ты даже говорил что-то о том, что любишь меня... как этот истеричный Верлен любил своего депрессивного Рембо… размечтался… глупая-глупая лиса…
      Я не знаю, что сказать на всю эту тираду. Что у него прекрасная фантазия? Что он не понимает, о чем говорит? Что я рад был бы сделать это… наверное. Если бы мог. Но восхитительный детектив Фокси, который на запах распознает преступников, совершенно не в состоянии учуять, что я примерно на четверть состою из железа. А у меня не хватит самообладания, чтобы рассказать об этом.
      Сейчас я уже не думаю о том, что подставлю этим всех. Я думаю лишь о том, что я просто не могу этого сделать. Это как исповедь, только гораздо страшнее. Я все-таки отвожу взгляд, ловлю точку в пространстве где-то на стене перед собой и продолжаю молчать.
      Марион вскакивает с постели, смахивает непрошенные слезы и начинает одеваться – судорожно, торопливо, истерично, путаясь в пуговицах и шнурках ботинок, но я продолжаю сидеть молча. Детектив уходит, так ничего не добавив, кажется, понимая, что ответа от меня он уже не дождется.
      Я закрываю глаза и ничего не делаю, пока в убежище не воцарится полная тишина. До тех пор, пока он на моей территории, мне совершенно не хочется даже смотреть. Лишь когда он покидает завод, я проверяю чистоту улиц по камерам наблюдения, и тихо отвечаю фантому Фокси, оставшемуся в помещении:
      – Я люблю тебя как депрессивный Рембо любил истеричного Верлена. Я спасаю тебя также, как он пытался спасти его от Моте. Но кажется, мы оба облажались…
      Я знаю, что я выгнал их, но я также знаю, что среди всех них есть та, которая иногда лучше меня понимает, что я хочу сказать. Я не проверяю, где Санни, но я знаю, что она придет вовремя. Так что я просто расслабляюсь и, наконец, позволяю боли течь сквозь меня, по моим венам, захлестывать и терзать… я тихо вою и плачу, не в силах остановиться, и информация, которая поступает в мой мозг из Сети, совершенно не имеет значения. Она оседает где-то, и я надеюсь, что потом смогу ее обработать.
      Я чувствую себя так, будто только что хакер Ящерица умер. Окончательно. Внутри меня не остается ничего, кроме обреченности, потому что это похоже на конец. Я действительно хотел оставить все шуткой. И я действительно был бы рад этому шоу… если бы оно не было таким нарочитым.
      Господи, почему я такое дерьмо? Почему этот город насквозь пропитан ядом и горечью, настолько, что два человека просто не могут друг другу открыться? В простых и понятных вещах… Возможно, Фокси прав: не случилось бы ничего плохого, если бы я сказал, но он не дал мне собраться с силами. Я просто был слишком ошарашен для такого ответственного шага.
      Но я тоже не дал ему шанса. Потому что не мог его дать. Не должен был. Это не кончится ничем хорошим, господи, я же знаю об этом!.. но почему мне так больно?
      Когда Санни возвращается в логово, мои щеки намертво стянули засохшие соленые дорожки. Я уже больше не плачу, но мне тяжело говорить: из-за сорванного горла и стянутой кожи. Хорошо бы умыться, но у меня нет на это сил. Я прошу отсоединить меня от компьютера, чего она никогда не делала, так что приходится терпеливо объяснять необходимый порядок. А также прошу передать всем, чтобы возвращались послезавтра. И не раньше. Санни молчит, но я вижу по ее лицу, что она недовольна.
      Когда меня вновь оставляют одного, я медленно поднимаюсь из кресла. Это больно. Каждый раз больно из-за огромного уродливого куска металла, с трудом имитирующего ногу, ее кровеносную систему, мышцы, суставы… если бы я мог ее заменить – я бы уже давно это сделал. Но у меня слишком грязные раны, мне нужно хорошее медицинское оборудование и полная стерильность. А еще просто огромное количество медикаментов, чтобы быть в сознании и кромсать себя. Нога – это чертовски неудобно, бедро не развернешь так, чтобы видеть рану полностью. К тому же, у меня довольно плохая свертываемость крови. Минусов масса, даже если бы я создал первоклассный протез до середины бедра или даже выше.
      Так что приходится терпеть. Место стыка стабильно ноет, да и вся конструкция причиняет боль. Наверное, я плохо подобрал длину, потому что меня всякий раз перекашивает, когда я наступаю на искусственную ногу. Но никто не знает об этом. Никто, кроме Мэри. Еще Санни, кажется, догадывается. Она слишком внимательно смотрит на мою левую ногу каждый раз. Но я не спрашиваю. Не хочу знать.
      Хромая, я медленно иду к кровати и, шатаясь, сдергиваю с нее покрывало, на котором лежал Фокси. Это похоже на мазохизм, но теперь это мой трофей. Я попрошу ребят разобрать эту бандуру послезавтра, но покрывало останется со мной. Навсегда. Я ухожу в свою комнату, вход в которую спрятан проводами и камуфлирующей тканью. О ней сейчас знает только Санни, она помогала оборудовать ее и втайне привозит мне продукты. Остальные ребята думают, что я и правда питаюсь от розетки. И что я сплю в кресле. Не нужно их разочаровывать глупой правдой.
      Я ложусь на узкую койку, напоминающую то ли о тюрьмах, то ли о летних лагерях, – я не уверен, я не был ни в одном из этих мест. Просто мне так кажется. Сворачиваю покрывало, комкаю его и прижимаюсь лицом к тому месту, где остался запах моего детектива. Наверное, я должен быть брезгливым, но мне нравится. Я вдыхаю и чувствую, как на глаза опять наворачиваются слезы. Ох, к черту все.
      Наконец, я даю себе волю, плачу, прижимаясь к покрывалу, и вою в голос, пользуясь тем, что ткань глушит почти все звуки. Я не знаю, сколько проходит времени прежде, чем я успокаиваюсь, но и тогда я не встаю с кровати. Меня нет. Хватит.
      Я не проверяю новости, не слежу за Потерянными мальчиками и не хочу знать, где находится Фокси. Я прихожу в себя лишь тогда, когда, как мне кажется, должно наступить то самое «послезавтра», встаю и все-таки сажусь в кресло. В нем я, наконец, умудряюсь задремать, но меня будят мои ребята. Я прошу подключить меня, и, видя мое состояние, никто даже не пытается перечить. Видимо, хватило того раза, когда я сорвался. Впервые в жизни. Как стыдно… Погрузившись в киберпространство, я первым делом проверяю, в порядке ли Марион. Каким бы он ни был, что бы он не сделал мне, я не смогу простить себя, если с ним что-то случится. Никогда.