The Ringmaster/Шпрехшталмейстер

Я продам твое сердце старьевщику, детка, За бакс, за бакс. Если ищешь кого-нибудь, Кто вытащил бы тебя из этой канавы — Тебе не повезло, тебе не повезло Tom Waits — Godʼs away on business

Три месяца назад, прод.

Я почти сразу оправилась. После того, как ко мне вернулся слух, после того, как я пришла к осознанию того, что склад взорван вместе с Хавьером и Кенни и что от них и ногтя не осталось, я встала посреди улицы, чтобы отойти от дрожи. Первое, что я услышала сквозь дымку шока, — звук двигателя. Я поняла, что нужно уходить. Я развернулась к фургону, и вот тогда разум ко мне вернулся. Я вспомнила Тутса и его желание сидеть на водительском сиденье. Холод заполнил мои вены, я почувствовала, как ко мне возвращаются силы, и направилась к водительской дверце, держа руку на кобуре. Тутс отчаянно пытался завести машину, тяжело дыша и похныкивая. Я не тратила времени на наблюдение; единственная причина, по которой он еще не завел двигатель — его нервозность, нужно немного потерпеть, и он все сможет. Я не собиралась давать ему шанса. Я обошла вокруг, встала на некотором расстоянии от его открытого окна и подняла револьвер, возведя курок. — Покажи мне свои руки, Тутс. Он замер, а затем посмотрел на меня и слегка взвизгнул. Я махнула револьвером. — Быстро, или я пристрелю тебя. Он колебался. Я отвела пушку влево и выстрелила. Он завопил, схватился за плечо, где алело новенькое пулевое ранение, и прежде, чем он успел восстановиться, я распахнула дверь, схватила его за свитер и вывалила из машины. Он был слишком сосредоточен на своем плече, чтобы сопротивляться, поэтому я тупо свалила его на землю. Быстро, быстро, быстро, думала я, понимая, что он может понять, что происходит, что полицейские уже на подходе. Тем не менее ощущение ледяной хватки в позвоночнике придало мне сил, я выдернула пистолет Тутса из кобуры и бросила на водительское сиденье. Затем нагнулась и схватила его за воротник свитера, ткнув дуло пистолета в его переносицу. Он скосил глаза на стволе. — Тутс, — немного слащаво произнесла я. — Может, это босс сказал тебе убедиться, что я пойду на склад одна, как он сказал? Он отвел глаза влево, выдав сдавленный стон. Я дала ему секунду на размышления. Его челюсть напряглась, что означало, что он принял (глупое) решение остаться верным Большому Боссу. Я рявкнула: — Тутс! Он неохотно вернулся к моему лицу. Борясь с судорогой в челюсти и гневом, со страхом, схватившим мое горло, я сказала: — Я знаю, что ты боишься выдавать его секреты. Он страшный человек. И непредсказуемый. Ты никогда не знаешь, погладит ли он тебя по спине в следующий раз или пробьет тебе башку. Но сейчас его здесь нет, и я обещаю тебе, — я снова для убедительности ткнула в него револьвером, — если ты не ответишь на мои вопросы, я убью тебя. Эта смерть гарантированная, моментальная, в отличие от потенциальной и далекой. Но есть вариант, что я отпущу тебя и ты свалишь из города. Итак, я спрашиваю: босс сказал тебе убедиться, что я встану на эту бомбу? Он тяжело дышал. Затем посмотрел на меня, но добрее я не стала. Я держала палец на спусковом крючке и, чтобы ускорить его решение, воткнула дуло ему в рану. Он вскрикнул и тут же прошипел: — Да, он сказал мне, что ты должна идти одна! Я закрыла глаза. Я знала. Мгновение спустя я снова их открыла, глядя на ствол пистолета в ране Тутса, а затем и на него. — Он все еще выполняет свою часть плана? Слюна брызнула у него изо рта, когда он сжал зубы от боли. Он выглядел немного смущенным. — Что… что ты собралась делать? — Он все еще на Соборной площади, Тутс? — потребовала я. — Ну… вроде как да, — пробормотал он. Мне больше ничего не было нужно. Я больше не тратила время на слова, переступила через него и забралась в фургон, остановившись только, чтобы переместить его Sig Sauer на пассажирское сиденье. Я захлопнула дверцу и потянулась к ключу в замке зажигания, повернула, удерживая на месте, пока не завелся двигатель, заревевший железной силой. Если бы у меня была хоть одна лишняя секунда времени, я бы самодовольно посмотрела на Тутса, но я и так задержалась на целую минуту, чтобы выбить из него