(не) отпускай

Летнее солнце беспощадно палило, жарой распаляя лёгкие и не давая проходу спасительной тени; повсюду раздавался протяжный рокот цикад. Чидори не переносила жару и не любила лето, которое так восхваляли её одноклассники. Ей не нравилось вечное чувство липкости по всему телу и прикатившей к голове крови, отчего та казалась потяжелевшей на добрые килограммы. Каждое лето выкрашивало её медно-рыжие волосы в более огненный, как разгоревшееся пламя, цвет; рыжие веснушки, ещё не сошедшие весны, сливались с этой яркостью, что нравилась маме, но не одобрялась самой Чидори. Она поскорее спешила домой в такие жаркие дни, дабы охладиться душем и лежащим в морозилке мороженым. Её дом находился за школой, и Такаширо всегда радовалась тому, что ей не приходилось ехать с другого квартала, как это делали многие одноклассники, но она все равно приходила в класс обычно раньше всех и своей назойливой пунктуальностью бесила всех. Заворачивая за школу, девочка заметила небольшое скопление знакомых ей ребят из параллельных классов и пару из своего, которые, столпившись в кружок, издевательски над чем-то улюлюкали и громко хохотали. С малых лет она усвоила, что лучше не стоит наживать себе лишних проблем в отношениях с окружающими, костей не соберёшь после разборок. Проще быть послушной — без возражений делать то, что просит мама, даже если это не нравится; беспрекословно слушать учителя; безотказно протягивать руку помощи в тот момент, когда просят. Проще быть паинькой — не встревать никуда, не ссориться и не делать ничего плохого. И такие простые для девочки правила стали чем-то вроде завета, которому нужно подчиниться, иначе всегда случится что-то плохое, что-то такое невообразимо плохое, причиняющее боль. И она бы привычно не обратила на это никакого внимания и пошла мимо, чтоб никто её, незаметную и серую, не углядел ни одном глазком. Но до её чуткого слуха донеслись хлёсткие звоны ударов, после — грохочущий в ушах гогот, снова удары, шарканье по сухой и пыльной земле, глухой шум от падения кого-то на плотную траву. Обострённое чувство справедливости заполнило тонкую фигурку девочки до самых берегов, угрожая затоплением. И та подбежала к смеющейся толпе и протиснулась сквозь толкавшихся детей. Пока она проходила, кто-то всё же углядел её и моментально закричал, и в голосе его Чидори узнавала явное презрение. — Стукачка пришла, стукачка пришла, уходим! Лица, так увлечённо наблюдавшие за происходящим внутри кружка, повернулись на неё, и девочка сейчас отдала бы всё на свете, чтоб провалиться в землю от неприкрытого страха. Она ещё стояла где-то посередине и не видела ничего дальше; одноклассники и незнакомцы из параллели начали собираться уже вокруг неё. Не прошло и пары минут, как дрожащая Чидори, в мыслях ругающая себя за такой смертельный порыв смелости, оказалась в самом центре, и все остальные, стоящие в нескольких метрах от неё, будто смотрели на неё сверху вниз, как на какую-то ничтожную букашку. Была одна маленькая осечка, внезапно вылезшая из её заветов послушания, сперва такая непримечательная на вид, но позже разразившаяся в целый ворох непонятных и обидных событий. Быть послушной — значит говорить то, что от тебя потребуют. Правду. Самую некрасивую и запрещённую правду, за раскрытие которой придётся поплатиться своей репутацией «хорошей девочки». Выбалтывать учителю все те злоумышленные действия одноклассников на глазах у всего класса. Отчеканить каждое слово и медленно сесть в полной тишине. На следующий день вдруг почувствовать себя зажатой, тонущей среди бушующего моря ненависти и презрения со стороны всех. Они не высказывали в открытую что-либо при учителе, но показывали ей всё своё отвращение к ней действиями — опрокидывали её красивенькую коробочку с бэнто, размазывая ботинком упавшее содержимое по полу, чтоб потом ей пришлось всё это вытирать; ставили подножки и, прикрывая ротики ладошками, тихохонько хихикали, поглядывая на её коленки в ссадинах. И прочее, прочее, прочее. Чидори держалась, ища помощи у учителя, но того это, похоже, совсем не волновало. «Ваши проблемы, Такаширо-сан», — не смотря на неё, равнодушно отвечал он. Она не могла не рассказать матери, откуда появились ушибы на коленках и почему она прячет от неё глаза. Чидори перевели в другой класс, но пронёсшийся слух не оставил её в покое, потому никто не принял её там, никто ни разу не подошёл и не заговорил с ней, словно не существовало её такой — предательницы и стукачки, желавшей, по их мнению, подлизаться всеми способами к учителям. Сейчас, боязливо сдвинув коленки, Чидори ожидала от них чего-то безумного, страшного. Она чувствовала исходившее от них напряжение, которое оплетало её поперёк, не давая глотнуть воздуха. Думала, что все вот-вот накинутся на неё, точно дикие звери, и разорвут в клочья. Она держа ухо востро и уловила, как шёпот перебегал от одного человека к другим, все не сводили с неё глаз. В них Такаширо видела, что всё её считали за неприятнейшую на свете личность и даже жалели за эту уродливую ничтожность. Жалели, что она на самом деле такая слабачка, что только может стукачить и ничего больше. — Что, снова всё разболтаешь, стукачка? — язвительный гомон голосов выстреливал то тут, то там, кружа её в этом жутком хороводе. Чидори боялась шелохнуться — ей бешено представлялось, что понадобится всего-навсего крохотная искра, чтоб воспламенить их всех. Чидори молчала, и в этом была вся её простая до святости и глупости суть. Дети ещё раз зло хохотнули напоследок и стали расходиться. Девочка неспешно выдохнула всё, что так резво шевелилось в груди, выталкивая наружу сердце. В глазах стояли крапины ненавистных ей слёз. Опомнившись, она обернулась назад и обнаружила мотив того, из-за чего все тут столпились. Забитый мальчишка, не шевелясь, лежал на земле и так озадаченно и изумленно таращился на неё, отчего девочка покраснела и полностью пришла в себя. На лице мальчика не осталось ничего живого — синяки везде, у глаз и лба, кровь из носа, губы, запачканные в пыли, и в каплях крови волосы, выбившаяся и где-то порванная одежда. Но взгляд его никак не говорил о том, что ещё мгновение назад его избивала целая толпа. Он не ныл, не стенал от боли, а только, не отрываясь, глядел на неё — взъерошенную, выпрямившуюся, нервную и запуганную. Над их головами свистел ветер, солнце палило меньше, одаривая спасающей тенью. Такаширо незамедлительно подошла к нему, присела на