Последний Мститель

Опустошение — хороший заменитель коктейлю из ненависти и чувства вины одновременно. Но если бы Клинт подумал об этом, наверняка предпочёл бы упиваться коктейлем. Он не заговаривает с Наташей. Не хочет, потому что она предала его. Не может, потому что трезвость сознания не наступает и не подбираются слова. Бартон сидит на полу, пока не заканчиваются непонятные непрошеные слёзы. Он успевает выкурить две сигареты, разгоняя дикую стаю набросившихся на него мыслей, и наблюдает, как в щель между досками всё настойчивее лезет жёлтый пустынный свет. Наташа лежит позади, так тихо, что ближе к фильтру второй сигареты её присутствие забывается. Клинт поднимается с мыслью, что надо выпить стакан воды, поесть и лечь, оборачивается на кровать, и чувствует, как на лице дёргается нерв. Романофф не реагирует на него, лёжа с открытыми глазами и глядя куда-то в стену, в психоделические узоры облупленной штукатурки. Бартон смотрит на темнеющие пятна кровоподтёков на шее, на клеймо, на секунду кривит лицо, чтобы успокоить нерв. Потом он склоняется над Наташей, осторожно снимает с её шеи ремень и, вдевая его в штаны, широкими шагами выходит из комнаты. *** Всё то, что произошло и продолжает происходить, нельзя счесть пустынным миражом или предсмертным бредом. Клинт возится, обыскивая тела, пытается себя убедить в нереальности всего — и у него не выходит. Всё реально: и четыре трупа в доме, и найденные при них вещи, и вкус крови Наташи, и вкус кожи Наташи, и ощущения тела самого Клинта. Думать об этом Бартону не нужно. Понимать это не нужно. От этого нужно сбежать — в горячие объятия пустыни, в забвение, в механический быт, если только верно называть бытом войну. И от этого можно сбежать, но только если она уйдёт. Апофеоз его войны снова вспыхивает перед глазами, когда Бартон собирает находки в рюкзак. Кровь вмиг приливает к вискам, кипит в них, и Клинт приоткрывает рот, пытаясь вдохнуть и остыть. Но воздух очень горячий и тяжёлый, пропитанный смертью и чем-то ещё. Он не помогает. Клинт вцепляется в жетон и смотрит на него. «Клинтон Фрэнсис Бартон», — читает он и вдруг думает: что-то тут неправильно. Он отпускает жетоны, и они с тусклым звоном ударяются друг о друга. В такие моменты мир особенно сильно напоминает Клинту компьютерную игру — убей врага и найдёшь на его трупе полезные штуки. Рюкзак утяжеляется, места не хватает, и Бартон не брезгует распотрошить сумку одного из боевиков. Не бывают лишними патроны, оружие, табак, медикаменты, любая еда, которую можно сохранить в пустыне, не имея холодильника. Схронов у него много, они распределены по всей деревне. Мысли даже успевают закрутиться в другом направлении — где лучше спрятать свежую добычу, что нужно съесть в первую очередь… В кармане зарезанного Наташей Клинт находит две пластинки обезболивающего, вертит их и суёт в карман к сигаретам. Обнаруженный в другом кармане пакетик с белым порошком отправляется в рюкзак — неизвестно, не пригодится ли что-то сильнее законного обезболивающего. Бартон не вспоминает про Романофф, пока в его сознание не врывается надсадный сухой кашель из спальни. Автоматизм действий продолжает работать — он отрывается от мародёрства, идёт в подвал, зачерпывает из ведра стакан воды и относит в спальню, ни о чём не думая. Наташа поднимается, садится, отползая к стенке кровати, и это сбивает Клинта. Он хмуро смотрит на стакан в своей руке. И протягивает его Наташе. Её руки трясутся, как будто она только что вынырнула из ледяной воды, и стакан держится в пальцах с трудом. Бартон наблюдает, как она пьёт — пытаясь не торопиться, но изнывая от жажды, делая большие глотки и