The Ringmaster/Шпрехшталмейстер

Полжизни в ничто, пока не поймешь Забавно, что твои прикосновения словно жало пчелы, никогда не дают мне собраться Недостаточно лишь попробовать Ты смеешься последние часы перед смертью Sneaker Pimps- Half Life

Я не просыпалась до оповещающего сигнала пробуждения в 7:00, то есть до утра. Оповещение проходило так — в конце коридора вставал охранник и начинал орать, что на пробуждение дается пять минут. Голова отзывалась пульсирующей болью в месте над правой бровью, и я с секунду полежала в постели с закрытыми глазами, позволяя себе утонуть в знакомом ощущении грез наяву: я не здесь, я в нашем убежище, просыпаюсь после перестрелки, он за ночь обо всем забыл, лежит прямо рядом со мной, нужно только повернуться и потянуться к нему… Конечно, такого быть не могло. Веки затрепетали и непроизвольно открылись, я уселась на койке, ища ногами футбольные кроссовки, — тупой стандарт формы в лечебнице. Я глянула на тусклый оранжевый комбинезон, прежде чем вздохнула и напялила его поверх дырявой майки-алкоголички, в которой я спала, бормоча: — Дебилы, все знают, что человеческий глаз устает без разнообразия цветовой гаммы, а оранжевый и белый только вгоняют в безумие, поверить не могу… Надев комбинезон, я поняла, что в эту ночь спала на кровати наоборот (хотя какое это имеет значение), но мне было плевать. Я наклонилась и коснулась пальцев ног, разминаясь после неудобной ночной позы, даже дала себе разрешение побыть ворчливой — только если это не приведет меня к седативным. Этого я позволить себе не могу. Было бы заманчиво выторговать у Зсаза финку, дождаться сеанса с доктором Уилсоном и всадить ему нож в его гребаное горло. Его маленькая хитрость вчерашним вечером пробудила во мне старые переживания, приведшие к неустойчивому эмоциональному состоянию — мне пришлось биться головой об стену, а теперь в течение еще нескольких часов я буду себя ужасно чувствовать. Мне уже не грустно и не страшно — я просто разозлилась. Держись подальше от антипсихопатических, рассуждала я сама с собой, когда двери распахнулись для ежедневного осмотра. После осмотра время приема лекарств. Мне дают литий для регулирования потенциального биполярного расстройства, Флуоксетин, чтобы выровнять настроение и сгладить «навязчивое поведение», и Зипразидон, чтобы не спровоцировать депрессию и свести вспышки агрессии к минимуму. В дополнение к этому, чтобы я окончательно не свихнулась, я не была обделена вниманием, прибавкой к тошноте и беспокойству, пришедшим вместе со специфическим коктейлем лекарств. К счастью, в отличие от всех, исключая Крейна, я работала в Аркхэме, и я знаю все их трюки. Я принимала таблетки первую пару недель, терпеливо подчиняясь осмотру ротовой полости. После того, как они умерили свое подозрение, удовлетворяясь языком, я сдвигала таблетки к деснам. После осмотра я выплевывала их и давила, делая пылью. За несколько месяцев меня никто не поймал. Утро началось с жирной яичницы и черствого хлеба, которые я не трогала. После завтрака групповая терапия с женщинами, у большей части из которых наркотики уничтожили разговорные навыки. Для меня — прекрасно, я снова сидела у зарешеченного окна и глядела на серый город. Дальше — арт-терапия, и хотя я считала, что это самый бесполезный из всех моих бесполезных сеансов, он являлся моим любимым. У доктора Мори была степень бакалавра в области искусств и докторская в области психиатрии и психотерапии, она была не очень заинтересована в своей работе, видела прогресс в каждом новом мазке. В то утро она слишком долго осматривала меня, и я была сбита с толку, пока не вспомнила про боль в голове. Зеркал (даже зеркальных поверхностей) было ничтожно мало в Аркхэме, но я готова поспорить, на лбу разрастается хороший