информацию, нужно было срочно сматываться подальше от горящего склада. Я направилась на северо-восток. Мне повезло. Я увидела полицейские мигалки уже будучи на мосту, соединяющем остров с городом, а они направлялись в противоположном направлении. Я сказала себе, что не нужно было ехать в фургоне, тем более, что кое-кто снял с него номера, но сейчас, думаю, никто не обратит внимание. Не так далеко ехать — пять-десять минут даже в условиях городского движения Пока я ехала, я чувствовала, как нагревается в моих венах сталь. После Тутса я была сосредоточена на Додже, а теперь оказалась в одиночестве и безопасности. У меня было время подумать о том, что я узнала, и я сложила все вместе. Неудивительно, что это «вместе» разозлило меня. Мы почти ладили, никаких реальных драк в течение нескольких недель — это стало показателем затишья перед бурей, но такая идиотка, как я, упустила из виду, что он не мог забыть небольшого инцидента в феврале, три месяца назад. Он был смертельно болен. Я подсыпала ему снотворное и приковала наручниками к кровати, чтобы у него был шанс на восстановление. Он был зол на меня все это время, так что после его освобождения я сбежала к Пэм на неделю, чтобы дать ему остыть, чтобы он понял, что я реально ему помогла. Когда я вернулась, он вроде бы все забыл. За шесть месяцев жизни с ним, я поняла, что несмотря на его гениальные разработки и стратегии, он легкомысленный и беспамятный. Тем не менее, я не готова была поверить в то, что он не убаюкивает во мне ложное чувство безопасности перед грандиозной местью, так что несколько недель я была предельно осторожна. Когда через это время меня никто не избил до смерти, когда никто не упомянул о его заключении, я медленно пришла к мысли, что он на самом деле забыл. К такому выводу я пришла месяца два назад, и пока я ехала к Соборной площади, я была вынуждена признать, что бомба должна была стать его местью. Слеза выкатилась из глаза, но чувства были противоположными. Я гневно вытерла слезы тыльной стороной ладони. Да, действительно больно. Очень больно, ведь Джокер, так высоко оценивающий свою независимость и так низко мою, готов был рисковать моей жизнью. И даже не так… Без сомнения, не трудно поверить, что он хотел убить меня. Он был человеком невероятной прозорливости, он вспомнил бы о суеверности Хавьера и неспособности Тутса остановить кого-либо, о неопытности Кенни и моей склонности к импровизации, он знал, что я погибну не одна. Но есть также и вероятность, что он хотел убить только меня. И понимание того, что ему было не наплевать, кто погибнет в огне, словно острый нож прокручивалось у меня в животе. Мне было обидно. И я была зла. Я боролась с желанием разогнаться до максимальной скорости, — последнее, что мне сейчас нужно — это полиция на хвосте. Тем не менее, несмотря на стандартную скорость, я быстро достигла Соборной площади. Я узнала фургон, припаркованный на улице через дорогу от собора Святого Павла, церкви, в честь которой была названа площадь, однако в окнах не было никакого движения. Но я знала, что он внутри церкви, как и планировалось, поэтому мне захотелось выскочить из автомобиля, но я сдержалась. Секундочку. Потерпи секундочку, а потом иди к нему. Я не наносила макияж для подобной грязной работы, без общественного воздействия. Но там в церкви люди, и я не могу кинуться туда в ярости без грима. Помимо грима я также наслаждалась анонимностью, которую давали мне парик и очки, когда я не играла Харли Квинн. Если я дам прихожанам увидеть мое лицо, преимущество исчезнет. Я держала косметичку в каждом бардачке наших автомобилей, этот фургон не был исключением. Я нашла черно-белую палетку и высохшую кроваво-красную помаду и беспорядочно начала наносить свою обычную косметику «Showtime». Я быстро взглянула на себя в зеркало: работа была сырой, но сносной, никто бы не решил, что я не Харли Квинн. Лыжная шапка осталась выброшенной у Адмиральских доков, я разделила волосы на пробор и сделала два поникших хвостика. Я была в джинсах и удлиненной майке вместо обычного наряда, но джинсы были черными, а майка красной, соответственно, плюс армейские ботинки и лоснящиеся розовые