The Ringmaster/Шпрехшталмейстер

Не оставляй меня здесь Не оставляй меня здесь Сшей свои губы моим именем The Kills — Hitched

Это была дерьмовая неделя. Не то чтобы любая из недель в Аркхэме не была дерьмовой, но эта даже по меркам лечебницы Аркхэм была ужасной. Худшей, со времен моего заточения. Она началась с Джонатана. Это случилось в тот же день, когда я избила его подносом в столовой, хотя об инциденте я узнала только на следующее утро. По-видимому, до того, как его забрали в лазарет, он откуда-то раздобыл заточку. Итак, он угрожал медсестре заточкой, пока она не отдала ему ключи и свой халат, затем он показал просто чудо изобретательности: привязал ее к койке парой мотков бинтов, крепко заткнув ей рот. Он вроде как угробил свои очки, надел ее халат и преспокойненько ушел из лечебницы Аркхэм. Он выбрал прекрасное время (несомненно, он был весьма осведомленным благодаря тому времени, проведенному в качестве директора) — заключенные и врачи на обеде, все оставшиеся санитары отправлены в столовую следить за заключенными, плюс — пересменка. Минимальная безопасность. Он воспользовался возможностью, вышел через гараж, взял машину медсестры и протаранил ворота. Вызвали полицию, но было слишком поздно: все, что было нужно Джонатану, — это возможность выбраться из этих стен и хороший старт. И он получил и то, и другое. Ничего из этого не было рассказано лично мне, конечно. Информировать заключенных о побеге другого заключенного — как провоцировать их на тайные мысли. Тем не менее, сотрудники Аркхэма не меньшие сплетницы, чем помощники Джокера, большинство деталей я выяснила на арт-терапии. Всего-то надо было поставить мольберт возле двух перешептывающихся санитаров и сделать вид, что я сосредоточена на дерьмовом рисунке домика, в то время как уши у меня буквально горели. Естественно, я не упустила маленькую, но очень интересную деталь в побеге Крэйна, конечно, которую я не должна была услышать: закончив в лазарете и направляясь к двери, он остановился, оглянулся на беспомощную медсестру и небрежно сказал: — О, передай «спасибо» Харли за неоценимую помощь. Она прекрасно сыграла свою роль. Это привело меня в ярость. Но я не могла отреагировать, только пунцовые пятна растеклись по щекам, иначе они бы поняли, что я все слышала. Картина тоже пострадала. На полпути сносный дом был перечеркнут коричнево-черным мазком. Обеспокоенные взгляды доктора Мори умножились. Столько нервов из-за ничего! Значит, его усиленное внимание в течение пары недель, его доставучесть, его давление на мои болевые точки были маленькой подготовкой к моей вспышке ярости в определенный в день в определенное время. Черт, он мог хотя бы позвать меня с собой, а он и этого не сделал. Все бы ничего, но этот его небрежный комментарий сильно навредил мне. Я по-прежнему была ограничена в социальных полномочиях, следовательно, большую часть времени проводила в своей камере, но каждый раз, когда я выходила, я чувствовала на себе пристальное внимание санитаров. Джонатан разворотил осиное гнездо перед уходом, убедив всех, что я причастна к его побегу. Он заставил меня сожалеть, что я не заехала ему немного посильнее. Или намного сильнее. Доктор Леланд заметила мою досаду и нервозность во время нашего первого «официального» сеанса и прокомментировала это, однако была в стороне от обвинений в мою сторону, я отказалась вдаваться в дальнейшие подробности, а она не пыталась их выяснить. Наша встреча была очень легкой, я была в отличном настроении, она не задевала деликатные темы, пока мы знакомы поверхностно, пока она не упрочила связь со мной. Для меня все шло отлично, чем дольше она не настаивала на реальной информации, тем дольше я могла притворяться, что готова работать с ней, надеясь отвести от себя внимание Уилсона. Ага, только так. На следующий день, в пятницу, я занималась своими собственными делами в камере, когда дверь открыл мой санитар. — Давайте, мисс Квинзель, идемте. Я непонимающе посмотрела на него. — Куда идти? Он предупредительно посмотрел на меня. — Вы же знаете, у вас регулярные сеансы по пятницам во второй половине дня. Дэвид. Я почувствовала укол раздражения. — Да, — сказала