такой синяк. Надеюсь, это не страшно. Лоб не главное. Она обеспокоенно смотрела на меня, но не подошла, чтобы выяснить причины появления синяка. Я расслабилась и почти забыла об ужасном начале утра, пока не посмотрела на свой мольберт. Белый лист пересекали красный и черный, формы особой не было, но я отстранилась, выйдя из прострации. Я порвала лист под обеспокоенным взглядом доктора Мори и направилась на обед в крайней степени раздражения. С моей последней вспышки прошло около месяца, теперь мне разрешили идти на социальный обед в общей столовой со всеми заключенными, которые вели себя удовлетворительно. Такая своеобразная форма поощрения за хорошее поведение (теория заключается в том, что социализация, даже социализация с заключенными, хорошо влияет на психопатов). Как всегда, я не была в восторге от этой возможности, но оказалось, что никто не принесет мне обед в камеру, так что пришлось идти. Я вошла в зал, скрестив руки на груди и слегка сгорбившись, не встречаясь ни с кем взглядом и посылая всем зрительный сигнал — не смотрите на меня, не говорите со мной, я здесь не для того, о чем вы думаете. Как и следовало ожидать, сзади возник Крейн. Снисходительно растягивая слова, он произнес прямо надо мной: — Ты выглядишь немного напряженной этим утром. Дефицит лекарств? Я смотрела только прямо, но немного наклонила голову, пробормотав: — О, ну, мать твою, извини меня за эту эмоциональную неустойчивость. Она совсем никак не связана с тем, что я заперта в тюрьме с кучей идиотов. Я почти услышала насмешку в его голосе: — Как прошла арт-терапия? В любой другой день я бы улыбнулась и подыграла бы, саркастически пожаловавшись на репрессивные стандарты доктора Мори, но события прошлого вечера еще были перед глазами, так что я не была настроена на игривость. Я устало вздохнула. — Послушай, Джонатан, — сказала я, когда мы подошли к раздаче и я взяла пластиковый поднос, — ты мне очень нравишься, но сегодня я не настроена на общение. Сделай мне одолжение, потерпи до следующего раза? Обед состоял из того же черствого хлеба, растворимого пюре и котлеты, которая была больше похожа на резину, пропитанную сомнительным коричневым соусом. Четвертый день подряд никаких овощей или фруктов, сплошной крахмал. Пэм, если бы оказалась здесь заперта, просто умерла бы. Крейн собрал свой поднос прямо над моим плечом, когда я заметила незанятый столик, идеально подходивший под мое задумчивое настроение. — Ох, ужасно жаль. Надеюсь, это не имеет ничего общего с твоим синяком на лбу? Я остановилась и предупреждающе взглянула на него. Естественно, он проигнорировал предупреждение, остановившись на ходу и скривив рот в усмешке. А затем, глядя мне в глаза, произнес: — Что, так не хватает кулаков любовника, что приходится справляться с этим самостоятельно? Я даже не дала ему договорить. Я сбросила все с подноса и ударила его им по лицу. Конечно, он сделан из легкого пластика, сильного вреда причинить нельзя, но это тупой предмет, и хотя дерьмовая пища и ограничение физических упражнений означали, что я сейчас слабее, чем в убежище, я до сих пор могла врезать ему так, чтобы он, по крайней мере, потерял свои очки. Он отшатнулся, и я ткнула краем подноса ему в диафрагму, с удовлетворением услышав, как он выдохнул. Я отпрянула и снова ударила его, потом меня взяли. Первым порывом было бороться сколько можно, выплевывая ругательства весь путь, но как только я уже готова была воплотить это, заговорил здравый смысл, и я обмякла, без сопротивления позволяя им вытащить меня. Ничего удивительного в этом не было: мы все здесь якобы сумасшедшие и жестокие, этого ожидают. Драка с санитарами или врачами означает одно — путь к Торазину, и несмотря на то, что меня скорее всего это ожидает, я не хочу укорачивать