корточках и осмотрела все его синяки, раны и ушибы, которых было не перечесть. Она помогла ему осторожно присесть, и мальчик внимательно наблюдал за девичьими пальцами, скользящими по его заплывшей синяками коже. — Прости, что не вступилась и не помогла раньше, — пролепетала второпях девочка. Её глаза виновато опустились. Его странного цвета волнистые волосы — где-то белые-белые, почти седые, а где-то тёмно-каштановые — чудились ей прозрачными в переливающемся свете начавшегося заката. Она протянула ему руку и полюбопытствовала: — Как тебя зовут? Мальчишка отчего-то выждал минуту, словно данный вопрос застиг его врасплох, и ответил, вглядываясь то, как молочного оттенка пальцы, с аккуратненько подстриженными ногтями, высвободили его оцарапанную руку. — Кацухира Агата, — произнёс он. Чидори так хотелось помочь ему; она чувствовала слишком знакомую для неё боль угнетения, пренебрежения и отчуждённости, которую она во всей полноте ощутила на себе и не желала никому познать. Она не стала спрашивать, почему и как над ним издевались; она понимала это и переживала всё внутри себя, как свою собственную боль, оттого чудаковатый мальчик казался ей близким, он внушал доверие, успокаивающее душу. Она снова взяла его за руку и отрывистым голоском предложила пойти к ней, чтоб перевязать ранки и очистить их от грязи. Кацухира кивнул на сие предложение и, не отставая, следовал за девочкой и наблюдал, как солнечные блики прыгали в её мельтешащих перед его носом волосах. Только пройдя несколько улиц так — сжимая в своей руке чью-то чужую небольшую ладошку — Чидори, опешив, осознала, что делает, и залилась краской. Такаширо до самого дома не поворачивалась к нему, тупо рассматривая асфальт под ногами. Придя в небольшую квартирку, она набрала из аптечки всё нужное и начала перевязывать усевшегося на диванчки Агату; он озирался по сторонам и остановил свой увлечённый взгляд на сосредоточенной Чидори, что бережно смазывала и перевязывала бинтами его «боевые ранения». — Я так и не спросил твоего имени, — неожиданно сказал он, подмечая, как длинные ресницы добродушной девочки, как медная проволока, блестели в редких солнечных лучах, освещавших комнату. Та остановилась, не поднимая взгляда, и моментально ответила, открывая и закупоривая всякие баночки и бутыльки: — Ч-Чидори, Чидори Такаширо, — промямлила девочка и смутилась. И поругала за такую зажатость. Бесцветная жидкость закапала по ранкам, и Чидори заботливо поинтересовалась, едва дотрагиваясь пальчиками вокруг ранки: — Тебе не больно? Тот в ответ покачал головой. — Я не чувствую боли, — просто ответил Кацухира, встревоженный этой деталью, почему от такого ему должно быть больно. Чидори пораскинула головой — может, болевой шок, или же заживляющая перекись и другие мази сделали своё дело. Через пару минут она закончила все процедуры и, как гостеприимная хозяйка, заварила своему гостю чай. Разлив бодрящий напиток по чашкам, откуда стали разноситься пряные запахи, витиеватым паром заполняя пространство, Чидори уличила себя в любопытном рассматривании Агаты и непременно одёрнула. Она облегчённо вздохнула, почувствовав усталость, и всё-таки спросила, тихо-тихо, немного робко и нерешительно: — Почему они такое сделали с тобой? Мальчик осматривал полочки на кухне, наблюдал, как последние лучи солнца оставляли мутные мазки на фарфоровом сервизе, и, услышав вопрос, он невозмутимо сказал, помешивая ложкой растворявшийся сахар: — Им не понравилось моё безразличие к их насмешкам по поводу того, что я новенький. Она протянула ему баночку с мёдом и вздрогнула, когда, не успев убрать руку, резко и невесомо ощутила, как его бледные пальцы с сильно виднеющимися косточками незаметно коснулись её ладони, дотягиваясь до баночки. Чидори громко выдохнула и отвернулась. Агата, видимо, ничего не приметил в этом нелепом прикосновении и положил себе ложечку мёда. — Так ты новенький? — слегка застенчиво начала она, посматривая искоса на его задумчивое выражение лица, и находила в этом нечто завораживающее. — Вот, значит, почему я тебя здесь раньше не встречала… Кацухира рассказал ей, что недавно приехал сюда и перевёлся в эту школу, а его одноклассники узнали о его богатых родителях и клянчили у него деньги. Чидори возмущённо запротестовала: «Нужно обязательно сказать им об этом!» Она понимала Агату, видела в нём друга по несчастью и не хотела, чтоб так продолжалось и дальше. Тот возразил ей, что родителей его никогда не бывает дома, они всегда заняты и с ним почти не общаются, редко заявляясь в дом. Солнце плавно уходило за горизонт, покрывая нежно-розовым закатом небо; вечерело. Чидори совершенно не заметила, как прошло столько времени и как за незатейливым разговором с этим тихим мальчиком она прониклась к нему. Узнав, что Агата живёт в следующей квартире от неё, она даже его за это пожурила, а в душе дико тому радовалась. Тот на прощание поблагодарил её за всё, мелко улыбнувшись и пожав руку, и ушёл к себе. Девочка ещё долго стояла, глядела ему вслед, смотрела, как за ним закрылась дверь, и чему-то довольно улыбалась. Чидори, не дожидаясь прихода матери, легла в кровать с необыкновенным и томительным чувством тепла, усталости и удовлетворения. И прежний мир до встречи с ним оставил её — он был таким далёким и пустячным, совсем чепуховым, что она стала забывать о нём, больше расплываясь в восторженном послевкусии от нового знакомства. *** Чидори не успела понять, как она сблизилась с этим чудным и приятным в общении мальчишкой. Пускай он все ещё был не особо настроен на продолжительные разговоры, ей нравилось находиться с ним, да и он сам, в отличие от остальных, не отталкивал её. Кацухира мало говорил о себе, поэтому девочка решила не затрагивать эту тему, видя, как ему трудно давались некоторые вопросы о личной жизни и прошлом, что так её отчего-то интересовало. Он был нерешительным и часто застывал в тишине, размышляя над её словами; и в такие моменты он казался ей особенно странным, но оттого чарующим и милым. Они учились в параллельных классах, оба были изгоями. Во время обедов она предложила ему выходить на крышу, куда никто обычно не приходил, кроме старшеклассников, которым на мелких было начхать. Свежесть, гуляющий ветер в ушах и мерно и незатейливо плывущие облака составляли полную картину их коротких, таких долгожданных для неё встреч в школе, где она могла спокойно и глубоко вдохнуть грудью нагретый воздух и никого не бояться. Зная