морщась, когда они прокатываются по горлу. Вместе с этим к нему снова приходит странное спокойное опустошение. — Спасибо, Бартон, — звучит в этом опустошении шёпот. Клинт забирает протянутый стакан. Смотрит в Наташины глаза, не выражающие ничего. — Уходи. Он не просит. Не приказывает. Не ставит ультиматумов. Не объясняет. Он говорит пугающе ровно. Наташа закусывает губу, потирая шею. В её взгляде не меняется ничего. Потом она качает головой, и Бартон не сразу понимает, что это значит «нет». *** Клинт не задаёт никаких вопросов. Они просто не формулируются в голове. Бартон не уверен в значимости вопросов, не уверен в том, что вообще способен вести с ней диалог. И думать об этом некогда — до жары надо уйти из этого дома, пока он не заполнился мухами и трупным запахом. Волочить тела за деревню, в барханы, на открытое пространство, при свете дня нельзя никак, потому что на войне на каждого снайпера найдётся другой снайпер, а это слишком легко. Клинт быстро собирает вещи и накидывает китель. Глядя на него, Романофф тоже одевается, и Бартон старается не смотреть на неё, хотя это теперь чудовищно глупо. У неё обнаруживается своя сумка, из которой она вытягивает за штанину длинные и мятые лёгкие бежевые штаны, белую майку, а потом наспех скомканную рубашку Джеймса. Клинту начинает казаться, что если он захочет ответов, то получит от них вторую контузию и оглохнет совсем. *** Сборы были слишком долгими. Солнце уже успело подняться достаточно высоко, чтобы его свет причинял боль. Нагруженный вещами Бартон идёт через центр деревни, щурясь и плотно сжимая губы. Наташа тащится за ним, и они оба гремят пустыми вёдрами. Ветер поднимается порывами, превращается в жёлтую песчаную вьюгу. У колодца Клинт останавливается, и Наташа тормозит за его спиной. Он поочерёдно цепляет к крюку вёдра и достаёт их. Замечает краем глаза, как Романофф облизывает губы, как пытается прикрыть ладонью горящую на солнце макушку, и лезет в рюкзак — за арафаткой, найденной в вещах одного из убитых. Наташа не говорит своё долбаное «спасибо, Бартон», молча повязывая арафатку так же, как Клинт. В её волосах застревают песчинки. Клинт снова думает, что ей лучше уйти. Двое — это в два раза больше шума и движения. В два раза больше еды и воды в сутки. Возиться с ней, если она схватит солнечный удар или напорется на змею, Бартон тоже не собирается. Но Романофф почему-то не хочет уходить и возвращаться к своей жизни. Там ведь Джеймс, дом, друзья, комфорт. Зачем она притащилась? Зачем бредёт за ним хвостом? Бартон фыркает. В его голове наконец-то формулируются вопросы, но задавать их он не собирается. Романофф не интересовалась его горем, хотя не могла не знать. И ему ни к чему. *** Новая лёжка не так удобна. В ней нет подвала, и только в маленькой комнатке и в ванне после обстрелов уцелели стены. Окна тоже заколочены, так было ещё до Бартона. Единственный плюс — в коридоре вскрываются доски пола, причём так, что их можно уложить назад незаметно и устойчиво. Именно здесь находится главный тайник Клинта, но сейчас он пришёл не за ним. Первым делом он цедит в ванной воду, пока Наташа бродит по дому. На марле остаются песочные разводы. Разбираться с двумя полными вёдрами сложно и муторно, но внутри настолько пусто, что не получается разозлиться на Романофф снова. Бартону хочется спать, но он заканчивает, заходит в комнату и кивает Наташе в сторону ванной. Она поднимается с края продавленной узкой кровати, плетётся в ванную, раздеваясь на ходу. Это не режет глаза и не возбуждает — Клинт слишком вымотан, поэтому просто наблюдает за Наташей, перелезающей через край пожелтевшей эмалированной ванны. Она