The Ringmaster/Шпрехшталмейстер

Прикуси язык, Поклянись держать, Держать свой рот на замке. Сделай что-нибудь… Сделай что-нибудь хорошее Queens Of The Stone Age — Burn The Witch

Я сидела, прислонившись лбом к окну, и смотрела на дождь. В Аркхэме было не много ярких пятен, но на подоконнике в общей комнате было не так уж плохо. По вечерам, если я «хорошо себя вела», мне позволяли выйти «пообщаться» с другими заключенными. У меня не было интереса к большинству моих сокамерников, учитывая тот факт, что половина из них считалась послушными из-за постоянного воздействия наркотиков (многие пускали слюни и утрачивали минимальные разговорные навыки), а другая половина состояла из тупых, похотливых, неразумных сексуальных извращенцев, преступников самой неуклюжей и наиболее неискушенной породы. Я выработала в себе привычку удаляться на дальний подоконник, возле которого был приготовлен круг из стульев и диванов в центре комнаты, и сидела там, глядя на город, пока мне было позволено. Окна были зарешечены, конечно, но если я приглядывалась, могла разглядеть полицейские машины, машины скорой помощи и пожарную технику, проносящиеся мимо с ревом сирен и мигалками — лечебница Аркхэм расположена в Нэрроуз, так что здесь вы не увидите баров и клубов. Звуки, которые издавали аварийные транспортные средства, начали приносить мне удовлетворение. Во внешнем мире это сигналы тревоги, предвестники беды. Во внутреннем мире это давало мне какое-то напоминание. — Опять размышляем? Ах, да, у меня не возникло интереса к большей части моих сокамерников, однако, осталась маленькая лазейка, в которую проникал Джонатан Крейн — бывший преподаватель и лучший нынешний враг* (хотя он каждый раз давал свою субъективную оценку, слыша подобное определение от меня в свою сторону: «Харли, мне тридцать три года, тебе двадцать семь. Думаешь, мы с тобой можем себе позволить подобные детские определения?»). В то время как у него была гораздо больше, чем среднестатистическая проблема, — склонность к внезапным психотическим разрывам, которые, как правило, заканчивались для людей, окружающих его, вывихами шеи. Однако это была единственная родственная душа в этой дыре. Он присоединился ко мне на подоконнике, не спрашивая, и я убрала ноги, чтобы освободить ему место. Поза ребенка — обхваченные колени, прижатые к груди, — придавала ему особенно неприятный вид. — Я не размышляла. — О, ты всегда размышляешь, — сегодня на нем не было очков. Иногда он не носил их, думаю, потому, что в такие дни у него не было страшных видений, а для того, чтобы увидеть, как Тэйлор надувает пузыри из слюны в дальнем углу, не требовались очки. Джонатан проецировал холодное чувство собственного достоинства на все, что его окружало, в его положительные дни он демонстрировал, что либо не имеет аргументов вообще, либо у него их слишком много, таким образом ему удавалось поддерживать эту иллюзию собственного достоинства, а я и не возражала. Я просто снова прислонилась лбом к холодному окну и посмотрела на пропитанный серостью город, его город, почувствовав знакомый зуд агитации в ответ на его одновременную близость и недоступность. — Ходят слухи, что твоя терапия проходит даром, — я закатила глаза и посмотрела на него. Ага, продолжай. Он показал ладони и пожал плечами. — Не хочу ничего сказать, просто это ожидаемо. Я делал заметки. — Ты следишь за мной? — Ну, должен же я как-то занять время, а твой случай гораздо интереснее, чем… арт-терапия. — Это так. — Забавно поглядеть, с какой скрупулезностью ты мучаешь врачей и персонал, — я не ответила, по-прежнему глядя в окно, но он, видимо, заметил след улыбки на губах, поэтому продолжил: — В тебе достаточно разума, чтобы понять, что многие из них стремятся в первую очередь использовать тебя в качестве инструмента, чтобы проникнуть в разум твоего партнера, так что ты обошла все их намерения, просто отказавшись говорить о нем. К сожалению для твоей реабилитации, твое безумие напрямую связано с привязанностью к