про положение в семье Агаты, Чидори стала ему готовить обеды и делала она их с особой тщательностью и заботой, увлечённо спрашивая про его вкусы и принося ежедневно что-то другое, вкусное и сытное. Кацухира, рассматривая перистые узоры облаков, говорил ей, что она вкусно и отлично готовит, чем смущал и так краснеющую Чидори, от неловкости сплетавшую в замок пальцы. Такаширо редко видела его улыбку и нечасто слышала его смех. И каждый раз при виде слабой полуулыбки и при звучании тихого, мелодичного смеха она замирала, удивлённая и очарованная, на секунды, и против её воли на лице красовалась светлая улыбка, и Чидори вовсе не помнила, когда она улыбалась так последний раз до него. Девочка старалась отложить в памяти всё — ямочки у рта, когда он смеялся над чем-то; блики-огоньки в серых зрачках; приподнятые уголки губ; сведённые брови и упавшую на лоб чёлку. Она резво соображала, блаженно вспоминая его смеющееся лицо: как он может улыбаться настолько ярко, пускай совсем-совсем редко, но так красиво, и это почему-то так сильно и твёрдо западает ей в душу, отпечатываясь в подсознании самыми приятными воспоминаниями? Она ценила его слова, его обращения к ней, его благодарности и мечтала их всех спрятать в шкатулку или в золотой сундучок, как что-то необыкновенно дорогое, сокровенное и близкое сердцу. Кацухира не считал её за жалкую слабачку, не помыкал ею и помогал порой в трудные минуты, когда девочка находилась в грустном и поникшем расположении духа. Крохотные лоскутки проявления его доброты зашивали её раненую душу, вылечивая её этим. Чидори не приметила, как привязалась к нему, чудаку с пепельными глазами, в которых иногда, но всё же вспыхивали живые и мерцающие искорки, показывавшие то, какая добрая у него душа. И ей становилось душно, уютно и сладостно от осознания того, что она одна видит его таким и знает. Чидори прятала, берегла эти потаённые моменты в самых закрытых и непроходимых чащобах, ставя на защиту своего внутреннего стража сердца. Она начала его звать «Каччон». И в этом тоже для неё была некая сокровенность, тайна. Часто на её губах теперь свиристел именно такой вариант имени Агаты; тот вовсе этому не противился. «Спокойной ночи, Каччон», — неслышно произносила она, ложась спать, и в умилённом восторге закрывала глаза. По вечерам они выходили на балкон и вели бессмысленный и беззаботный разговор обо всём, что вспомнится; Чидори не слышала себя, а прислушивалась к неторопливому и кроткому голосу мальчика, запоминая каждую ноту переливчатого звучания. Ветерок трепал его волосы, расслаблял усталые глаза. Внутри девочки будто загоралась сотня лампочек, растопляя по всем клеточкам тепло, тягуче переплывающее по венам, как патока. Чидори незаметно для себя робела и топталась мягкими тапочками на месте; Кацухира непонятливо озирался на неё такую — растрёпанную, домашнюю, с распущенными волосами, волнами спадавшими ей на плечи, с лёгким румянцем на щеках и трепетом во взгляде. Даже в те мгновения, когда молчание повисало между ними, Чидори научилась ценить и эти протяжные секунды, весело и светло поглядывая на задумчивого мальчика. Она была неповторимо счастлива, ведь она нашла друга, настоящего, готового её поддержать в трудные времена. Друга, который её всегда поймёт. Отрываясь от своих мыслей, Кацухира поднимал свой пронзительный взгляд на неё и расплывался в лёгкой улыбке, служившей для Такаширо лекарством от всех насущных проблем, что делались такими несущественными и незначительными при появлении его улыбки. *** Чидори не сидела на месте, пальцами стуча по сенсору телефона, упрямо звоня на заветный номер друга. Тот не отзывался, и длинный гудок и просьба перезвонить позже капали ей на мозги; нервы были взвинчены до предела. На улице творилось невесть что: громыхающий шторм разносился по всему Сугомори, дождь лил как из ведра, ветер выл и стонал, и всё это подпитывалось отдающимся по всей квартире грому. Такаширо ходила кругами, чуть ли не грызла ногти от страха и отчаяния. Телефон Кацухиры не отвечал. Чем больше она бесилась и раздражалась, тем сильнее закрадывался страх за него. Домой он так и не вернулся. По городу грохотал голос, оповещающий о штормовом предупреждении. Всем жителям советовали ни в коем случае не высовываться и оставаться дома. И потому, боязливо выглядывая из окна, она никого не находила поблизости. Это была опасная идея, но ничего другого в голову не приходило. Чидори быстро накинула куртку, завязала шнурки, понеслась по лестничным пролётам и, тяжело дыша, выбежала на улицу. Она выкрикивала его, отбегая всё дальше от подъезда. — Каччон! Каччон! Где ты? — громко, во весь голос, грозясь его сорвать, звала Чидори и бежала быстрее, путаясь в дорогах. Её взгляд метался по всей округе, выискивая хоть признак того, что он был где-то здесь. Сердце прерывисто стучало где-то в горле, точно подбитое, болезненно отдаваясь в стенках гортани. Тяжелые и холодные капли закрывали взгляд. Она везде оглядывалась и бежала куда глаза глядят. И чудом увидела смутный силуэт, неровно шагающий, хромающий. Чидори не помнила, как понеслась, помчалась навстречу ему. И при приближении она чётче узнавала его черты под мокрой чёлкой; биение сердца перекрывало дыхание. Она летела как на крыльях, чувствовала боль в пятках, шлёпающих по лужам. И это казалось ей вечностью, пока она пробиралась сквозь полотна натянутых струн дождя к нему. Чидори не помнила, как буквально впечаталась ему в грудь, с разбегу обняла, закрыла его руками, спрятала в своих объятьях; Чидори не помнила, как стянуло переносицу от застоявшихся слёз; Чидори не помнила, как эти слёзы хлынули, и она, сильно дрожа, зарыдала, зарываясь лицом в рубашку, всхлипывала и еле вдыхала; Чидори не помнила, как беспрерывно шевелила губами, шепча-шурша одно-единственное: «Каччон». Не помнила, как увидела его лицо в синяках и ссадинах, а сам он подбитыми уголками губ улыбался ей, и ей самой хотелось ударить его, дурака, дурачину, за то, что он такой есть. Не помнила, как он её, в слезах и соплях, ещё что-то говорившую, плачущую на его плече, довёл до дома, уложил в кровать и укрыл одеялом, потушив свет. Чидори лишь помнила, что проснулась с ужасным пониманием того, что пропала. Она шептала себе эту фразу, всё больше натягивая на нос одеяло то ли от смущения, то ли от кашля. «Я пропала. Пропала!» И как она только сейчас поняла, что влюбилась, нет — по уши втрескалась в своего лучшего друга? ***