не привыкла к отсутствию душа, она заторможенна и непозволительно расходует воду, поэтому через пару минут Клинт не выдерживает, хватается за медную с прозеленью турку, которую на этой лёжке использует вместо ковшика, перешагивает край ванны и начинает сам ополаскивать Наташу. Всё это время она стоит, склонив голову, упираясь ладонью в стену, и молчит. Клинт тоже молчит, хотя клеймо на левом плече притягивает взгляд. Спать после этого Бартону уже не так хочется. Вернувшись в комнату, он протягивает уже одетой Наташе банку тушёнки, вскрыв её. Романофф давится, но ест, и Клинт видит, что ей больно глотать. Это не мешает ему прикончить свою порцию и выпить свой стакан воды. После этого Бартон указывает Наташе на постель, а сам садится рядом на пол, прислонившись затылком к краю матраса, и курит. Романофф гнездится за его спиной, качая кровать, и Клинт еле успевает потушить сигарету перед тем, как отключиться, сидя на полу. *** Наташа оказывается не такой обременительной, как думал Клинт. Чтобы договориться с ней о чём-то, вовсе не обязательно лишний раз сотрясать раскалённый воздух, и они не обмениваются словами в последующие три дня, а за неделю произносят семнадцать. Ест она в два раза меньше Клинта, не просит лишней воды, быстро принимает правила пустыни. Кроме того, присутствие Наташи экономит таблетки — если невмоготу нести ночную вахту у входа в деревню, можно закрыть глаза и отдать винтовку Романофф. По очереди они спят на полу, потому что вдвоём умещаться на узкой кровати неудобно и жарко. Ещё кровоподтёки на её шее очень быстро проходят, и на неё уже можно смотреть, не чувствуя себя животным. Клинт не признаётся себе в том, что теперь боится себя и что он рад тому, что Романофф пришла в себя, не сломалась. Он не собирается её жалеть. Раздражает только одно. Наташа дёргается, когда вдали начинаются бомбардировки — она-то их слышит. Но Бартон постепенно привыкает к ней заново, как привык ко всему плохому. *** Клинту кажется, будто Наташа стала чужой, другой, не похожей на гостью из прошлого. Он усиленно отгоняет от себя воспоминания, с которыми успел распрощаться, как с ненужным балластом, став одной из миллиардов песчинок пустыни. Бартон почти не думает о том, что когда-то они дружили, что прошли вместе очень многое. Не думает о Будапеште, где должен был убить Романофф, а вместо этого они спасли друг друга и стали близкими людьми; об Одессе, где он выносил её, умирающую, на руках из оврага, и потом не мог заставить себя отдохнуть до конца операции; о том, как узнал о её любви к Джеймсу Барнсу, Зимнему Солдату, и поклялся сделать всё, чтобы они были вместе. Если дотронуться до этих мыслей, они обязательно приведут к самому счастливому времени, которого не вернуть. Вспомнится, как Наташа и Джеймс поселились по соседству, как Бартоны всей семьёй ходили в гости к ней и Джеймсу в мирные дни, вместе отмечали праздники, и это казалось добрым финалом страшной сказки. Клинту не нужны ни память, ни чувство вины, но теперь становится труднее лгать себе. До того, как Наташа снова ворвалась в его жизнь и осталась, почти получалось. Из-за всего этого к Клинту возвращаются его сны. Ему мерещится в рассветном душном бреду, слишком издевательски и живо, как будто он застал Лору живой. Это невозможно, потому что её горло уже перерезано, но она улыбается, разговаривает с ним, пока он пытается трясущимися руками поднять её с пола и вызвать «скорую». Лора говорит, что всё будет хорошо, что он не должен беспокоиться, что ужин в холодильнике и она расстроится, если он опять про него забудет. Она встаёт сама, из раны на шее на грудь в разорванной ночнушке