я, — но у меня наладилась связь с доктором Леланд. Я не должна была больше проходить терапию с ним. Сейчас она мой врач. Он покачал головой. — Доктор Уилсон директор, мисс Квинзель, и он решил не отменять ваши еженедельные сеансы. Поговорите с ним, если хотите, но я просто выполняю свою работу. — О, я с ним поговорю, — пробормотала я, шагая мимо него из камеры и быстро двигаясь к лифту. Он легко догнал меня, останавливая предупреждающим взглядом. — Мисс Квинзель, проблем не будет? — Со мной? — я одарила его улыбкой, которая, учитывая состояние моей души, была больше хищной, нежели успокаивающей. — Да я и мухи не обижу. — Конечно, — проворчал он, когда мы вошли в лифт. Никто из нас больше в разговоре заинтересован не был, поэтому мы в тишине поднялись на нужный этаж, он в тишине проводил меня к допросной и в тишине же сковал мне руки. Я ждала целых пять минут, прежде чем появился Дэвид, и за это время я была раздражена моим бывшим другом. Естественно, я начала, как только он появился в дверном проходе: — Что это, черт возьми, Дэвид? Я сейчас работаю с Джоан Леланд. — И тебе добрый день, Харли, — многозначительно ответил он, пересекая комнату и ставя напротив меня стул, уложив папки на стол. — Да, я слышал, что ты проявила готовность работать с доктором Леланд. Я рад. Я думал, что она тебе понравится. Я усмехнулась, повернув голову в сторону и глядя на стену слева от меня, чтобы не смотреть на него, и сложив руки на груди (вообразила, что почувствовала фантомные боли от заживших ребер). — А я думала, что цель всех этих сеансов с терапевтами — найти того, с кем реально сможешь поговорить. — Так и есть, — ответил он, вполне искренне озадачившись. Я резко посмотрела на него. — И цель всех этих еженедельных сеансов с тобой — дать мне некую стабильность, пока я не сработаюсь с терапевтом на постоянной основе. — Ну, — осторожно сказал он, — да, но… Не хочу опережать события, хоть ты и права, но я пока не уверен, что вы с Джоан будете работать. Я намерен продолжать встречи с тобой каждую неделю, пока не увижу признаки того, что Джоан является правильным доктором для тебя. — То есть тобой? — агрессивно-саркастично спросила я. Он покачал головой и опустил глаза на стол, но прежде, чем он смог сформулировать ответ, я наклонилась вперед и понизила голос до угрожающего тона: — Мне напомнить тебе, что произошло в последний раз, когда директор лечебницы продолжил искать новых врачей для клоуна-психа уже после того, как стало ясно, кто являлся правильным врачом? Он тут же посмотрел мне в глаза и заговорил, прежде чем успел пропустить свои слова через «докторский фильтр», но все равно остался спокойным, осторожным и безобидным: — Ты не была правильным врачом для него. Я задумалась и села обратно на стул. — Нет, не думаю, — потому что он не был болен, ему и не нужен был врач. Ему никто не нужен, но и в лечебнице должен был быть кто-то, кто бы понял его. Я удержала эту мысль при себе. Уилсон пришел в себя, откашлялся и протянул руку, чтобы открыть папку перед собой. — Я хотел бы обсудить Джонатана Крэйна. Я снова посмотрела на стену слева от меня, капризно сложив руки на груди, а на просьбу Уилсона подняла брови и покачала головой. — Не хочу говорить о нем. — Я знаю, как быстро расходятся сплетни в этом заведении. Я был бы счастлив, если бы хоть один пациент не слышал о его побеге; самой интересной из сплетен я посчитал ту, в которой говорится о том, что ты помогла ему сбежать. — Пожалуйста, — проворчала я, — даже ты не настолько доверчив, чтобы поверить, что я помогла бы ему бежать задаром, не убедившись при этом, что я тоже могу свалить. Уилсон ничего не говорил, возможно, надеясь, что я на него посмотрю. Но я стоически начала считать вкрапления на стене. Вся она была забрызгана чем-то, цвет между коричневым, зеленым и желтым. Сопли или блевотина? Уилсон сдался первым, конечно, он никогда не мог позволить затянуться молчанию. Он спокойно и даже мягко произнес: — Харли, я знаю, что ты помогла бы другу, если бы почувствовала, что он нуждается в твоей помощи. Я вздохнула и прикрыла глаза. Если бы я хотела, я могла бы объяснить ему, что: а) Джонатан