свой путь к инъекции. Моя надежда была правильной. Несмотря на то, что меня почти сразу вывели (последним, что я увидела, была сцена, где Крейн, нагнувшись, ищет свои очки), меня повели к камере и оставили там. И тогда я начала размышлять. Как правило, акт насилия заканчивался дисциплинарной встречей со свободным терапевтом, чтобы я могла обсудить произошедшее и рассказать, почему я была вынуждена действовать в такой нездоровой манере. Но на этот раз час с терапевтом не приближался, видимо, все были заняты. Я ходила по камере, задаваясь вопросом, не пострадал ли Крейн. Я отклонила мысль — подносы пластиковые, никаких острых краев, даже очки я ему не сломала. Тем не менее, я чувствовала беспокойство. Он мой единственный друг в этом месте, в конце концов (и, не сомневаюсь, будет им и впредь, он тоже здесь скучает, как и я, он не может позволить себе разорвать наши отношения из-за одной маленькой потасовки). Желудок ворчал, напоминая мне, что я не ела ни завтрак, ни обед. Конечно, я и не планировала есть обед, потому что голод давал мне сосредоточиться на беспокойстве желудка, освобождая память от событий прошлой ночи. Дверь открылась. Все это время я сидела на кровати, глядя в одну точку в стену, стараясь думать о чем-нибудь, поэтому я тут же встала, радуясь, что хоть что-то происходит. Это был санитар, имя которого я так прилежно старалась не запоминать. Он посмотрел вниз и сказал: — Не очень хорошо получилось с Крейном, доктор Квинзель. Я пожала плечами. Озлобленность почти полностью испарилась. Я просто капризничала, но не могу сказать, что это был бунт. — Ничего бы не случилось, не скажи он мне то, что сказал. Очень плохо, что он остается чистеньким, в то время как я под постоянным прицелом. — Но доктор Крейн не первый накинулся на вас. — Да, не в лечебнице, — фыркнула я. — Выпустите его отсюда, дайте пару дней, чтобы произвести «Кошмар», и скажите, что он истинный рыцарь. Он вынужденно улыбнулся и отошел в сторону. — Идемте. — Куда идем? — спросила я, набираясь храбрости, чтобы покинуть камеру. — Теперь, доктор Квинзель, мне ничего не говорят. Я фыркнула. — Справедливо, — через несколько шагов я остановилась, как вкопанная. — Я же не должна снова встретиться с Уилсоном? Он остановился рядом со мной. — Я могу ошибаться, но я уверен, что у него сегодня просто завал. Вам повезло, в вашей драке крови не было, так что она отодвинута на второй план. Я слегка улыбнулась, чувствуя облегчение от того, что с Уилсоном встречусь еще нескоро. Мы подошли к допросной, на меня надели наручники, как всегда, я прошла в комнату и села. В течение нескольких минут я ждала, затем открылась дверь и кто-то вошел. Я посмотрела вверх, ожидая увидеть кого-то из армии врачей, с которыми я проходила терапию за время заключения, так что слегка удивилась, обнаружив совершенно незнакомую черную женщину лет сорока с обрамлением черных завитков вокруг лица. Без очков и лабораторного халата, но с моей папкой. Она начала говорить сразу, как закрыла дверь. — Добрый день, доктор Квинзель. Меня зовут доктор Джоан Леланд. Дико извиняюсь, технически, я не должна до завтрашнего дня встречаться с вами, но инцидент с доктором Крейном в общей комнате в сочетании с занятостью врачей немного сместил график. Повезло нам, да? Я оставалась спокойна, сложив руки на груди и наблюдая за ней. Я понятия не имею, что она за человек, и пока не знаю, какой подход она выберет, поэтому не могла выбрать линию поведения. — Все… в порядке, — пробормотала она, уселась и положила папку. Я заметила ее движения, такие же, как у меня, когда я впервые встречалась с пациентом. Это повышает респектабельность и дает тебе время, чтобы освоиться. У меня не было сомнений, что она знала все мое дело до последней строчки. — Хорошо, — еще