льётся кровь, и она обнимает Клинта. — Я скучала, — шепчет Лора и проводит по его шее чем-то острым. *** Клинт просыпается, и в его ушах эхом отдаётся собственный короткий вскрик. Руки тянутся к горлу, и он щупает его, широко распахнув глаза. Целое. Пальцы натыкаются на цепочку, и Бартон пытается успокоиться, разглядывая в бледной ещё полоске света имя на жетоне, когда с кровати свешивается сонная Наташа. — Я думала, на нас напали, — произносит она недовольно, потирая ладонью глаза. И замолкает, наверное, понимая наконец, где они и кто они. Смотрит, как тяжело ходит вверх и вниз загорелая грудь Клинта, садится на кровати в майке и трусиках, собирает волосы в хвост. — Сон, — морщится Клинт. — Спи. Романофф не отвечает. Вместо этого она приносит ему лишние полстакана воды и сигарету. Она садится на пол, скрестив ноги, смотрит, как Бартон курит. Полоска света на её белой коленке ещё бледнее. Становится тошно. Дым после сна горчит и кружит голову, у воды вкус пустыни, и вдруг очень хочется поговорить с Наташей. Этот порыв пугает Клинта и злит. Он научился держать в себе слова, поэтому выдыхает только одно вместе с последней затяжкой: — Уходи. Наташа долго молчит. Потом смотрит ему в глаза. Как она может после того, что он с ней сделал, смотреть ему в глаза с сочувствием? — Не уйду, — вдруг отвечает Наташа, и Бартон не может прочесть никаких других эмоций. — Мне некуда уходить, Клинт. Он делает последний глоток и ставит стакан на пол, чувствуя, как на волю толпой прут вопросы. Голова кружится, и Бартон вдруг думает, что на самом деле есть двое: Клинт и Клинтон. И они никак не могут выяснить, кто из них должен окончательно сдохнуть, или хотя бы прийти к шаткому согласию о том, как вести себя с Наташей. С такой знакомой и понимающей Наташей. С такой чужой и ненадёжной Романофф. — Почему? — вырывается у Бартона. В этот раз Клинт берёт верх, и всё тело моментально напрягается в ожидании ответа. Но Наташа не отвечает. Она касается макушки Клинта, забираясь обратно на кровать, отворачивается и засыпает. Какое-то время Бартон сидит, мучая в ладонях цепочку. Прикосновение Наташи, лёгкое и незлопамятное, горит под седеющими волосами. Наконец он устаёт думать, ложится и отключается, на сей раз без снов. *** Сознание успокаивается ещё на неделю, до следующей ночной перестрелки. Она заканчивается отнюдь не бескровно для призрака деревни. Троих навсегда оставляет в песках Клинт, ещё двоих отправляет на тот свет Наташа. А потом она тащит его по южной тьме на лёжку, беззастенчиво матерясь на всю улицу. Кажется, она использует больше слов, чем за всё время со своего появления, но Клинту не до устного счёта. Пуля жжёт внизу, почти у ребра, застряв в жёстких мышцах, сознание мутится и тускнеет, белая пыльная майка становится бордовой. Ночь безветрена, и от этого ещё дурнее. Бартону хочется попросить Наташу бросить его умирать или добить, но голос Клинта внутри кричит, что он не вправе просить её о чём-то. И что Романофф всё равно этого не сделает. Она втаскивает его на лёжку, уставшая, горячая, перепачканная кровью и оружейной смазкой. Кладёт на пол, чтобы убогая кровать не прогибалась, суёт в зубы Клинту карандаш, моет руки, протирает их спиртом. Бартон вгрызается в слабо отдающую можжевельником мягкую древесину. — Ты что, оглох, что ли, — ругается Наташа, накаливая что-то металлическое и острое на открытом пламени зажигалки. — Как вообще их можно было не услышать… Клинт хочет оправдаться, но не понимает, что делать с карандашом в зубах, который мешается. Сквозь кровавую пелену и жжение он чувствует резкий запах спирта и его огненный вкус. — Бартон, я не врач, — предупреждает