мне не друг, особенно сейчас; б) Харли, которую он знал, давно умерла, так что это не лучший пример. Но я не хотела говорить об этом в первую очередь потому, что это даст ему возможность пролезть ко мне в голову. Вместо этого я сказала: — Я не хочу говорить об этом. — Почему эта тема неудобна для тебя? Идиот. Пытается все еще доказать, что я девушка, которую он знал. Я, наконец, посмотрела на него и закричала: — Нет! Я не хочу говорить об этом, Дэвид, и я тебе скажу даже больше — я не хочу больше встречаться с тобой ни при каких обстоятельствах. — Харли… Но было уже поздно, для этой истерики накипело слишком много. Как правило, все мои протесты завершались очень быстро, я не допускала слишком большого напряжения в и без того угнетающем пространстве лечебницы, но сегодня я никак не могла сдержать себя, и я точно знала, почему. Из-за той выходки, что он учинил в конце прошлого сеанса на той неделе, и я не собиралась молчать. — Знаешь, что, — сказала я, прервав его и посмотрев на него взглядом, полным презрения, — а что это было такое на прошлой неделе, а? Бросил меня взаперти в темноте? Включил запись его голоса? Что за, блин, больная игра-то такая, Дэвид, что тебя вообще заставляет думать, что эта херня чем-то поможет? Уилсон затих и встретился со мной взглядом. — Говоришь, слышала его голос в темноте? Ой, перестань. Все, вплоть до его языка тела, его взгляда — все это расчет. Я наклонила голову назад и расхохоталась. — О, посмотрите на эту невинность. — Харли, если у тебя слуховые галлюцинации… — Да пошел ты к черту, Дэвид, какие слуховые галлюцинации! Я знаю, что я слышала — соединенные записи с наших старых сеансов, только слова, ничего другого, — он все это время смотрел на меня. Я снова взглянула на него. — Хочешь сказать, что ты понятия не имеешь, каким образом я могла остаться одна в темноте после твоего ухода? И что ты не знаешь, каким образом я могла услышать смонтированные записи его голоса? Уилсон откуда-то выудил ручку и что-то записал в папке, совсем не глядя на строки. — Что он говорил, Харли? Невероятно. Я покачала головой, принимая недоверчивый вид. — Ты серьезно? Так и продолжишь разыгрывать эту сцену? — Харли… — он сделал паузу, опуская ручку вниз и складывая руки в «замок», жест, при котором люди собираются сказать что-то, что ты не хотел бы слышать. — Я этого не делал. Я смотрела на него с мгновение, обнаружив, что допускаю возможность того, что он говорит правду. Но нет, заявила я себе, никто не мог знать, что он захочет уйти раньше и что я останусь так надолго, и я знаю, что это не слуховые галлюцинации. — Знаешь, что? — спросила я, смиренно опустив глаза и осторожно подбирая слова. — Я разочарована. Я разочарована, потому что этот обман не предполагает в себе способ исцеления людей, а значит, ты окончил свои альтруистические попытки мне помочь своими ошибочными способами, но, по крайней мере, благонамеренными. Сейчас речь не о болезни, а о собственном эго… которое, я полагаю, минус в характере директора лечебницы. Дэвид, я в тебе почти разочарована, хотя… Он поднял взгляд от стола, установив со мной зрительный контакт. — Я больше зла. Я сделала выпад. Тихая и спокойная речь посодействовала, убаюкав в Уилсоне чувство безопасности (и собственного превосходства, а что для доктора лучше, чем обвинения со стороны психически больного? Я представила, в сводке это будет смотреться хорошо: пациент говорит, но лично мне совершенно плевать, как это потом будет). В результате я застала его врасплох своей атакой, и когда я запрыгнула на стол, он только и смог поднять руки вверх, прежде чем я свалила стул вместе с ним, обвив руки вокруг его шеи. Я чувствовала, как жжет кровь в жилах, как мы тяжело падаем на пол (я сверху), и, я клянусь, моя душа пела, пока я сжимала пальцы вокруг его горла. Я заставляла себя улыбаться, даже когда он расцарапал мне щеку, потому что впервые за это долгое мучительное время я душу Уилсона, и он умирает, впервые с нашего первого сеанса, когда я стала пациентом Аркхэма, впервые с этих игр в ложное сочувствие, прикрывающее нестерпимое самодовольство. Шанс отомстить ему за потрошение мозгов стоил любого