шрамы-ромбы на обнаженных плечах в сочетании с макияжем и моим присутствием гарантировали, что меня идентифицируют правильно. Зрелищность очень важна в костюме, но я не собиралась катить домой и забирать костюм лишь для того, чтобы публично разобраться с моим гребанным, маньячным, честным, неисправным другом. Наоборот, боевой раскрас очень целесообразен. Я бросила фургон у пожарного гидранта, чтобы его никто не заметил, и зашагала через улицу. Этот район города, может быть, и более религиозен, однако это не избавляет его от вандальных актов, что мне на пользу в данный момент — уличные фонари разбиты, случайных пешеходов нет. Я была уверена, что Джокер принял это все во внимание, когда планировал этот маленький променад, чтобы его не узнали. Жаль, что мне придется отплатить ему за этот урок. Я распахнула двери и вошла в фойе. Два клоуна на страже с АК-47, оба направили их на меня, но несмотря на то, что я не шла «той самой походкой», оба тут же их подняли, признав макияж и хвостики. Я прошла мимо них через фойе, протолкнувшись в святилище, и заорала: — ДЖОКЕР! Тяжелые двери затворились за мной с глухим стуком, разнесшимся по тихому помещению. Фигура в самом конце зала, стоявшая у алтаря спиной ко мне с заведенными назад руками, медленно опустила руки и повернулась. Дамы и господа, вышеупомянутый говнюк, убийца, лживый, никчемный парень. Он не посвящал меня в детали того, что и как он будет делать в этот вечер, но, видимо, одежда священника, грим и колоратка были частью плана. В других обстоятельствах я бы пришла в восторг от его одеяний, но сегодня была слишком взбешена и не думала ни о чем, кроме: ах ты лживый сукин сын. Я начала спускаться по проходу, коротко осматривая обстановку. Клоуны по периметру, рядом с витражными окнами, которые могут оказаться слабым местом, если приедут копы. Люди ютились по десять-двадцать на одной скамье, так, словно бы все завсегдатаи решили посетить сегодняшнюю полуночную мессу. Я могла только представить, что они думали о моем появлении. У алтаря была куча разбитых мобильников, значит, ни одна из игрушек Джокера не закончит игру пораньше. Я протопала мимо них и поднялась по ступенькам на платформу, встав прямо перед ним. Он заговорил, моргнув, с выражением совиного любопытства: — Э-э, чем могу помочь? Голос у него был совершенно бесхитростным, как если бы он на самом деле понятия не имел, почему я пришла. Сама невинность. Сама невинность, мать его. Я сделала несколько шагов, остановившись в полуметре от него. Джокер был выше почти на голову, чем я с ростом в 165 см, но я была так зла, что не обращала внимания на то, что противостою ему в то время, как моя макушка не касается его плеча. — Да, ты можешь мне помочь, — выплюнула я и ткнула ему в грудь указательным пальцем, — скажи-ка мне, что с тобой, черт тебя возьми?! — Что, сейчас? — мгновенно ответил он. Он никогда не мог отказать себе в том, чтобы сострить, но, встретившись с ним взглядом, я не увидела там и доли веселья. Я увидела отражение моей боли в блике, окруженном чернотой. Я бы дрогнула, но один из клоунов выбрал этот момент, чтобы заговорить, отвлекая наше внимание друг от друга: — Что случилось, Харли? Мы повернули головы в унисон, чтобы взглянуть на него, и через мгновение я повернулась, чтобы увидеть, что Джокер прищурился, в его глазах можно было прочесть намек на предупреждение. Я должна была сесть и заткнуться. Я проигнорировала его предупреждение, обернулась к клоуну, который стоял у окна ближе всего к нам. Я узнала его голос — новобранец, но я его довольно хорошо знаю. — Знаешь, Уэсти, я рада, что ты спросил! — сказала я, повышая голос. — Я предполагаю, ты и ребята знаете, что босс послал нас на маленькую миссию сегодня вечером? — я говорила вполоборота, обращаясь больше к Джокеру, чем к приспешникам и толпе заложников на скамьях. — Да, мы должны были установить бомбу на складе, отъехать и взорвать. Только там уже была бомба, не так ли, Джей? — спросила я все с большим сарказмом. — И она была установлена как раз на то время, надо же, когда мы должны были заносить нашу взрывчатку. Интересно, как так вышло? Джокер устал от моего сольного