Наруто...

Annisokay – life cycles

Спустя некоторое время после возвращения, Наруто помогает мне уговорить Пятую, и теперь я вот уже несколько недель выполняю миссии. Периодически даже, одна. Сегодня как раз вернулась с очередной. Отчитавшись перед Хокаге, развеиваю призыв Момо и отправляюсь домой – хочется отмыться от дорожной пыли, чужих, липких запахов и упасть в мягкую кровать. Прямо лицом в подушку. Вот только подушка будет гораздо, гораздо позже – есть пара дел в деревне, после чего сразу же на небольшое задание. Но как только разделаюсь с ним – подушка, определённо. А сейчас достаточно будет смыть всю грязь и переодеться. Мало что осталось от Конохи после нападения Пейна, но мне повезло – дом уцелел, хотя и всё остальное уже почти отстроили заново. Я впервые увидела деревню с другой стороны. В то время, когда кому-то негде было спать, чьи-то магазины и закусочные были разрушены – люди сплотились. Подставили друг другу плечо, помогли отстроить заново и дали ночлег. Скажу больше – никто не бежал в ужасе, когда помощь предлагала я. Детский дом, который я помогала восстанавливать, до сих пор присылает мне приглашения на спектакли, что ставит мелюзга. Хината даже уговорила меня пару раз сходить на них, и, что самое удивительное, – дети действительно радовались мне. Кажется, даже назвали сестрицей. Сестрица Саске. Итачи рыдал бы от смеха, услышь он подобное. Я с детства была весьма своенравной и, наверное, высокомерной. Поэтому для меня и собственное поведение в новинку. В частности, понравилось делать подарки детям, абсолютно любые: от книг и одежды до обычной прогулки. Но иногда они просят меня читать, когда прихожу. И есть двойняшки – мальчик и девочка, – которые просят что-нибудь спеть. Их, кажется, абсолютно не волнует, сколько бы я ни объясняла, что не знаю ни одной песни и не умею петь, – всё равно застенчиво просят об этом. Они напоминают мне Узумаки – не наседают, но и не принимают отказов. Боюсь, придётся учить песни. Наскоро перекусив дома, принимаю душ – очень долгий душ, – и направляюсь к шкафу. Я упорно продолжаю носить брюки и рубашку даже в повседневной жизни, но в последнее время и Какаши, и Хината едва ли не в один голос говорят, что раз я – девушка, да ещё и симпатичная, то пора бы носить что-то более подходящее. Поэтому сейчас страдальчески пялюсь на содержимое шкафа и пытаюсь себя уговорить хотя бы примерить то, что подарила Хината. Меня сбивает с толку её доброжелательность – она на самом деле тянется ко мне и с радостью общается. Она не такая мямля, какой считала её раньше, но всё же очень тихая. Хотя, это не мешает ей всеми правдами и неправдами вытаскивать меня из дома на прогулку, тренировку, совместный поход за продуктами или одеждой. Впрочем, здесь ей иногда помогает старший брат, который, кажется, перестал злиться на меня так сильно за ту выходку с чакрой. Вздохнув, наугад запускаю руку в недра шкафа и выуживаю оттуда вещь с максимально идиотским названием «сарафан». Он весь белый и весьма простой, за исключением довольно крупной вышивки моего клана на лопатках. Надеваю его и рассматриваю себя в зеркале: платье доходит мне до колен, юбка широкая, зато верхняя часть напоминает майку с квадратным вырезом и полностью облегает талию и грудь. Вздох вырывается сам собой. Ладно, когда-то придётся начинать. Лучше же в шестнадцать, чем в сорок, да? Чтобы не успеть передумать, закрываю шкаф, расчёсываю волосы и оставляю их свободно рассыпанными по плечам, как делала мама – она выглядела безумно красиво, когда вот так распускала волосы. По пути к месту назначения захожу за баклажанами, пастой, грибами и зеленью. Продавец помогает мне выбрать продукты, попутно рассказывая про «сынишку и дочурку», на что я вежливо улыбаюсь, хотя и не понимаю, зачем мне столько информации о незнакомых людях. Чёртов Узумаки, чтоб его. Закончив с покупками, довольно быстро дохожу до нужного дома, но, прежде чем постучать в дверь, почему-то решаю осмотреться. Вокруг так тихо – только шелест листьев и взмахи крыльев птиц, издали слышится шум реки. Не так далеко от центра деревни, но и не близко. Наверное, здесь очень спокойно жить. Закрываю глаза, подставляя лицо солнцу и лёгкому ветру. Удивительно, сколько всего вокруг. И всё это я пропустила, пока гонялась за своей