раз повторила она через мгновение, глядя на меня с легкой улыбкой. — Первой моей задачей является беседа о сегодняшнем инциденте во второй половине дня в обеденном зале, что не приоритетно, так как вы со мной еще не знакомы. Тем не менее, учитывая, что это моя первая неделя здесь… Уилсон немного пожалел меня, не так ли? Может, в другой день я бы осталась беспристрастна, но после вечернего сеанса я не могла позволить ей возвысить Уилсона до уровня бога, хотя он уже является королем. Я откашлялась, а затем тихо сказала: — Мы с Джонатаном дружим, верите вы или нет. Но сегодня он кое-что сказал о… о моем синяке на лице. Кое-что очень неприятное, и я погорячилась. — М-м… хм, — напела она, делая заметку в деле. — Может, вы скажете, что он сказал? Я промолчала. Она поняла и продолжила: — Хорошо. А синяк? Расскажете, как он появился? Я вздохнула, а потом сказала ей: — Я сама его сделала. Ударилась об стену прошлой ночью. Кошмар приснился. — Хорошо, — сказала она почти неслышно, делая заметку. Она посмотрела на записи, а затем закрыла папку и сложила на ней руки, встретившись со мной взглядом. — Я понимаю, что встреча с врачом, которого вы никогда не видели раньше, никогда не заставит вас выложить всю информацию скопом. Но позвольте заверить вас, что я этого и не жду. Во-вторых, я хочу дать вам небольшую справку о себе и о том, почему состоялся тот сеанс. Как вы думаете? Это безотказный ход, так что я кивнула. До сих пор мое мнение о ней было довольно нейтральным, думаю, она понимает, о чем нельзя говорить на первом сеансе, так что я подумала о ней немного лучше, чем о других врачах, даже из-за того, что она до сих пор не перевела тему на Джокера. Я заинтересовалась ей и тем, что она собиралась сказать. Она кивнула, а затем начала: — Как я уже сказала, мое имя Джоан Леланд, я получила докторскую степень по психологии в 1995 году в Стэндфордском университете, была бы признательна, если бы вы не считали, сколько мне лет. Изначально я работала в сфере производства средств по уходу за инвалидами, затем перевелась в надзор за условно освобожденными, а через пять лет переключилась на душевнобольных преступников, работаю в этой сфере до сих пор. В Аркхэм устроилась неделю назад, после того, как доктор Уилсон заметил, что я выразила интерес к работе здесь. Причина, по которой я заинтересовалась этим местом, — в Готэм-сити, кажется, больше пациентов данного типа, чем где-либо, появляются они очень быстро. Я заинтересовалась этим феноменом, конечно, постараюсь помочь, чем смогу. Это косвенно относится к вам, — она сделала паузу и, убедившись, что я слушаю, продолжила: — Я хочу быть полностью честна с вами, Харли, я не думаю, что вы юридически невменяемы, — она сделала паузу, чтобы посмотреть на мою реакцию, но я не изменилась в лице. — Я не хочу, чтобы вы видели в этом угрозу, поскольку суд постановил, что его решение не обговаривается. Я не собираюсь его оспаривать. Тем не менее, факт остается фактом — невменяемость является юридически согласованным состоянием, это означает, что во время совершения преступления или преступлений, в которых вы обвиняетесь, вы были неспособны различить правильное и неправильное. Невменяемость охватывает большой круг психических расстройств, вплоть до раздвоения личности и социальной тревожности, но не значит безумие. — Я знаю, — ответила я, сохраняя тембр голоса. Она восприняла это как хороший знак. — Да, доктор, я говорю это, чтобы держать собственные мысли в порядке, а не потому что думаю, что вы этого не знаете. Дело в том, что не только в вашем случае, а в случаях многих и многих заключенных проявляется антиобщественное или девиантное поведение в течение многих лет, но я отметила, что суд предпочитает сплавлять их в Аркхэм, а не