концерта, схватил меня за локоть рукой в перчатке и прижал меня к своей груди. — Харли, — прорычал он таким тоном, что я не могла поверить в абсолютную игривость, — это походит на, эм-м, личный вопрос, да? К счастью для тебя… — он многозначительно поднял свободную руку к горлу, — исповедальня неподалеку, и я выслушаю твои… грешки. Хочешь на несколько минут уединиться? Я пялилась на него. Он, конечно, в настроении. Я ждала раздражения, насилия, но определенно не заигрывания. Ему нравилось демонстрировать «любовь» на работе, особенно когда вокруг были мешающиеся ублюдки… и сейчас осквернение исповедальни перед набожными прихожанами подходит под категорию «ублюдки и обеспокоены», но я не купилась. Джокеру не нравилось, когда я меняла его планы, а сегодня я была особенно строптива, бросая ему вызов перед заложниками. Плюс ко всему, еще этот его взгляд. Взгляд, который говорил: «Я нарисую тебе кровавую улыбку». Так что я улыбнулась самой своей обезоруживающей улыбкой, выдернула локоть из его руки и отскочила на пару шагов назад. — Нет, спасибо! — прощебетала я. — Потому что, если честно, этой ночью у меня, — и здесь я засмеялась, будто это была самая смешная вещь на свете, — нет никакой гарантии, что я выйду оттуда живой, да? Я снова встретилась с его задумчивым взглядом и позволила себе снять маску притворного веселья, показав всему миру свою настоящую личину: суженные глаза, скривленные губы, нахмуренный в гневе лоб. Я была зла, и я хотела, чтобы все об этом знали. Он понял, во всяком случае. Уэсти неловко кашлянул у окна в нескольких футах позади меня, и я видела уголком глаза, как беспокойно ютятся заложники в углу, пробуя напряженную атмосферу в церкви на вкус, явно задаваясь вопросом, в какую сторону для них сыграет мое появление. Заложники, это напоминает мне… Но прежде, чем я успела с раздражением спросить, что он сейчас здесь делает, он немного потряс головой, как ребенок, который пытается бороться с сонливостью. Внезапно его лицо изменилось, он несколько раз моргнул, поднял брови «домиком» и слегка скривил губы, сделав шаг ко мне: — О, но, Харли, — напевно произнес он, слегка насмешливо, как он всегда это делал, что заставило меня немного забеспокоиться. Я осталась на месте, пристально следя за ним, когда он протянул руки ко мне. — Хар-ли, у тебя кровотечение. Взрыв был достаточно отдаленным, мне казалось, шрапнель меня не задела, но я знаю, что я порезала руки об осколки, также порезала лоб. Я заметила капли крови на руках во время нанесения макияжа, но в то же время была слишком зла, готова и так ринуться внутрь, чтобы позаботиться о ранениях. Я о них забыла. Руки Джокера сомкнулись вокруг меня, длинные сильные пальцы, фирменный знак — каучуковые перчатки. — Да, — ответила я, по-прежнему настороженно ожидая другой реакции, — вот что происходит, когда рядом с тобой происходит взрыв шрапнели. — О, ты мне рассказываешь? — сказал он, отворачивая меня от алтаря. Я поддалась, чувствуя себя смущенной. Это не похоже на его обычное сдержанное неудовлетворение мной, четко обозначенное для общественности. А ведь я нарушила правило номер один: не предъявляй Джокеру претензий на работе, и нарушение это было полностью преднамеренным. Каждый раз, когда я допускала ошибку на работе, я дорого платила за это, причем немедленно. Где же его гнев сейчас? Это была неизведанная территория, и я продолжала чувствовать себя потерянной, когда мы окончательно развернулись к алтарю наоборот, теперь меня освещало больше. Он поцокал языком и разомкнул объятия, чтобы осмотреть меня, затем его взгляд метнулся к ранам на моем лбу, он поднял руку, чтобы потереть одну из них, заставив меня вздрогнуть. — Да-а, действительно грустно, — он растягивал слова, сдвигая руку к моему подбородку, встретившись со мной глазами. Дикий отблеск исчез. Теперь в его глазах была обычная для него смесь злобного веселья. Он продолжил, слегка кивнув, будто бы пытаясь меня подбодрить, чтобы я согласилась с ним: — Но пойми, Харл, — он осекся, сокрушенно щелкнул зыком и скосился на заложников, — я… вроде как только начал. Так что, может быть… ты подождешь, пока папочка не закончит