ненавистью? Хотя, может, даже и больше. — Здравствуй, Саске. Оборачиваюсь, лениво приоткрывая один глаз, и вижу в одном из окон лицо Какаши. Он облокотился на подоконник и улыбается мне: — Гуляешь? — Здравствуй, — отзываюсь и подхожу ближе. — Не совсем. Я к тебе. Какаши поднимает бровь, но особо удивленным не выглядит. Скорее всего, просто потому, что сам напоминает того, кто куда-то собирается. Предполагаю, что учитель намеревался навестить меня, ощутив чакру в деревне. Однако когда задаю этот вопрос во время совместной готовки, Копирующий ловко переводит тему на выращивание правильных баклажанов. Понятия не имею, как у него вся эта дурь помещается в голове, но не могу не признать, что весьма полезный способ запудривания мозгов. Лекция длится всё время готовки, еди́м мы молча, так что, в итоге, мой вопрос так и остаётся без ответа. Вероятно, он, и вправду, собирался проведать меня. После еды, мы вместе убираем со стола и моем посуду, после чего Какаши предлагает устроить чаепитие на заднем дворе. Я ничего плохого в этом не вижу, поэтому соглашаюсь. Встаёт вопрос о том, с чем будем пить чай… и снова берёмся за готовку. Решено было сделать бисквит «Кастелла», но, когда мы засунули его в духовку, решаем занять руки приготовлением моти. И снова меня радуют лекцией – и о моти, и о бисквите. Теперь я знаю, что и из какой страны пришло, но отчаянно не понимаю, нахрена мне столько бесполезной информации. Возможно, Какаши решил передать мне свой дар отвлечения врага всякой хренью, в частности – о готовке. Будем надеяться, что всё именно так, иначе я начну беспокоиться о его душевном равновесии и общем благополучии. Хотя, даже если оно и пошатнулось, его винить будет не за что – столько лет нахождения между Харуно и Узумаки даже меня бы свели с ума. Глядишь, тоже бы баклажанами занялась. Продолжая лепить сладости, бросаю взгляд на мужчину. Почему-то сейчас в голову приходит мысль о том, что я совсем его не знаю, а ведь он мой первый учитель и более того – наставник. Это как-то само собой получилось, но факт остаётся фактом. Он даже напоминает мне Итачи – в нём чувствуется то же желание помочь и оградить. Неосознанно чуть наклоняю голову в бок, продолжая смотреть на увлечённого лепкой и сборкой десерта Какаши. Но мы ведь никто друг другу, он не должен себя так вести. Не должен проявлять внимание, сочувствие – я же столько раз разочаровывала его, ранила. Да даже сражалась с ним. И всё же, он продолжает заботиться и оберегать. Видимо, почувствовав взгляд на себе, Какаши поднимает голову и заглядывает мне в глаза. Какое-то время мы так вот и сидим, не отрывая взглядов. Затем он возвращается к собиранию десерта, тихо проронив: — Когда ты вот так смотришь, я начинаю думать, что в твоей голове рождается очередной план. Поднимаю в удивлении бровь и кладу на тарелку последнюю шпажку с моти: — План чего? — Да чего угодно, — тепло усмехается он, а я поднимаюсь и иду мыть руки и проверять бисквит. — Но готовлюсь к самому безумному. — Ну, — беру прихватки и принимаюсь вытаскивать противень из духовки. — Ты тоже тот ещё сюрприз. Может, ты так относишься ко мне, потому что напоминаю тебе тебя же? — Почему ты исключаешь вариант того, что к тебе могут относиться хорошо, потому что ты – это ты? Представления не имею, как удаётся удержаться от гомерического хохота. Даже и не знаю, с какого из моих достоинств начать: надменность, заносчивость, нетерпимость, импульсивность? Вместо этого просто вздыхаю: — Бисквит готов. Вот и поговорили. Прекрасно, Саске, твои навыки общения превосходят тугодумие Наруто раза в четыре, как минимум. Само чаепитие проходит в полном молчании. Отчасти из-за моих шедевральных коммуникационных способностей, но ещё и сладости поспособствовали – мы съедаем всё до последней крошки. Когда с горем пополам убираем всё за собой и падаем на траву во дворе, глядя на облака, я предпринимаю ещё одну попытку поговорить. — Какаши. — М? Отлично, Учиха, а теперь не просри возможность, аккуратно и спокойно попроси его о помощи. — Мне нужна твоя помощь в тренировках. — Вот как? — Да, — выдыхаю. Так, пока всё идёт вполне себе неплохо. Так держать, Учиха. — И в чём заключается моя помощь? Я, как могу, объясняю ему, что мне не хватает опыта в рукопашном бою и что необходимо освоить