в соответствующую тюрьму… — Тоже заметили, да? — спросила я, слегка ухмыляясь. — Естественно, вы понимаете это. Вы же работали здесь, а в настоящее время находитесь среди таких заключенных. Мне просто интересно — это и привело меня сюда, — наблюдать, что приводит к такому решению суда, что преступников отправляют в Аркхэм, а не в Блэкгейт, после чего они, скорее всего, снова совершат преступления. — Интересное явление, — довольно произнесла я. — Удачи в исследовании. Я уверена, недостатка в информации у вас не будет. — Надеюсь на вас, доктор Квинзель. Только потому, что я не верю в невменяемость большинства заключенных, не значит, что я думаю, что все они здоровые и приятные люди, поэтому я работаю здесь, а не посещаю это заведение в исследовательских целях в выходные дни. Я действительно думаю, что людям здесь нужно иметь плечо, на которое можно опереться, и настоящую медицинскую помощь. Доктор Уилсон полагает, что я могу помочь вам в частности, так и получился этот сеанс. Итак, теперь, когда вы знаете обо всем, я хочу спасти нас обеих от потенциально потраченного времени и прямо спросить вас — вы будете заинтересованы в дальнейшей работе со мной?

***

Я сказала ей «да». Не знаю, почему. Может потому, что я была рада, что она обращается со мной уважительно, как с равной, а не с нашкодившим ребенком. Может потому, что она правильно изложила свой подход, и я подумала, что она может рассказать мне о своем исследовании и о том, как она до него додумалась. Во всяком случае, я сказала ей «да», она выдала мне улыбку, полностью сгладившую любую радость или сомнение на ее лице, она, возможно, предугадала мое согласие, потому что сразу объявила о том, что сеанс был запланирован на завтра, а так как мы уже обсудили инцидент с Крейном, мы отложили остальное до запланированного времени встречи. Это хорошо для меня. Мне нужно время, чтобы рассмотреть защиту и ментальные стены, прежде чем начать «работать» с новым психиатром. После того, как санитар вернул меня в камеру, я возобновила свое времяпровождение — сидела на койке и концентрировалась, пройдя все подходы, как если бы я была своим же пациентом. Я придумала защиту на каждую реплику, но первое и самое главное правило не изменилось: «никогда не говори ничего про Джокера». Мой инцидент с Крейном гарантировал мне, что я лишена социальных льгот на неделю как минимум, но я не была особенно расстроена тем, что теперь меня не будут сопровождать в общую столовую с остальными женщинами с крыла, теперь мне приносили ужин: медсестра притаскивала толстый пенопластовый лоток (видимо, пластиковые привилегии я тоже потеряла), на котором лежал несвежий бутерброд с куском ветчины, гигантские бобы и малюсенькая коробочка молока. Если бы я не находилась здесь в течение нескольких месяцев и не питалась бы так все это время, я бы решила, что меня так наказывают за препирательства. Но я знала, что это стандартный обед. Я не понимала, чего ждала, пока медсестра, принесшая поднос, не вышла, а дверь не заперлась. Затем, почувствовав внезапный прилив облегчения, я поняла, что терпеливо ждала, пока меня не оставят в покое на всю ночь. Разум тут же скакнул к моменту, на котором я остановилась прошлой ночью, к моей ностальгии, днем я подсознательно готовилась к этому и теперь была готова. Я избегала воспоминаний с момента предательства, а теперь яростно защищаясь от вспышек гнева, пытаюсь избежать боли. Я поставила поднос на пол, не тронув еду; желудок был пуст, но аппетита не было, особенно к безвкусной кашице на тарелке. Не в первый раз после заключения я не ем, все нормально. Вместо этого я забралась на койку и легла, стараясь ни о чем не думать до этого, подтянула ноги к груди и повернулась лицом к стене. Тогда я закрыла глаза и вспомнила.