Наташа. И тут же делает что-то настолько садистское, что на языке Клинта оказываются мелкие опилки. *** Клинту снится бесконечно длинный сон, в котором нет ни печали, ни кошмаров. Всё, что есть в этом сне — это дождь, и Бартон стоит под ним, вымокая до нитки, ловя капли ртом и улыбаясь. *** — Надо же, — слышит Клинт, приходя в себя и с разочарованием обнаруживая, что он по-прежнему жив, а воздух по-прежнему сух. — Я тебя не угробила. Клинт пытается подняться, но туго забинтованный бок адски болит, и он ложится назад, недопонимая, как Наташа затащила его в кровать и разула. — А жаль, — цедит он. — Пить… Наташа приносит ему четверть стакана, громыхая по полу армейскими ботинками. Они ей великоваты, но самую малость. Клинт морщится. — Почему так мало? — Нельзя много. Клинт пьёт. Вода омерзительна после снившейся ему дождевой, чистой. — Ты три дня почти не приходил в себя, — говорит Наташа между делом, кидая на спинку кровати отстиранный и зашитый китель. — Извела на тебя обезболивающего… — Не надо было. — У тебя дети, — ровно говорит Романофф. — А ты тут изобретаешь извращённые методы долгосрочного самоубийства. От этих слов Клинт хочет подняться рывком, но правый бок прожигает насквозь, и он захлёбывается стоном. Боль остужает ярость. На рассохшуюся тумбочку со стуком ложится деформированная пуля. Наташа повязывает арафатку и уходит в палящее утро, громыхая вёдрами. *** Три недели Бартон прикован к постели. Ему так паршиво, что думать не хочется и не можется. Становится ещё хуже, когда подскакивает температура. Наташа подозревает заражение крови и издевается над ним, как может. Во время процедур Клинту кажется, что он вот-вот испустит дух, но судьба к нему немилостива. Эту смерть он бы принял — она уже давно не может считаться лёгкой. Но Романофф зачем-то его держит, и сил сопротивляться ей нет. А если попросить перестать — опять напомнит о детях. Разбудит то, что он пытается вытравить и забыть ради их же безопасности и спокойствия. Поэтому Бартон молчит. Молчит, когда Наташа лечит его, кормит и поит. Молчит, когда она отвечает вместо него на запросы командования. Молчит, когда она уходит со снайперкой на ночные дежурства. У призрака сирийской деревни появляется сменщик-тень. *** Оклемавшись, Клинт понимает, что торчит в пустыне уже пять с половиной месяцев. И почти два с ним здесь Наташа. Рана почти не беспокоит — она заживает, оставляя некрасивый шрам, но это Бартона волнует меньше всего. Романофф ещё не выпускает его на дежурства, угрожая бесславно и быстро пристрелить. Клинт слоняется по дому, цедит принесённую ею воду, учит язык и планирует смену лёжки. Больше ему делать нечего. Возражать Наташе глупо — Бартон и сам чувствует, что силы ещё не вернулись. И это она ещё не знает о частичной потере слуха… Разговаривать приходится всё больше. Например, неделю назад кончилась еда, и Клинту пришлось объяснить, в каком схроне лежат ещё консервы. Ещё у них больше нет снотворного и обезболивающего. Разжиться ими шанса не выпадает — за всё время Наташа устраняет только двоих молокососов без нормального снаряжения, явно заброшенных в деревню на разведку в роли пушечного мяса. Боевики перестают сюда соваться. Одна надежда — через две недели должны сбросить припасов. Наташа постепенно тоже становится песчинкой в пустыне — одной из многих, похожих и сухих, занесённых сюда ветрами войны. Малозаметные раньше мускулы жилисто обрисовались, особенно на руках, кожа загорела, пусть и не в такой тёмный оттенок, как у Клинта. Она тоже носит белые майки, снятые с убитого парнишки армейские пустынные ботинки, бежевые, похожие на камуфляжные, штаны, только