этому человеку, которого ты отказываешься обсуждать. И у тебя нет ни малейшего шанса на восстановление, пока ты не будешь готова говорить о нем, таким образом, ты ставишь их в весьма затруднительное положение относительно конкретно твоего случая. Я кивнула, мне нравилось, когда он доволен, но улыбка исчезла при упоминании об этом «моем партнере». Джонатан заметил. Я могла чувствовать, как он наблюдает за мной, изучает, но так как он был мне как бы другом, я не могла последовать насильственному импульсу врезать ему ногой по челюсти. Через секунду он резко спросил: — Неужели ты думаешь, что он придет за тобой? Я тут же взглянула на него и чуть не рассмеялась. Даже без очков, даже одетый в оранжевый комбинезон Аркхэма, с уложенными волосами он все равно выглядел как маленький мальчик: его тон, его поза, любопытство в глазах, маленький мозгоправ. Я пожала плечами и снова посмотрела в окно. Мы с Джонатаном могли бы быть в хороших отношениях, но единственное правило, которое регулировала я, позволяющее нам продолжать взаимодействовать, звучало так: никогда не говори ничего о Джокере. До этого момента я была в относительной безопасности от его любопытства и не намерена сейчас нарушать это правило только из-за того, что я к нему неравнодушна. Он пошел дальше: — Не волнуйся, я знаю, ты не будешь отвечать. Но ты все равно веришь всем сердцем в то, что он придет, или ты сидишь у окна целый день, выслеживая рекламный дирижабль?.. — Забавно. А ты забавный. — Как запястье? — благоразумно спросил он, поняв мой предупредительный сигнал и сменив тему. Я инстинктивно согнула пальцы правой руки. — Отлично. Болит теперь постоянно, но пару месяцев так и будет. — Ломала запястье раньше? — слишком уж невинно спросил он. Я бросила на него взгляд. — Я гимнастка. Как ты думаешь? — Так и думал, сегодня у тебя настроения нет. — Да ты затравил меня, Джонатан. — Да и вчера у тебя тоже не было настроения. — Так ты и вчера меня травил. — Опираясь на мой опыт, могу сказать, что это лучший способ вытащить тебя из собственного мира. Если ты постоянно будешь сидеть на окне и отказываться разговаривать, они решат, что у тебя кататония, и, как психиатр, могу тебе сказать, тебе не понравятся методы, которыми они будут тебя от нее лечить. — Бывший психиатр, — парировала я. Он обиженно посмотрел на меня, и я подумала, что все это время он поддевал меня без остановки, а теперь обиделся на одно правдивое утверждение. Я продолжила: — Так ты достаешь меня, чтобы помочь? У тебя чисто альтруистические порывы или как? — Давай не будем торопиться с выводами. Я просто считаю полезным быть с тобой на короткой ноге, — лениво произнес он, осмотрев заключенных. — Если бы не ты, мне бы пришлось слушать алфавитный перечень несовершеннолетних жертв Скотта. Или смотреть, как Петерсон мочится на себя. Если бы во время социального часа мне позволили оставаться в камере, я бы не чувствовал необходимости в ограждении тебя от неприятностей. Но нет. — Ты действительно знаешь, чем умаслить девушку, — скривившись, сказала я. — Но ты же всегда можешь напасть на медсестру. Уверена, это поможет тебе потерять свои «социальные привилегии». — Спасибо, нет, — высокомерно ответил он. — Это только ты можешь передвигаться в руках потных громил, это не в моем вкусе. Я не смогла удержаться, чтобы не фыркнуть. — Похоже, это укол в мою сторону, — саркастически прокомментировала я. Он неодобрительно посмотрел на меня и встал. — Я должен идти. Медсестра Коллинз начинает что-то подозревать. Она думает, что я плохо на тебя влияю. Возможно, подозревает уловку. — Ну и где же здесь здравый смысл? — пожаловалась я на эти ее догадки, которые были весьма обоснованными. — Они заставляют нас «общаться», но когда у нас появляются друзья, они беспокоятся о том, что мы плохо влияем друг на друга. Может, убить кого-то, чтобы обосновать их опасения? — Можно поискать другой способ, — рассеянно пробормотал он и отошел, не попрощавшись, оставив меня со звуками дождя и сирен.