тайдзюцу. Объясняю долго и не совсем понятно, но он терпеливо слушает меня. Какое-то время молчит и обдумывает всё услышанное. Ввиду своей учиховской природы, ненавижу ждать или пребывать в неизвестности, поэтому эти несколько минут становятся для меня самой настоящей пыткой. И в тот момент, когда уже почти готова взорваться от негодования, он всё так же тихо отзывается: — Я согласен, но при условии, что ты ответишь на мой вопрос. Я согласилась бы в этот момент на что угодно, так что торопливо переспрашиваю: — Что за вопрос? Он едва заметно улыбается уголком губ, но спрашивает: — Почему ты просишь именно меня? У Гая или Ли намного больше опыта в тайдзюцу, чем у меня. Фыркаю, затем вздыхаю: — Ты знаешь меня лучше всех остальных. Ты можешь заставить меня работать так, как нужно, не ведёшься на провокации и тебя практически невозможно обдурить, — отворачиваюсь в сторону и медленно касаюсь пальцем каждого лепестка цветка, что был ближе всех. — И я тебе верю. — Но не доверяешь, — добавляет он. Непроизвольно морщу нос: — С доверием у меня в принципе проблемы, если помнишь. — А ещё с честностью, — кивает Копирующий. Хмурюсь и поворачиваюсь к нему, окидывая лицо непонимающим взглядом. В ответ получаю ухмылку: — Ты сказала не всё, что хотела. Отчаянно стараясь подавить в себе желание ударить смеющегося Хатаке, снова отворачиваюсь, переключая внимание на цветок. Он простой, но цвет очень красивый – почти как Его глаза, только светлее. — Это немофила. Вновь оборачиваюсь на голос Какаши. Он поднимается на локтях, наблюдая, как я рассматриваю цветы. — Отец как-то раз принёс их домой на мамину годовщину, а потом я посадил их здесь. Вопрос срывается с губ раньше, чем осознаю его: — Зачем? Хатаке улыбается, продолжая смотреть на цветы: — Мама любила их – так сказал отец. Пусть я её никогда не видел, но люблю, и, думаю, ей было бы приятно видеть их здесь. Лицо само собой вытягивается в удивлении, и я поражённо смотрю на собеседника, хлопая ресницами. Зачем делать то, что умерший человек никогда не узнает и не увидит? Какой в этом смысл? — Мы, порой, очень странно ведём себя из-за тех, кто дорог нам, Саске, — он переводит взгляд на меня. — Я не могу точно сказать, почему отношусь к тебе иначе, чем к остальным, но точно не потому, что ты напоминаешь меня, — Копирующий ложится обратно и снова разглядывает небо. — Я не испытываю к тебе жалости в том смысле, который ты вкладываешь в это слово. — А какой ещё можно смысл в него вложить? — тут же фыркаю в ответ. — Я хочу, чтобы ты не узнала того, через что прошёл я. А когда с тобой происходит что-то более плохое, чем происходило со мной, то, — он чуть хмурится и тяжело вздыхает. — Я начинаю корить себя за то, что не помог тебе, что меня не было рядом, когда был нужен. — Ты не обязан это чувствовать и думать о таком. Я тебе никто. — Наверное. Но сути это не меняет. Кроме того, это работает и в обратную сторону – когда мне удаётся уберечь тебя от чего-то, то становится легче и спокойнее. Резко сажусь и впиваюсь злым взглядом в его спокойный: — Ты не обязан! Мне ничего не нужно! А Какаши просто тихо выдыхает, садится. И опускает маску. Пользуясь моим замешательством, продолжает: — Чтобы заботиться о человеке, не обязательно иметь с ним кровное родство. Порой, духовная связь бывает крепче, чем кровная, тебе ли об этом не знать, — он улыбается и снова надевает маску. — Мне не обязательно быть твоим отцом или братом, чтобы хотеть защитить тебя или научить чему-то. Я отворачиваюсь. Он открылся мне, совсем немного, но так внезапно, что теперь не знаю, как реагировать на это всё. Кроме того, кажется, он даже не боится открыться мне, да ещё и говорит всё то, о чём я хотела знать. В памяти внезапно всплывают слова Наруто: «Не все боятся и злятся на тебя, Саске». Может быть, он прав? Если так, то стоит попробовать. — Мне, — искоса бросаю взгляд на Какаши. — Мне было… страшно узнать, что ты был мёртв. Он удивлённо смотрит на меня, но есть что-то ещё в его выражении лица, что я никак не могу разобрать. Но всё же он отвечает: — Значит, мне придётся быть немного осторожнее, чтобы больше не пугать тебя. Мне остаётся только надменно и негодующе фыркнуть: — Будь любезен. И, кажется, я впервые слышу, как искренне и громко смеётся Копирующий Ниндзя Конохи.