Чувствую, что мной воспользовались, Но я по-прежнему скучаю по тебе, И я не вижу этому конца.

Она давно грезила о том, что так хочет понять его: понять поведение, вечно уставший взгляд из-под приопущенных век, понять, отчего внутри серых, ранее мечтательных и раздумчивых, глаз ничего нет? Давно искала ниточки, которые вновь их свяжут вместе — её, что прятала свои чувства к нему, словно монстров, закрывая их в клетках, и его, кому на всех было фиолетово, в особенности — на себя самого. Ведь когда-то всё было хорошо. Так почему сейчас, почему он так изменился? Этими вопросами Чидори мучила себя не один день и не одну ночь; она неделями размышляла об этом, выискивая и собственные ошибки, что могли так резко изменить его характер и мировосприятие. Что стало с тем забавным и причудливым мальчишкой, любившим переделывать известные песни на свой лад, пародируя их? Она искала причину всему этому и, в конечном итоге, приходила к одному выводу: в этом, возможно, виновата она. В груди всё сжималось при взгляде на такого Каччона, не её Каччона. И подвернувшийся эксперимент «Кизуна» удобно подсобил ей, чтоб проверить — могли ли ниточки их судеб ещё раз переплестись друг с другом. Новые лица, новые знакомства, другие люди, не Каччон, не отводящий заинтересованный взгляд от другой фигуры, что была таинственнее всего вместе взятого, что тут творилось. «Бред, бред, бред», — повторяла она себе без остановки, пытаясь всеми руками и ногами вытащить его оттуда и не отставить наедине с ней. «Почему она называет тебя по имени, Каччон?!» — вспрыснула Такаширо, прищурилась, изучая безэмоциональную девчонку, которая уже действовала ей на нервы. Что-то противное, скользкое обрастало вокруг сердца, замедляя его обычный ритм, больно укололо, и у Чидори холодели руки. Опасная и загадочная личность расчётливой девушки диктовала им свои правила, и сама Чидори не может не подчиниться, ведь от этого зависит безопасность Каччона. Когда она впервые почувствовала боль — не свою, чужую, незнакомую — её мир, такой правильный и спокойный, перевернулся, взрываясь, бурля, и по рукам будто закипела обжигающая вены магма. Когда она впервые столкнулась с такими испытаниями — неподвижные шестерёнки задребезжали, заскрипели и стали наращивать темп, перебивая все мысли в голове. По жилам поплыл дразнящий и разжигающий адреналин — слишком противоположное понятие для послушной, привыкшей к мирной жизни, Чидори. Когда она впервые узнала мнение Кацухиры о себе, то не раздумывала ни секунды, спрыгивая к нему, в эту раскачивающуюся конструкцию. Чидори пошатывалась на замаранных кедах, держалась за поручни, ощущая, как всё внутри вспыхивало, заново возводилось, преобразуя её нынешние страхи в жажду перейти все преграды, в смелость, которой у неё никогда не было. Когда она впервые высказала ему всё, что у неё накопилось за столько лет тяжким грузом на сердце, её бешено колошматило; Чидори быстро-быстро выдыхала, боясь задохнуться. — Когда ты был прежним, весёлым и радостным, когда ты был моим Каччоном, я любила тебя! Она выкрикнула это, заглушая душащие изнутри слёзы; выдохнула те годы дружбы с ним, когда дрожала в страхе, чтоб скрыть произрастающие чувства. Голос её нервно повысился на полувизг, и Чидори впервые так смело и порывисто заглянула ему прямо в глаза, как она в мечтах себе представляла. Закатный свет ленто пробегался по нему — затрагивая волосы, освещая их; касался лица, открывая его недоумение; поблёскивал на удивлённых глазах, ничего прежде не знавших, вовсе не представлявших себе такое. Чидори нависла над ним, захлопала по щекам, орошая дорожками слёз, капавшими ему на лоб. И она, однако, отнюдь не чувствовала себя освободившейся от тех запретных чувств. Та недолгая отсрочка, которую она себе дала со средней до старшей школы, не помогла. Чидори казалось, что за пару лет всё пройдёт, и так оно было, пока все они не стали подопытными кроликами для системы «Кизуна». Чидори видела опять связанной себя ими — этими чувствами, зажавшими её в тисках намертво и под дых. ***

Совсем одна я смотрю, как ты смотришь на неё, Будто она единственная девушка, что ты видел. Тебе всё равно, и так было всегда, Тебе на меня наплевать и размазать.