***

Я много не понимала из жизни в этой сточной канаве — Аркхэме, — пока не оказалась в ней сама. Даже работая тут, приходя сюда каждый день, я была изолирована от всего этого ужаса — каждый день я возвращалась от белых стен, зеленого линолеума и болезненного люминесцентного освещения домой на ночь. Теперь меня лишили возможности покидать это место. Залы лечебницы, казалось, были наполнены болезнью, которая будто бы цеплялась за меня, в течение длительного времени прилипала к моей коже, и я боялась, что это может вылиться в долгосрочный эффект. Но не думаю, что кто-то мог подвергнуть сомнению мое заключение в дурдоме. Несколько раз прозвучал термин «женское исправительное учреждение», когда полиция доставила меня в тщательно охраняемую больничную палату после первого ареста, но они больше не произносили эту фразу после того, как поняли, что меня не касаются их шуточки. Я думаю, что даже прокурор, не слушая меня, был убежден, что любая женщина, которая бы охотно согласилась жить и работать с Джокером, не в своем уме. (А, возможно, я непреднамеренно повлияла на его решение, когда рука общественного защитника опустилась под стол и коснулась внутренней части моего бедра. Я протянула руки, скованные наручниками, схватила его за затылок и приложила лицом о столешницу со всей силы, сломав ему нос перед Богом, и судьей, и всеми присяжными. Я знала, что это нецелесообразно, не в то время и не в том месте, но что я должна была делать? Сидеть и улыбаться, делая вид, что мой адвокат не пристает ко мне?) Короче говоря, никого не удивило, когда меня отдали под нежную любовь и заботу моего бывшего коллеги-теперь-директора Дэвида Уилсона в Аркхэм. Я не могла не улыбнуться, когда проходила мимо всех в зале суда — забавная ирония, — и я тут же почувствовала страх, исходящий от людей. От судьи, от прокурора, от присяжных — все они в один момент подумали — а правильным ли было их решение? Они боялись не меня, нет, их пугали последствия. Не то чтобы у меня были какие-то гарантии того, что он накажет их за то, что они осмелились прикоснуться к его вещи (я вообще в этом сомневалась), но все знали, на чьей стороне я была. Их страх подбодрил меня. После того, как меня засадили в Аркхэм, я быстро влилась в рутину: завтрак, обед, ужин, три приема таблеток. Ежедневный душ с небольшой кучкой других женщин-заключенных, мелковатых по телосложению, не способных представлять для меня угрозу. Арт-терапия, визиты в общую комнату, два часа упражнений в неделю. Отбой в девять. И самое утомительное — часовая терапия четыре раза в неделю. Стабильные, запланированные сеансы, такие скучные, что мне хотелось выцарапать себе глаза, а еще лучше — глаза врача. Это бы чуть разбавило монотонность. Единственное утешение было в том, что Джокер никогда не подвергался унижению под названием «социальный час». У него была высокая степень защиты, такие были ограничены своей камерой, душем и личными сеансами терапии. Я была не настолько удачлива — они никак не могли доказать, что я убивала (а я не собиралась в этом признаваться), и было очевидно, что я не соответствовала ни одной тактике ведения беседы, но зато я никак не могла заставить их держать меня в изоляции в качестве «мер безопасности». Но нельзя сказать, что я не хлебнула своего ковша неприятностей. Действительно, свой срок в Аркхэме я начала с проблем. Как правило, когда в Аркхэме появляется пациент, его приход означает своеобразную перетасовку психотерапевтов, в которой власть имущие выбирают лучшего доктора для новичка. Они начинают с тех, кто поразговорчивее, чтобы разболтать пациентов, и когда такой врач произносит «здоров», значит, пациента можно освободить. Никто не может выздороветь, пока не начнет работать с врачом. Тем не менее, так бывает не всегда. Для того, чтобы в терапии пациента достигался определенный прогресс, должен быть создан определенный уровень комфорта и доверия пациента к врачу, если нет прямого доверия — врача меняют. Случается и такое, что пациент может пройти десяток врачей, прежде чем найти того, с кем готов работать, как это было в случае Джокера. Мне же не было интереса быть вылеченной. Самый простой способ закончить свою игру — перестать в нее играть, так случилось с моими первыми двумя врачами. Я молча сидела, не отвечая на вопросы. Я не грубила, я не дралась, я просто не была заинтересована. Сидела на своем стуле, глядя мертвыми глазами, полностью игнорируя их действия. Но шансов выбраться не оставалось, так что я решила играть. После того, как первые два доктора не смогли до меня достучаться, Аркхэм решил, что необходим более активный подход. И мне прислали доктора Мэтью Портера. Я сидела в комнате терапии, занимаясь