неизменно накидывает в зной не китель, а рубашку Джеймса. Волосы её выгорели до странного, почти апельсинового цвета, и она обрезала их по плечи, замучившись вычёсывать песок и экономя воду. Клеймо на её плече затянулось, зажило, став выпуклым и ровным, и Клинт теперь, имея время вынужденно думать от безделья, сбившись с алгоритма, особенно боится спрашивать Наташу о произошедшем. Два месяца она с ним — и никто ещё не пришёл за ними. Ей некуда идти — значит, она рассталась с Джеймсом. Но всё ещё носит его рубашку. Она принимает правила корриды, какими бы они ни были, и принимает озверевшего и опустошённого Клинтона Фрэнсиса Бартона. Остаётся здесь. Клинт сталкивается с этими вопросами каждый раз, когда остаётся один. Романофф стойко не отвечает ни на один, даже когда Бартон ловит её в сонном путаном состоянии, в котором у неё смешиваются прошлое и настоящее. Ей труднее — фенотропил её не берёт, сигарет она не курит, а имеющийся у них кофе она ни разу так и не назвала «кофе». Только «этой бурдой». Он и не замечает, что тело окрепло, и у него снова хватает сил видеть сны. *** Три утра подряд Клинт просыпается с криками. То, что раньше было тоской по утерянному, превращается в искажённом войной сознании в кошмары. Такие кошмары, которые Бартону тошно вспоминать. Он начинает спать на полу, уверяя, что там дышится и спится легче из-за сквозняков, но это не помогает. Романофф каждый рассвет соскальзывает к нему с кровати, наливает воды, приносит сигарету. — Надо менять лёжку, здесь мне не хватает воздуха, — находит Клинт оправдание на четвёртое утро, стараясь дышать ровно. — Надо, но причина не в ней, — отрывисто возражает Романофф. Она перехватывает сигарету у губ Клинта двумя пальцами, совершенно неожиданно, делает две затяжки и фыркает. — Какая горькая дешёвая дрянь, — заключает Наташа, залезая на кровать. Бартон пожимает плечами, когда в затылок ему прилетает контрольный выстрел. — Тебе надо перестать думать о том, о чём ты думаешь. Мне показалось, что у тебя начнётся паническая атака. *** Девятое утро, начатое с кошмара, становится невыносимым. Клинт просыпается, задыхаясь. На этот раз ему снится, что он опоздал, и в его доме было четыре трупа. От этого даже нет сил закричать. И после пробуждения Бартону всё ещё мерещится кровь, озеро крови на светлом паркете, мягком ковре, разбросанных игрушках. Наташа спит на полу, как убитая, вымотавшись на дежурстве, и не слышит его тяжёлого дыхания. Клинт перешагивает через неё и очень старается удержаться на ногах. Он пытается закурить, но руки трясутся, и Бартону непонятно, как с этим справиться. Такое за всю жизнь у него, стрелка и убийцы, было всего раза три. Сигарета, выпадает и катится по полу, зажигалка кусает пальцы огнём. — Хватит, — беззвучно просит Бартон кого-то. — Хватит. Пожалуйста. Не помогает ни чтение собственного имени, ни сжимание жетона до боли. Клинт хочет взвыть, как раненый волк, разорвать тишину мёртвой пустыни, сделать что-то с кошмарами, с дрожащими руками — и бьёт шершавую стену кулаком. От вида крови на костяшках Бартону только хуже. Наташа ворочается на полу, и Клинт больше всего на свете не хочет, чтобы она проснулась, чтобы начала жалеть его. Он бросается к рюкзаку, вытаскивает полупустую аптечку, вытрясает её на тумбу и разглядывает. Ни одной таблетки снотворного действительно нет. Мелькает мысль напиться фенотропила, но ведь рано или поздно всё равно придётся заснуть. До помощи ещё пять дней. Без сна не выдержать. Тогда из глубин смазанной памяти выныривает последний способ отключить сознание. Бартон достаёт из кармана рюкзака маленький пакетик с белым порошком и вертит его