Нико успокаивающе гладила по плечу, улыбаясь ей широко-широко, и повторяла слова поддержки. Тэнга обязался ей помочь, видя её распалявшуюся ревность. Юта прямо говорил: эмоциональные девушки у парней не в почёте. Хонока воротила нос, не всовываясь в эти дела, глупые и ничтожные для неё. Хисому попросту было не до них всех. Чидори нервно улыбалась, натягивая уголки губ до протяжного скрипа, кусая щёки до железного вкуса крови во рту, и покорно выслушивала их, не в силах ответить. Зашитый нитками повиновения рот был словно наполнен язвами, не дающими сказать и слова. Чидори молчала, и в этом снова проявлялась её наглядная, слишком простая, обыденная и обыкновенная суть. Кацухира отворачивался. Кацухира не слушал половину из того, что ему говорили все. Кацухира не слушал, что говорила она. Кацухира не отвечал. Кацухира не подавал тех признаков жизни, которые Чидори вспоминала. Кацухира пялился в телефон и названивал ей, этой «Нори-чан». Девушка не хотела того признавать, сдерживая вскипавшую в горле злобу. Чидори часто оглядывалась на него, замечая, как он над чем-то задумался, пребывая в своих отдалённых от них всех мыслях. Думает ли он о ней? Она помнила его похожим в детстве и любила тогда такое выражение лица, находя его загадочным. Сейчас от прежнего взгляда не осталось и следа. Чидори мнилось, будто её скинули в пропасть, тёмную-тёмную и кромешную, откуда она звала, срываясь на оглушающий крик, переходящий в осипший хрип. Неистово кричала его, а её снова скидывали вниз, толкая в грудь, и он даже уголком глаз не смотрел на неё, такую обычную, штампованную, как и тысячи остальных. Она знала это до полного абсурда — лучшим подругам детства ничего не светит. Сколько раз она видела подобные случаи — как и в мире фантазий, так и в реальности. Лучшие подруги уходили на второй план, оставаясь в тени, откуда они никогда не найдут выхода, не вырвутся из пожизненной тюрьмы. Ей настолько смешно, что хотелось плакать. Тень — это была её судьба. Ведь как ей тягаться с ней, безупречной и идеальной Сонозаки. Как ей сравниться с девушкой, высеченной изо льда; надушенной манящими запахами; смотревшей надменным взглядом с высоты птичьего полёта на неё, бесполезную «хорошую девочку». У Норико, по её мнению, было всё, чего она только ни пожелала бы. Норико казалась ей двуличной и поддельной королевой, управляющей их жизнями, как игрушками. У Чидори не было ничего. И мечты, так порой гревшие её лечебной мазью, рассыпались в зыбучие пески. Сонозаки отбирала у неё последнее — его. И никто того не замечал, кроме неё, как он отдалялся, подцепленный пальцами Норико, которой всё было мало, которая не могла ими наиграться. Она готова была пройти через любое испытание, всё отдать на свете, чтобы вернуть те дни, самые важные в её жизни дни, когда она ещё не знала о всей глубине своих чувств и продолжала наслаждаться их дружбой, когда Каччон не был так далёк и недостижим для неё. На ней можно смело поставить это клеймо «хорошей девочки» раскалённым железом. Тогда, в лагере, проходя мимо, Чидори увидела их, стоящих под косыми лунными лучами, вдвоём, и пульсирующая в висках боль сама по себе нажала на кнопку «начать». Она пробиралась сквозь дебри леса, и одна лишь тупая боль, подчинившая к себе её сознание, несла ноги вперёд. Когда они все услышали её возгласы и крики, когда он их услышал, Чидори сгорала от стыда и пунцовела. Когда Агата сказал тому парню, что он не хочет, чтоб она чувствовала из-за него боль, Чидори руками прикрыла рот в полном удивлении и не боролась с выступившими слезами. После он нёс её на спине, и та погружалась в незыблемое детство, где не существовало ни Сонозаки, ни эксперимента, ни его изменившегося характера. Погружалась в тот эфемерный мир, где она, заливисто хохоча, держала его за руку и бежала по просторным цветочным полям. И мир казался таким красивым, пока она не узнала, что теперь они могут получать не только боль физическую. Но и душевную боль сердца. ***

Совсем одна я смотрю, как ты смотришь на неё, Она единственная, кого ты видел. Как ты никогда не замечаешь, Что медленно убиваешь меня?

Они бежали, сами не зная куда, неровно дышали и запинались на ступеньках. Агата уводил девушку дальше, не отпуская её руки. И Чидори не могла ни на чём сосредоточиться, пялясь, не отрывая взгляд оттого, как пальцы белобрысого крепко обвили её. Её пробирала странная дрожь, такая теплая и чуть обмораживающая, и Чидори словно находилась в тумане, дышащем дождливой свежестью. «Тепло», — размыто думала она, и перед глазами мелькали чёрно-белые локоны. Такаширо давно не ощущала подобного: когда мысли, как на американских гонках, взлетали и сталкивались друг с другом, падали и вновь подымались к поднебесью. По онемевшим рукам скользил протянутый от подушечек пальцев до плеч ток; быстрый, огненный, искрящийся. И Чидори, не переводя дыхание, всё ещё глядела на руку поверх её, так тесно сжимающую пальцы. Агата что-то пролепетал, расцепив руку, и она махом ощутила неприятную сырость, разочарование и холод, вызывающий мурашки по телу. Сердце её, подбитое, скачущее, как сломанный термометр, торопливо выстукивало, отдаваясь горячим ритмом в каждом мускуле и нерве. От пальцев ног до головы всё барабанило; так и норовило податься безумному и безвозвратному порыву брошенных в мусорку чувств, таких оголодавших по настоящему теплу. И голова отяжелела от мыслей, идей и ощущений. И Чидори решила — надо. И Чидори громко вскрикнула под разразившийся гром: «Каччон!» — Я хочу кое-что сказать тебе, Каччон! И назад нет выхода, но она уже не боялась идти вперёд, не страшилась; она хотела освободиться от той ноши, что ломила ей плечи и сковывала, поражая, тело. Чидори сбито и взахлёб заговорила, иногда переходя почти на вскрик, затараторила, сжав кулаки, порывисто выдыхала всё, что успело застояться в душе; всё, что она терпела, выносила и переборола в себе, пока длилось это бесконечное лето. Думала, вот оно — наконец-то она почувствует себя свободной. Избавится от этих хватких пут, и, может быть, он ей ответит. Но. Чидори, не слыша себя, прокричала: — Я… Я ещё люблю тебя, Каччон! И готова была поднять глаза к нему, как увидела… Его удаляющуюся спину, бегущие ноги, трепыхающуюся рубашку и развевающиеся волосы. Он шёл к ней. ***

Ненавижу тебя, люблю тебя, Ненавижу то, что хочу тебя, Ты хочешь её, она нужна тебе, А я никогда не стану ею.