своими делами, готовая просидеть тихо до начала следующего сеанса, как вошел он. В нем не чувствовалось этой медлительной уравновешенности, свойственной психиатрам, привыкшим к работе с трудными пациентами, его движения были резкими, а голос громким. Он выдвинул стул и сказал: — Харлин, я доктор Портер, с этого момента я ваш лечащий врач. Я медленно подняла бровь. Скорость, уверенность в себе, располагающее знакомство… Я могла с уверенностью сказать, что моя типичная линия поведения сиди-будто-уже-умерла не сработала бы. Этот парень пришел, чтобы залезть мне под кожу. Ну что ж, не моя вина. Я молча наблюдала, как он нетерпеливо листает мое дело. Я оценивала его: примерно моего возраста, темные волосы, зачесанные назад, голубые глаза без ресниц, я подумала, что он напоминает амфибию, и тонкие губы, поразившие меня своей неестественной краснотой. Мне сразу же не понравилось его лицо, и я согнула пальцы правой руки, которая была все время в гипсе после инцидента, который привел меня в Аркхэм. Из-за драки в суде все решили, что я несдержанна, но после я агрессии не проявляла, однако недосмотр по поводу гипса считала глупым. — Нет, нет, нет, — пробормотал он, пролистав папку, наконец, закрыв ее и бросив на стол, сосредоточив свое внимание на мне. — Это вообще все не нужно, Харлин. Антиобщественное поведение? Отсутствие реакции во время терапии? Будто бы тебе хочется быть здесь. Он смотрел на меня, планируя свой следующий вопрос, но я посмотрела ему в глаза, впервые ответив: — Несправедливое преимущество — ты мое имя знаешь, я твое — нет. Такая вынужденная фамильярность немного односторонняя, не находишь? Я предпочитаю Харли, если что. Так, для профайла. Я увидела блеск удивления и торжества в его глазах на долю секунды, прежде чем он скрыл свои эмоции. Отличный контроль, быстрый, профессиональный, но я в течение года жила с Джокером. Теперь я замечаю эти микровыражения, длящиеся не дольше, чем четверть секунды. Иногда такое выражение означает разницу между избежанием опасности и коротким лезвием ножа в теле, дальнейшем кровотечении, так что теперь у меня довольно большой опыт в чтении лиц, среднестатистический человек тем более с Джокером не сравнится. Доктор Портер ниже среднего. — Итак, — радостно произнес он, — раз ты идешь на контакт, я отвечу, меня зовут Мэтью. Я думаю, что буду называть тебя Харлин, хотя бы пока. — Позволь заметить — Харли не здорова. — Это прозвище дал тебе Джокер, когда манипулировал тобой в выполнении преступных деяний. — На самом деле это сокращение у меня с детства, но, думаю, в этом ты заинтересован гораздо меньше, чем в Джокере. Что ты хочешь знать? Он моргнул. Я застала его врасплох. — Что я?.. — Что ты хочешь знать о нем? — терпеливо переспросила я, смыкая пальцы на столе, выжидая. — Я никому не интересна. Все пытаются добраться до него, а через меня до него можно добраться. Иначе бы ты не тратил здесь время. Он откашлялся. Думаю, он ожидал оборонительной вместо наступательной тактики, и я наблюдала за ним с елейной улыбочкой. Он сказал: — Харлин, я здесь, чтобы помочь тебе. Я здесь, потому что у меня есть подлинный интерес к тебе, и если ты согласишься поработать над своими проблемами, вполне вероятно, ты скоро покинешь это место. Я ждала. — Однако, — бинго, — лучший способ сделать это — обсудить катализатор, приведший к твоей эмоциональной травме. В этом случае ты права, это Джокер. — М-м-м, — подумав, промычала я. — Все в итоге сводится к изначально заданной траектории. Так что ты хочешь знать? Я могла видеть борьбу на его лице, ясную, как белый день. Врач в нем говорил: «нет, терпение, если ты подтвердишь ее подозрения, ты не сможешь вызвать у нее доверие, что может сыграть в долгосрочной перспективе», в то время как другая точка зрения занимала оппозиционную сторону: «нет, она сама предлагает, и это отличный шанс получить представление о сознании Джокера, возможно, твой единственный шанс». Оппортунист в нем выиграл в считанные секунды, с решением вести такую линию разговора его профессионализм слегка осыпался. Он немного наклонился, положил ладони на стол и, не в силах скрыть свое любопытство, спросил: — Как бы ты описала свои отношения с Джокером? Я сделала вид, что задумалась. Одним из многих преимуществ жизни с Джокером заключалось в том, что он с легкостью читал лица, и это одна из тактик, внесшая вклад в его репутацию бесчеловечного знатока людей, мне очень редко (если это вообще было так) удавалось его обмануть, поэтому я почти каждую минуту отрабатывала сокрытие эмоций или их подделку. С обычными людьми было гораздо проще. — Довольно сложный вопрос. Ты имеешь в виду на личном фронте? Кто решает, чья очередь готовить, стирать, такого