в трясущихся пальцах. *** Что с этим делать, Клинт толком не знает. Вспоминается что-то о ложках и шприцах, но Бартон никогда не употреблял дурь, и теперь не знал, как начать. Кто-то внутри орёт, что это неправильно. Но Клинт и так сделал много неправильного. Его жизнь разрушена. Он сам разрушен. Он продолжает разрушать всё вокруг себя. И сейчас у него трясутся руки, а на шее выступает пот. Всё из-за Романофф. Это с ней вернулись мысли о прошлом. Было так хорошо чувствовать себя оружием. Было так хорошо чувствовать себя Клинтоном Фрэнсисом Бартоном, солдатом, снайпером и больше никем. А если руки будут трястись — а они будут, эти чёртовы сны повторяются, — какой же из него тогда снайпер? Глухой и с тремором? Прекрасно. Прерывисто вздохнув, Бартон разворачивает пакетик и щёлкает зажигалкой, проверяя, ровно ли она горит и можно ли её поставить. Думать о последствиях он не хочет. Наташа тут же садится и смотрит на него поверх кровати. *** Клинт еле успевает захлопнуть крышку зажигалки, как на него в прямом смысле обрушивается перемахнувшая через койку Наташа — яростная, абсолютно проснувшаяся. Она выбивает из рук Бартона и пакет, и зажигалку, укладывает на лопатки, садится сверху и прижимает его к полу за горло. Половину слов, которые шипит Наташа, Клинт не слышит и не разбирает. Она зла, настолько зла, насколько был зол на неё он в их первую фронтовую встречу. Даже не думает о его ранении, хотя на белеющей на тёмной коже повязке кровь от борьбы не проступает. Бартон смотрит на неё снизу вверх — и вдруг с содроганием узнаёт в Романофф ту, прежнюю, свою старую подругу. Точно так же она выбивала из него дух, когда он влип в историю с Локи… Нет. Нельзя об этом думать. Это — прошлое. Это было не с ним. — Ты оглох или охуел? — вдруг громко и членораздельно спрашивает Наташа, строго глядя ему в глаза. — Оглох, — честно признаётся Клинт от неожиданности. Романофф явно не верит, но отпускает шею Клинта — впрочем, лишь для того, чтобы вмазать ему ладонью по лицу. От пощёчины дыхание сбивается, левая сторона челюсти горит огнём, и Бартон после трёхсекундного ошеломления понимает, что Наташа вбила в него немного здравого смысла. — Я схожу с ума, — вдруг говорит он в тишине, хватаясь за её горячие запястья. — Нат, я схожу с ума. Я не могу спать. Клинт ловит себя на мысли, что сказал слово, которое не стоило говорить. Он в последний раз называл её так за день до того, как всё кончилось — и потом ещё раз сто, набирая номер телефона в машине и умоляя взять трубку, но это не считается. А когда между ними что-то сломалось, Бартон обещал себе больше не звать её так. Коротко, по-свойски. Имя, которое было только для него, так уж получилось. Или что-то сломалось не тогда, а сейчас? Вздох Наташи Клинт прекрасно слышит. Она опускает голову, и рыжие растрёпанные волосы закрывают глаза. Солнце, поднявшееся уже высоко, выжигает на полу и кровати сквозь щели-бойницы узкие полосы. — Тебе нужно расслабиться, — произносит Наташа спокойно, и её пальцы соскальзывают к пряжке ремня Бартона. Так плавно и легко, будто по его животу пробежала, миновав рану, нахлынувшая волна прилива. Теперь становится страшно. Клинт всё это время пытался не думать о том, что он с ней сделал. Не признавать вины. Не вспоминать ощущений, которые ему бессовестно понравились. Не считать себя подонком — перед ней, Лорой, Джеймсом. А теперь от себя и от неё не сбежать. — Нат, — тихо зовёт он. — Нат, ты не должна… — Выброси из головы, Бартон, — безразлично-спокойно говорит Романофф, и пальцы едва щекочут Клинта сквозь ткань, пока она расстёгивает брюки. — Это просто для разрядки. — Нат… Бартон ещё пытается