Молнии кривыми линиями крошили небо; морозный ливень, разбиваясь россыпью капель, покрывал собой асфальт. По Сугомори ещё отовсюду доносились вести о штормовом предупреждении. В душе Чидори уже не штормовое предупреждение. В её душе мир раскалывался, как и задыхающееся сердце, на части, воспламеняясь и обугливаясь в острые осколки. В её душе вся земля затоплена. И не нужно никаких прогнозов погоды, чтобы понять — там вечный потоп, который начал замерзать и покрываться инеем. Она ничего не слышала, не видела и не ощущала, будто всё её тело отмирало, медлительно и от этого болезненно-мучительно. В голове ещё вспыхивали обкусанные отрывки, в которых он обнимал её, признавался, что не перестаёт думать о ней, и сама Чидори падала ниц, вжимаясь головой в колени, судорожно закрывая ладонями уши, и ей бешено мерещилось, что мозг вот-вот расколется, а она вконец оглохнет. И вера в то, что она была ему ближе, чем Сонозаки, оказалась фальшью, лишь иллюзионной и фантастической ложью, подменой, дававшей стимул жить все эти годы. Ей даже хотелось оглохнуть и ослепнуть, чтоб не видеть, пожалуйста, не видеть, как они «мило беседуют по душам». И Чидори непроизвольно ловила его всякое слово, те слова, которые он бы в жизни ей никогда не сказал, но легко выговорил Сонозаки, идеальной Сонозаки, неповторимой Сонозаки Норико, имевшей в своих руках кукловода всё. «Ты боишься быть отвергнутой?» — сказала Нико тогда, уговаривая пойти за ними. Чидори боялась. Боялась так, что организм на одну эту мысль весь невыносимо дрожал, будто в мандраже, в беспамятстве; каждая клеточка считала такую мысль концом света. Помнила, как почувствовала боль, его боль, боль её Каччона, и уже не держала в себе ни своей ревности, ни собственной разъедающей боли в груди, ведь тогда было больно ему, её Каччону. И Такаширо ковыляла, цепляясь пальцами за воротник платья, оттягивая его из-за постоянной нехватки воздуха. Чидори хватала губами дождевые капли, серной кислотой пробивающиеся ей в пищевод. Чидори помнила, как увидела, еле-еле стоя на подкашивающихся ногах, их вдвоём, сидящих на полу спортивного зала. И он прижимал её к себе, с закрытыми глазами опустив голову ей на плечо, прятался пальцами в её светло-голубых волосах. Но совсем-совсем недолго. Ядовитая и удушливая, красящая в кроваво-красный пространство, боль с пронзительным и раскатистым звоном разнеслась по всем участникам эксперимента. И это была опять её боль. Как же до крайности жалко и смешно. Как назло — сознание прокручивало эти недавние события в раздражённом, поломавшемся мозге. Чидори бежала, промокая кеды в глубоких лужах, всё дальше, подальше-подальше, лишь бы подальше отсюда. Казалось, что момент — она подхватит смертельную простуду и найдёт покой, долгожданный покой, где никто не будет указывать, что ей делать, никто не будет принимать её за «хорошую девочку» и не видеть убивающих её чувств. Она не видела, как за ней приближались другие шаги и голос, выкрикивающий её имя. Не поняла, как тот снова схватил её за руку, и уже не было в этом ничего тёплого, приятного; эта рука тянула её на дно, и она до смерти боялась этого. — Отпусти меня! Пожалуйста, отпусти! — взвывала, взвизгивала она, выдёргивая руку, но тот не отпускал своей стальной схваткой. Слёзы сбегали по щекам, сливаясь с каплями ливня, обращая щёки в потрёпанные бумажные огрызки. И так хотелось отрезать эту руку, отбросить, обляпанную его отпечатками ладони, чтобы просто спокойно убежать, спрятаться и никогда их больше не видеть. Почему ей не дают даже этого?! — Отпусти, отпусти, отпусти! Пожалуйста! «Обними меня». Пульсирующий шрам на руке отчаянно горел, багровел, оповещая всех о другой правде, об ином желании, которое ей до одури хотелось скрыть, закопать в себе, выскоблить. «Обними меня, Каччон». Силы покидали её; Чидори, размозженная и растоптанная в пепел, пыталась вырваться, крича, задыхаясь слезами, чтоб он её отпустил. «Обними меня. Обними меня так, как ты обнимал Сонозаки-сан». — Пожалуйста! Отпусти… Его рука резко потянула на себя, и Чидори только вдохнула ошеломлённо, оказавшись сцепленной в его объятьях. Руки его — фальшиво-тёплые, своими прикосновениями режут хуже ножа, вкалывая его в середину сердца. И это чертовски и зверски больно, больно-больно до жгущей в глазах плёнки слёз; до застывшего и омертвелого скрипа в груди. Словно он перекрыл ей воздух этими объятьями, слишком родными и желанными, но в то же время слишком разрушающими её до атомных частиц. Чидори сама себе усмехнулась, ощущая всю нереальность, ложь и неправду его рук, так близко прижавших её к себе. «Ты жестокий, Каччон». Тот тут же опустил руки и посмотрел на неё, смаргивающую слёзы. Она широко распахнула бездонные глаза, и Кацухира как ошпаренный отпрянул. «Как ты можешь обнимать меня? Жестокий». И она видела его взгляд, ранее такой безызвестный — взгляд, полностью обращённый к ней, даже и не подозревавший, что девочка-паинька, влюблённая в него дура, окончательно сломалась. ***

Теперь время просто проходит мимо, Но, кажется, я до сих пор не понимаю, почему Мне больно каждый раз, когда я вижу тебя, Понимаю, как сильно ты мне нужен.