работу? Тогда, возможно, мы поговорим об этой — что же это было? — бомбе. Да — бомбе, которая предназначалась тебе, конечно. Я смотрела на него, совершенно сбитая с толку. Мало того, что он был со мной так нежен, так еще и при заложниках, и при клоунах, причем это еще и не похоже на ловушку, никогда он не владел собой настолько! И впервые мне пришла в голову мысль: что, если не он установил бомбу? Что, если Марони узнал о предполагаемом нападении на склад и решил преподать мне урок? Странные вещи происходят. Я медленно соединила его руку со своей. Прямо перед тем, как мои пальцы коснулись его перчатки, я увидела микроскопическое изменение в выражении его лица, снова на поверхность его глаз всплыл этот странный взгляд. Прежде, чем я успела отстраниться, его пальцы сжали корни моих волос, и мгновенно — БАЦ — ударили меня лбом прямо об деревянный амвон. Удар был один. Я упала коленями в масло, сложенное прямо подо мной, а затем он отпустил мои волосы, позволив мне упасть на платформу безвольной кучей. Я хрипло застонала и повернула голову, чтобы следить за ним, но он, дескать, совершенно забыл обо мне, переступив через мое тело как через мешок грязного белья, обращаясь к заложникам: — Итак, теперь… — будто ничего не произошло. Его непричастность была последней каплей. Он пытался убить меня, он манипулировал мной, развлекаясь, притворяясь не тем, кем является, он разбил мне лоб об алтарь… он сделал все это, чтобы лишний раз доказать своим прихвостням, что никто не имеет права ему возражать. Я почувствовала, как закипает во мне кровь, но заставила себя остановиться, чтобы прийти в себя после удара. Не хотелось бы привести себя в вертикальное положение и тут же свалиться от головокружения. Я сжала кулаки, убедившись, что до сих пор имею силы, и стиснула зубы, чтобы взрывы света быстрее отступили от моего фокуса, прежде чем исчезнуть. Итак. Теперь об этом, сукин сын. Я, пошатываясь, привела себя в вертикальное положение. Джокер не оборачивался, наверное, был уверен, что я не встану, он обращался к заложникам с саркастически серьезной ерундой о том, что они избраны, чтобы стать мучениками божьими, я бы посмеялась, если бы чувствовала чуть более дружественный настрой к нему. Я улыбнулась, чувствуя вкус крови, вероятно, я прикусила себе язык до крови. Правильно, продолжай делать вид, что меня нет. Ты за это поплатишься. Я постаралась встать на колени, затем медленно поднялась на ноги. Приспешник, шедший вниз по проходу, откашлялся, но не посмел прервать Джокера, находящегося в режиме проповедника (скорее всего, он говорил разумные вещи). Я молча подошла ближе, не обращая внимание на головокружение и тяжелую пульсирующую боль в голове, что сигнализировало о сотрясении мозга — мне не впервой. Я встала в метре от него. Затем напала сама. Я бы все отдала, чтобы увидеть его лицо, когда я наскочила ему на спину, но я удовлетворилась и испуганным порывом воздуха, выбитым из него, означающим отсечку его монолога. Прыгнуть на него легче, чем сказать «гоп!», я практикуюсь в рукопашном бою каждый день, к тому же я гимнастка, и не так прыгала, но Джокера было почти невозможно сбить с ног (я видела, как он оставался на ногах во время взрывов), так что я не стала пытаться валить его, вместо этого обхватив его плечи. Это заставило его оступиться назад, но он остался в вертикальном положении. Прежде чем он понял, что произошло, я обвила ногами его талию, одной рукой захватив его шею и прижавшись, как древесная лягушка. Свободной рукой я начала наносить удары в заднюю часть черепа, с каждым ударом приговаривая: — Получи… ты… лживый… ублюдок… Низкий рычащий звук был единственным предупреждением, прежде чем он поднял руки вверх и схватил меня за шею. Я испустила испуганный визг, дернувшись назад, но его хватка была жесткой, несмотря на неудобный угол, к тому же он отклонился назад, крепко держа меня за горло чуть ниже подбородка, а затем дернул. Я могла по-прежнему держаться за него и дать ему просто оторвать мне голову, но инстинкт выживания сказал мне, что это не лучший вариант. Я ослабила хватку, и он швырнул меня спиной об пол. Приземляясь, я уже знала, что допустила