рода? В банде? Бросаем ли мы монетку, чтобы решить, стоит приглашать соседей на обед или просто избавиться от хлопот и убить их? — Я… — Нет, ты прав, это фишка Двуликого, — я заметила, что он замешкался, и запоздало вспомнила, что не все начинают что-то бормотать себе под нос, как Джокер. Я пошла дальше, чтобы он не мог подумать, и начать задавать вопросы: — А-а, это все скучно. Держу пари, ты хочешь узнать кое-что поинтереснее. Ведь Фрейд был прав, люди склонны зацикливаться на сексе, не так ли? — Харлин, — твердо сказал он, наконец, поняв, куда я веду, и утверждая свою власть как хорошего маленького психиатра, — достаточно. — Ой, да ладно, — возразила я. — Тебе должны быть интересны детали. Может, ты даже хочешь подробностей. Он должен быть очень хорош в постели, чтобы я осталась, так ты думаешь? Ты говоришь мне, что не задавался вопросом, достаточно ли я безумна, чтобы позволить ему привязать меня к себе? — Харлин, нам придется закончить сеанс, если ты не вернешь контроль. — О, засунь свой контроль себе в задницу, — сплюнула я, сбросив все ложное добродушие и позволив ему увидеть чистое яростное презрение, которое я сейчас чувствовала. — Позволь мне кое-что тебе сказать, Мэтью, — не имеет значения, говорим ли мы о сексе или о том, что происходит у нас дома каждый день, тема значения не имеет. Ты пытаешься совать нос в наши отношения, как гнилой маленький вуайерист. Ты хочешь поговорить обо мне, прекрасно, мы сосредоточимся на мне, но если ты шагнешь дальше, пытаясь добраться до него через меня, то, клянусь, я устрою вам личную встречу, чтобы ты мог удовлетворить свое любопытство. Он, казалось, не мог понять, как справиться с этим небольшим вирулентным взрывом, и с опозданием он, наконец, понял, что это была угроза. Независимо от того, что он собирался мне сказать, я уже продумала свое следующее действие. Я с секунду смотрела на него, не моргая, а затем в полной тишине добавила: — И поскольку у нас так отлично складывается беседа, ты должен знать, человек, которого в этой больнице боятся абсолютно все, научил меня паре трюков. Может, здесь вспомнят про один из них. Первая секунда — я неподвижно сижу на стуле напротив него. Вторая — я перегибаюсь через стол и, когда он делает неудачную попытку встать, инстинктивно защищая лицо, бью его в солнечное сплетение. Третья — он сгибается, опустив руки к туловищу, а я кидаюсь к его горлу. Портер был удачлив. Я стояла на столе на коленях, пытаясь удержать равновесие, удар вышел скользящим, если бы он был в полную силу, я бы повредила ему трахею. Просто вышел ужасный звук, прежде чем санитары сумели ворваться и уложить меня ничком на стол. Через несколько секунд я почувствовала острую боль на сгибе локтя, а затем… Если вы никогда не плавали в море Торазина, я просто скажу, что это неприятно, если, конечно, вы в это время находитесь в психиатрической лечебнице, в которой не доверяете никому, и у вас нет уверенности, что в таком состоянии вас не продержат все время, а ты должна быть в сознании, если твой парень вдруг решит все-таки вытащить тебя отсюда. Иначе это обернется адом, когда тебя выровняют эмоционально (то есть превратят в зомби), однако есть вещи, которых лекарство коснуться не может, например, инстинкт. И инстинкт говорил мне, что нужно оставаться в сознании. Действие Торазина не могло тянуться вечно, это я знала. Долго в отключке я не была. Когда действие седативного исчезло, я была вынуждена выслушать лекцию от медсестры о том, что я потеряла свои социальные привилегии, по крайней мере, на неделю, пока не буду способна «вести себя, как леди». Я должна быть более сдержана на сеансах терапии. Я скорчила ей рожу, когда она повернулась спиной, но в остальном никак не проявила себя. Не хочу снова попасть в такую ситуацию. Я невинно спросила о докторе Портер, мне сказали, что он взял небольшой отпуск. Я была более чем удовлетворена этим. После этой встречи правила немного изменились. И, хотя я сдерживала себя, терапевты были гораздо более осторожны со мной, а я никогда не была чрезмерно агрессивна с ними. Они вечно пытались найти способы поговорить со мной о Джокере, фактически не понимая, о чем еще со мной можно говорить, кроме Джокера, а я просто не говорила о нем. Но я не могла набрасываться на каждого врача, который хотел узнать больше. В конце концов, у меня были и свои заботы. Я должна была держаться подальше от седативных, прислонить ухо к земле и ждать звуков подкопа. Я всем сердцем верила, что он не оставит меня здесь навсегда. В какой-то момент он обрушится на Аркхэм и освободит меня, а я должна достойно встретить его. Я вообще много чего ему должна. До тех пор нужно держать нос по ветру и ждать.