Ей хотелось его ненавидеть. Чидори приходила домой и больше не выглядывала на балкон, как они любили это делать раньше. Свет в её комнате почти не горел. Истощённая и раздавленная Такаширо заперлась внутри квартирки, окунувшись в себя с головой. Бросая взгляд в зеркало, она видела никак не себя, а призрака с потускневшими волосами, что давно не принимали маковый оттенок. Она мучилась от бессонницы, и голова подливала измученному организму былые детские отрывки из памяти: как в бессонные ночи она звонила ему, ибо знала, что он тоже не спит, и разговаривала о всякой чепухе, пока в горле не иссыхало от жажды. Сейчас она куда-то ходила и что-то делала в надежде дожить до конца лета. Чидори не ощущала ничего. Ни ненависти, ни презрения. Она была опустошена и обессилена до самого дна. Ей всего-то хотелось уйти ото всех, она так многого просила? Чидори игнорировала его, уходила домой одна и порой слышала, как кто-то с пепельно-серыми глазами поначалу звал её. Вернулась обыденная жизнь: дом-школа-дом, дом-школа-дом, так до бесконечности. Ей хотелось его ненавидеть, презирать, злиться, понимать, что он придурок и идиот. Но все чувства разом выветрились, вылетели через тот балкон, унося за собой воспоминания-панацею. Вскоре рана на её руке исчезла, как и расплылись последние огоньки жизни. И она была уверена в том, что это будет продолжаться растущей геометрической прогрессией. Простая и глупая жизнь. Под стать ей самой. Но в один непримечательный вечер на экране телефона показались несколько маленьких окошек, оповещавших её о пропущенных звонках. Если бы обычно руки её приятно потеплели, губы потянулись вверх и она бы певуче и складно заголосила в трубку, то сейчас такое казалось невозможно смехотворным и абсолютно ненужным. Пустые глаза равнодушно пару раз сомкнулись в размышлении, нужно ли ей это. Терять все равно давно было нечего. Холодными пальцами Чидори провела по сенсору и приложила телефон к уху. Тихий голос осторожно позвал её по имени и мерно заговорил. Она отлично слышала каждое его слово и слегка неровное дыхание, сбавлявшее и набирающее темп на некоторых фразах. Её усталое лицо не проявляло эмоций; даже его слова о том, что он понял её намерения защитить его, не отлегли на сердце. — Всё это время ты защищала меня и помогала мне. Спасибо. Звонок остановлен, в трубке слышался назойливый гудок. Чидори вспыхнула изнутри, как подожжённая спичка, и закричала, стиснув кулаки, в толстое стекло: — Дурак! Ты дурак, Каччон! Ты так извиняешься, словно отказываешь мне! Внезапно голова закружилась от бурного потока воспоминаний и осознания. Осознания того, что всё это время она думала совсем не о Каччоне, а думала только о себе любимой; делала ради него те вещи, которые могли бы после обрадовать её саму. Злилась на него, что он не мог ответить ей; ревновала к Сонозаки, обвиняла его самого; чаще всех заставляла других кизнайверов испытывать в груди сковывающее чувство, что защемляло все протоки. Думала лишь о том, как бы её, её полюбили. Она с грохотом упала на колени; ранее отключившиеся чувства снова затрещали; противный механизм эмоций зашелестел, набирая обороты и наращивая скорость. Невыплаканные слёзы вырвались градом из глаз, полетев крупицами на мягкий ковёр. Её простая и обычная до глупости суть — молчать, выслушивая остальных — дала сбой, перепрограммировавшись на эгоистичные помыслы. Отвращение к самой себе скользко потекло по жилам; в глазах помутнело, и Чидори долго не могла прийти в себя, уставившись на отражающее её — такую глупую — окно. Но в чём-то Агата таки оказался прав: она до жути боялась его потерять, его прежнего, и увидеть бесчувственное существо. Потому Чидори быстрее всех подбегает к нему, когда от падает без сознания, и хватает за плечи, в страхе пальцами путаясь в его волосах. ***

Ты хочешь её, она нужна тебе, А я никогда не стану ею.