ошибку. Теперь у него неоспоримое положение власти: он стоит, я лежу. Моя единственная надежда — встать на ноги подальше от него, чтобы восстановиться, пока он успеет до меня добраться, и я была уже на полпути, когда он всадил мне носком ботинка между ребер. Боль пронзила все тело, я вскрикнула, снова заваливаясь на спину, но это было еще более плохое положение, чем лежать на животе, и я попыталась перевернуться, чтобы подогнуть под себя руки и ноги, чтобы отползти. Я знала, что это бесполезно еще до того, как он схватил меня за майку одной рукой, другой за волосы. Я узнала этот захват и успела приподняться, прежде чем он дернул меня вверх, ставя на ноги. Мы были около витража, который охранял Уэсти, мудро отошедший от дерущихся клоунов. Я почувствовала, как зарождается холодный ужас в области груди в момент, когда его рука опустилась с моих волос к талии, а вторая к ногам. — Джей, не… — попыталась остановить его я. Это было единственное, что я успела сказать, прежде чем он оторвал меня от земли и швырнул в витраж. Кажется, время замедлилось. Я видела каждую мелочь, но не была в силах ничего изменить, я слышала звон каждого кусочка стекла, разбившегося о землю, я видела влажный блеск асфальта подо мной, и я видела, как вытянулась моя правая рука, чтобы смягчить падение. Затем: асфальт. Руку обожгла боль, такая резкая и незамедлительная, что я не заметила, как изувечила лицо о битое стекло, разрезавшее мне майку и кожу рук. Я с трудом перекатилась на спину, убаюкивая запястье. Мне трудно было даже перемещать руку, она была такой вялой, что я ее не ощущала. Я с трудом перетащила ее к груди, обхватив окровавленной левой рукой. Касание принесло новую боль, и я вскрикнула, не в силах сдержаться. Я услышала, как кто-то приземлился на ноги рядом. Мне удалось перевести внимание с руки и — о ужас — увидеть рядом Джокера, который выпрыгнул из окна следом и прогулочным шагом шел ко мне, небрежно оглядываясь вокруг. Я смутно услышала звуки сирен, но мне было слишком больно, чтобы испугаться. Я просто робко смотрела на лицо Джокера, ожидая, что он будет делать. Он подошел ко мне. Не смотрел на меня до этого момента, смотрел даже на зияющую дыру в церкви, а только потом опустил глаза ко мне. — Ладно, — хрипло прошептала я. — Ты победил, — несмотря на боль, я криво улыбнулась, выдав бездыханный смешок, говоря этим, что я предвидела такой исход еще в момент, когда говорила с Тутсом. Он рассеянно кивнул, не обязательно соглашаясь, просто давая понять, что услышал меня. Он снова посмотрел вокруг, стащил перчатку зубами, будто бы заметив, что сирены ближе, а потом, когда клоуны вылезли из разбитого окна в церкви, наклонился ко мне. Я съежилась, обеспокоенная тем, что он собирается коснуться моего травмированного запястья, или еще хуже — продолжить избиение, но он протянул руку к моему лицу. Я не могу себе простить, что отреагировала на его прикосновение. Он погладил меня по окровавленному лицу с только ему присущей нежностью, бередящей свежие раны, прорисовав линию из крови по моей щеке, но я не дрогнула, глядя ему в глаза, желая, чтобы он встретил мой взгляд, чтобы он показал мне, что теперь у нас все в порядке. Наконец, он это сделал. Зрительный контакт сопровождался короткой улыбкой-оскалом, он использовал ее, когда хотел быть «обаятельным». Он схватил меня пальцами за щеки, болезненно сжимая кожу. — Пришли мне открытку, куколка. Потом он встал, отвернувшись, и зашагал по направлению к фуре, на которой они приехали. Он сделал несколько шагов, прежде чем я закричала: — Джей? — звала я, ненавидя свой слабый и отчаянный голос, но не желая просто молча отпустить его. — Джей, не… Но у меня не хватило воздуха. Мое тело, столько пережившее за эту ночь, отказывалось мне подчиняться, я даже не могла держать голову. Я откинулась на тротуар, по-прежнему следя за Джокером глазами. Мне не хватало воздуха даже чтобы плакать, но почему-то я рыдала, захлебываясь от недостатка кислорода, глядя, как он забирается в кабину, даже не оглядываясь, глядя, как машина, визжа шинами, уезжает, глядя, как она исчезает в темноте. Не прошло и двух минут, как сирены окружили меня.