отыскать аргументы против того, что Наташина ладонь ласкает его. Он приподнимает голову, чтобы убедительно на неё посмотреть, но видит, как Наташа гибко перемещается назад, стаскивая тонкими сильными пальцами штаны с его бедра, пересекает собой один из золотых лучей и наклоняется, приоткрыв рот. — Нат… — выдыхает Клинт. Его охватывает секундный ужас от того, что он заново обрёл для себя это имя Романофф. А потом все мысли смывает нахлынувшим возбуждением, резким и острым. Наташа несколько раз коротко и бездумно касается почти сухими губами его напряжённого живота, чуть ниже повязки, ниже, ещё ниже — а потом вдруг оказывается, что эти губы вовсе не сухие, что и они, и язык влажные и быстрые, и от этого в голове становится пусто и приятно. Бартон еле слышно стонет, и его пальцы тонут в спутанных волосах Наташи. Он не замечает ни песка, ни того, что руки перестали дрожать. *** Наташа упряма. Клинт просит её остановиться несколько раз, выговаривая короткое запретное имя с трудом и ощущая себя неприлично живым, но это не работает. Тогда он сильным движением отстраняет её и садится, наплевав на боль. Наташа вытирает уголок рта и нижнюю губу тыльной стороной ладони, садится тоже, смотрит непонимающе. — Ты не хочешь? — ровно спрашивает она, и Клинту хочется её проклясть. Он силится не ответить. Ведь она вынуждает его признаться, что он хочет. Вместо этого он стаскивает с Наташи застиранную майку и притягивает девушку к себе. Даже удивительно, что чужое тело не кажется омерзительно горячим. — Нат, — бессмысленно бормочет Бартон, обнимая тонкую спину и гладя напряжённые бёдра. Утыкается носом в шрам под левой ключицей. Теперь от Наташи пахнет именно Наташей. Не духами, не чуждой уже цивилизацией — просто чистым телом, жаром и песчаной водой. Выпускать её из объятий не хочется. Поэтому Клинт лишь чуть сдвигает в сторону пальцем тонкую ткань, когда Наташа садится на него. Клинт бессознательно тянется к губам Наташи, но она запрокидывает голову. Бартон исступлённо целует её шею, ключицы, задевает потемневшую серебряную цепочку со стрелой — и осознаёт, что его жетоны Наташа перекинула на плечо, прижав ладонью. Должно быть, они позвякивают от движений и раздражают её. Больше никаких мыслей у Клинта нет. Если бы не боль, пронзающая бок, его бы надолго не хватило и в этот раз. Но она отвлекает, откатывает острые и яркие ощущения, и Клинт доводит до изнеможения и себя, и Наташу. После хочется просто упасть на спину, но Бартон упирается правой рукой в пол позади себя и обнимает трепещущую Наташу левой. Клинт ловит её дыхание, пытаясь всё-таки поцеловать, но она уворачивается снова и подставляет шею. Это немного отрезвляет и почему-то даже расстраивает. Но уже наваливается приятная сонная тяжесть. Наташа шлёт его на кровать. Клинт молча ложится рядом с ней на пол. Она отворачивается, но даёт обнять себя одной рукой. Бартон долго смотрит в её затылок. В рыжих волосах видны песчинки. Нужно что-то сказать, но вот что? За то, что он натворил, не просят прощения. — Я ведь тебя тогда изнасиловал, — горько вырывается у него. — А ты… — Тебе это было нужно, — спокойно отвечает Наташа. Клинт молчит. Она прижимает его ладонь к своей груди, и сердце там бьётся ровно и уверенно. — Если тебе не удастся умереть за следующие полгода, давай сделаем это вдвоём, — вдруг предлагает Наташа. — Поедем в Будапешт и вместе прыгнем с того моста, где ты завербовал меня в «Щ.И.Т». Ты не сможешь сам. Я смогу. Ты знаешь. А ведь он не говорил с ней об этом. Зато теперь всё так ясно и просто, что не хочется спрашивать, зачем это Наташе. — Договорились, Нат, — отвечает Клинт и закрывает глаза.