Сонозаки умерла. Не выдержала всей боли, которую она взяла на себя; и сердце её остановилось, после разбившись вдребезги. Чидори ещё с ужасом помнила, как всё вдруг замерло: длинные голубые волосы, переливающиеся с алым, будто застыли во времени. Норико, как фарфоровая статуэтка, мгновенно потяжелела, а из груди её вырвался нечеловеческий, звенящий в ушах, крик, полный неописуемой боли. Сонозаки упала. Сбитым самолётом полетела прямо вниз, освещённая пламенно-красным светом мостовой, в водяную бездну. Похороны прошли хоть и торжественно, но тихо, без особого размаха. На них присутствовали все из Комитета «Кизуна», также были приглашены и сами кизнайверы. Чидори добровольно пошла туда, надеясь поддержать его. Но тот не явился, как и Юта, Хонока и Тенга. Из них присутствовали лишь она; сжимающая её за руку Нико, на которую без слёз было непосильно взглянуть; и Хисому, поникло опустивший голову в знак уважения. Чидори не могла поверить, что она, такая недосягаемая, ослепительная и идеальная Сонозаки Норико, сейчас мирно покоилась в этом гробу. И тогда испарились и злоба, и гнев, и ревность, и нечто похожее на ненависть. Такаширо искренне соболезновала и в дрожащих пальцах несла синие лилии. С того дня он больше никак ни с кем не взаимодействовал, закрылся и никому не отвечал. Девушка видела, как боль вернулась к нему, но категорически не так, как он того желал, в этом она уверена. Чидори не думала, что она будто избавилась от соперницы и сердце Каччона вновь свободно. Чидори, понуро опуская сочувствующий взгляд, корила себя, что у неё не получилось помочь спасти девушку, которая могла бы его по-настоящему осчастливить. Она много раз безрезультатно стучала в его дверь, непрерывно нажимая на звонок. Названивала по телефону, уже мало веря в то, что он ответит. Ей казалось — ему нужно время. Но она сама не могла сидеть без действия, когда он, её друг, её лучший друг, страдал. И потому продолжала свои попытки до него достучаться. И однажды вечером он взял трубку; ей это напомнило то, как он сам звал её, а она не отвечала, думая о своём разбитом сердце, вовсе не о самом Каччоне. Она, набрав в грудь побольше воздуха, осторожно и неспешно проговорила: — Каччон… Привет. Ты… Так долго не отвечал, я сильно волнуюсь… Если тебе понадобится помощь, ты всегда можешь сказать мне. Поэтому… Можно мне навестить тебя? Единственным, что она от него получила, было: — Дверь открыта. Его голос хорошенько испугал её — неживой, сиплый. Будто он за все время после той трагедии заговорил впервые. И, видимо, так оно и было. Чидори не нужно говорить дважды — она выскочила из своей квартирки и приблизилась к его двери, тихонько её открыв. Пройдя вовнутрь, она увидела заставленную посудой раковину, ряд немытых кружек на столе. Дребежащий в темноте комнаты телевизор освещал его, сидящего на диване; прижавшего к себе колени; с неустанно устремлённым в экран безучастным взглядом; с тёмными мешками под глазами. Чидори тяжело выдохнула и кошачьими шажками приблизилась к нему. Сердце, ранее потерянное в этой неразберихе чувств, тут же скрутило от увиденного. Такаширо дала себе наставление — ни в коем случае не плакать и не выходить себя, а только думать о том, как ему помочь. Потому она, ещё раз вдохнув для уверенности, присела рядом с ним. — Каччон… — прошептала Чидори, неосязаемо коснувшись его плеча кончиками пальцев. Тот не отреагировал, продолжая глазеть в крутящий какую-то развлекательную программу ящик. Чидори, найдя пульт, выключила его. Темнота мгновенно покрыла собой оставшееся пространство, в комнате установились, нервирующие её, тишина и темень. В других бы обстоятельствах она сразу смутилась, пряча лицо, но сейчас все было иначе. Она хотела снова что-то сказать, но внезапно Кацухира прервал её: — Чидори… — чуть ли не прохрипел он, и она вся стала внимать его голосу. — На сердце так больно. Разрывает на куски. — и он коснулся бледной рукой до груди, пальцами перебирая края немного расстёгнутой рубашки. — Прежде я думал… Что от боли я почувствую себя живым, но сейчас… Я не смог спасти её, — выдал в конечном счёте он. На его серых глазах выступили слёзы. Чидори никогда раньше его таким не видела; и это убивало её столь сильно, столь сильно ломало что-то внутри, и она не могла думать ни о чем, кроме того, чтоб незамедлительно помочь ему, успокоить его, сказать банальное «Всё хорошо». — Каччон, — пролепетала девушка. Пересохшее горло свербило, но она сдерживала себя и присела ближе, почти обнимая его за плечи. — Ты не виноват, Каччон. Не виноват, слышишь? Пропасть, бывшая между ними, острыми концами звёзд шелестела, иссякала. Она всё-таки не выдерживает и считает себя ужасным другом, что не в силах даже поддержать его. Чидори подалась вперёд и аккуратно, с порхающим трепетом сомкнула руки вокруг него, уткнувшись ему в слегка дрожащее плечо. Он дрогнул в её руках и завороженно смотрел на её пальцы, крепко обвивающие его. Девушка дышала прерывисто, и такое необходимое тепло окутало её; Чидори, зажмурившись, долго не открывала глаза, беспрестанно шепча его имя, шепча, что всё будет хорошо. Он не сопротивлялся и неуверенно приобнял её в ответ, касаясь руками её хрупких плеч. В корне неправильно пользоваться такой ситуацией, но она не могла ничего поделать. И желание больше ощутить этого волшебно-взволнованного, дрожащего тепла, и стремление помочь — всё это начало затоплять её и переполнять до опасной отметки. Чидори растекалась льдом в этом немыслимом ощущении, ругая и обещая себе, что это последний раз. Но она, такая отвыкшая от этого, старалась растянуть мгновение по секундам. Никогда ещё минуты не казались ей до ужаса короткими и одновременно вечными. Она не заметила, как он уснул в ещё сомкнутых объятьях. Уголки губ поползли вверх, и чуть-чуть уставшая, счастливая улыбка расцвела на её лице. Чидори бережно уложила его, накрыла одеялом и ещё тихонько сидела, не переставая любоваться на него — спокойно и умиротворённо спящего. И Чидори охраняла его сон, наблюдала, почти не дыша, и безмятежная улыбка не сходила с лица. Вскоре она стала зевать и невольно уснула рядом. На утро Чидори, вспыхивая от смущения, извинялась перед ним и отводила покрасневшее лицо. Тогда она увидела, как он мелко и слабо улыбнулся — в первый раз с того времени. Чидори не могла не улыбнуться в ответ. В качестве извинения Такаширо приготовила ему завтрак, и какое-то расслабленное и беспечное настроение не покидало её. Кацухира окликнул девушку, запутанную в своих мыслях, и Чидори с блестящими глазами обернулась на него, спросив, что ему нужно. Тот немного поколебался и сказал: — Спасибо, Чидори. Спасибо, что вновь помогла мне. Кротко, мимолётно, но этого хватило, чтоб разжечь в её душе огонь, похожий на те детские ощущения того, что всё будет прекрасно и жизнь наладится. Она улыбнулась едва ли не шире, чем прежде, и бодрым голосом воскликнула: — Не за что, Каччон! «Ты возвращаешься». ***

Понимаю, как сильно ты мне нужен.

Их жизнь встала на привычную колею. Узы между ними крепли с каждым днём, но Чидори и не думала о своей влюблённости; её мысли занимала дружба, неторопливо и постепенно расцветающая, как проклюнувшееся зёрнышко. И этого ей хватало. Она с трепетом в сердце наблюдала, как Каччон, её Каччон, возвращался. Замечала, как тот всё чаще заострял на ней свой проницательный взгляд; как благодарил за помощь и интересовался её состоянием; как в глазах его снова появлялся тот живительный огонёк, исцеляющий все её раны; как рука его чаще ложилась на её ладонь и успокаивающе гладила пальцы. Разорванные кусочки медленно, но крепко склеивались, превращаясь в красивую и счастливую картину безоблачного будущего. Остальные кизнайверы мало-помалу тоже восстанавливались, приходя в себя и сближаясь. Когда-то он примет это и переживёт, Чидори хранит в себе надежду. Когда-нибудь он сможет отпустить её и полноценно зажить новой жизнью с ними, с ней. Когда-нибудь он вернётся к ней. И до тех пор Чидори будет ждать его, продолжая идти с ним и находясь всегда рядом.