***

Я открыла глаза, обнаружив, что снова плачу, хотя в отличие от прошлой ночи слезы не угрожают удушьем, они просто стекали по влажному лицу. Я была доставлена в скорую с сильным ушибом ребер, переломом дистального метаэпифиза правого запястья, сотрясением мозга, бесчисленными порезами, ссадинами и ушибами всей верхней части тела. В некотором смысле, время, затраченное на лечение в больнице прикованной наручниками к больничной койке, было ужасным. Мало того, что я смирилась с тем, что была оставлена полиции человеком, который заботил меня больше всех остальных в мире, так я еще должна была переживать жалостливые взгляды медсестер, одна из которых даже дала мне книгу «Как пережить домашнее насилие». И это граждане Готэма, люди, которые должны бояться меня и человека, которого я представляла, но здесь был самый низкий и слабый уровень страха. Это было унизительно. Облегчение наступило, когда меня признали здоровой и выписали из больницы, после чего официально арестовали. С этого момента наступил шквал комнат для допросов в полицейском участке (где я, кстати, разработала правило: не говорить о Джокере), игр в хорошего и плохого полицейского, угроз, неоправданного рукоприкладства, фотовспышек, слухов… Я оцепенела от всего этого. Я была убита горем, полученными ранениями — я перестала волноваться. Пока я не попала в Аркхэм, тогда мое настроение, никогда не угнетенное долго, стало улучшаться. О, я все еще была несчастна, до сих пор слаба и изранена, я застряла в дыре, где раньше работала, полностью изолированная от абсолютной свободы, к которой я привыкла. Но к тому моменту большая часть мой печали и обиды улетучилась. Теперь у меня была какая-то перспектива. Расплата за мой трюк в феврале была неизбежна. Я знала это еще тогда, надевая на него наручники, прикованные к постели, и я была готова принять последствия, если это означало, что он оправится после болезни. То, что эти последствия застали меня врасплох, тогда, когда он пришел в себя, не означало, что я не готова была принять их в тот момент времени. Я дала себе обещание в феврале. Я пообещала себе, что независимо от того, что делает Джокер, я буду с ним, обещание было дано после того, как он выразил скептицизм насчет наших отношений во время галлюцинаций. Не было и мысли, что он позволит мне гнить в Аркхэме. Он слишком нетерпелив, чтобы проверять свою теорию о том, что я брошу его, как только он станет слишком жестоким. Он бы хотел доказать, что он прав, думает, что как только он появится здесь, я тут же сбегу из города, оставив все позади. Я была готова доказать, что он неправ. Я до сих пор любила его, в конце концов. Наши отношения практически построены на наших взлетах и падениях, ранах и ушибах, даже сотрясениях и ножевых ранениях, но я вряд ли уйду от него из-за сломанного запястья, особенно, с учетом обстоятельств. Тяжелые травмы входят в договор. Нет, это было испытанием, теперь я готова вернуться домой. Он придет, чтобы забрать меня. Я знаю это. Все, что нужно делать, — сидеть и ждать.