наказания, которое они только могли придумать. Конечно, так я думала до того, как открылась дверь и ворвался санитар, едва сумевший воткнуть в меня иглу, даже после того, как оторвал мои пальцы от шеи Уилсона. Антипсихопатические седативные. Я искренне презирала их. Следующие двадцать четыре часа я провела в полудреме, ослабленная и сонная, понимающая, насколько беспомощна, и ненавидящая себя за это. Следующий день я потратила на восстановление после дня, проведенного в отключке, но так и не избавилась от действия наркотиков. В себя я пришла только в понедельник, и то не полностью избавившись от изнурительного и выматывающего состояния. Лучшие выходные. Как только я была освобождена из лазарета и вернулась в камеру, мне сообщили, что теперь я не буду ограничена в покое, пока мое агрессивное состояние не будет сведено на нет. Я хорошо приняла это. В последнее время дела обстояли так, что как только я выходила из камеры, начинались неприятности, хотя по своей природе я и общественное существо, я не собиралась участвовать в процессе «социализации» внутри удушающих стен Аркхэма. Особенно после ухода Джонатана. Не в первый раз я проклинала его за побег и предательство. Прошло несколько дней в угрюмой дымке — я много спала, а очнувшись, едва ковырялась в еде. Наконец, где-то в середине недели пришла доктор Леланд. Она принесла стул, а у стены встал санитар, каждый раз, как только я на него смотрела, бросавший на меня предупреждающий взгляд. Леланд поставила стул напротив моей койки и села. — Добрый вечер, доктор Квинзель, — поздоровалась она абсолютно будничным тоном. Я не знала, что был вечер. Я медленно закинула босые ноги на койку, прислонившись спиной к стене и усевшись по-турецки. — Доктор Леланд, — с опаской ответила я. — Я знаю, встреча проходит не при обычных обстоятельствах, но учитывая, что доктор Уилсон не хочет менять условия содержания, я должна была прийти к вам. Надеюсь, вы не возражаете. При упоминании имени Уилсона я слегка усмехнулась. — Нет, думаю, он не хотел гонять меня по всему Аркхэму. Как его горло? — Доктор Квинзель, вы же понимаете, что нападать на него — неправильно, — я саркастически загрустила, показывая, что разочарована, что она не поддерживает игру. Она продолжила: — В сторону дебаты о насилии, вы умная женщина, вы знаете, что такие проявления недостатка самоконтроля не играют на вашей стороне. Только из собственных интересов я бы рекомендовала воздержаться. Я пожала плечами. Я не собиралась говорить ей о том, что меня не смущает мысль остаться без доктора и снова идти по кругу, также я не собиралась рассказывать ей, что мне все равно, что думают обо мне мои врачи, потому что я не собираюсь надолго здесь оставаться. К счастью, она не стала ждать реакции на свою мини-лекцию. Она перевернула несколько страниц в папке, которая была у нее в руках, и продолжила: — Кстати о друзьях. Я бы хотела поговорить с вами о ваших друзьях, если вы не возражаете, — она поймала мой предупредительный взгляд и ободряюще кивнула. — Я не буду давить на вас, если эта тема станет вам неприятна. Тем не менее, думаю, вы знаете о часах посещения в один из выходных каждый месяц? Я медленно кивнула. Я не знала, куда она ведет, но я не была особенно заинтересована в том, чтобы узнать. — Судя по дате вашего появления здесь… было три выходных посещения. Я проверила журналы, как оказалось, никто не пришел, чтобы вас навестить, — она пробежалась глазами по странице, а затем посмотрела на меня. Я ничего не сказала, так что она мягко подтолкнула: — У вас никого нет за пределами лечебницы? Я криво усмехнулась, по-прежнему не отвечая, но встретившись с ней взглядом. И я подумала: черт возьми. Она не принуждала меня говорить о Джокере, безусловно, она не была Дэвидом Уилсоном, пытающимся вдохнуть жизнь в скелет давно мертвой девушки. Мне приходила в голову мысль, что они с Уилсоном играют в игру «хороший-плохой коп», но, учитывая характер допроса, я сомневалась, ведь никакой необходимой информации она не выуживала. Может, она оказывала на меня большее влияние, чем я думала. Я размяла шею, нарушив зрительный контакт, и сказала: — Наверное, правильнее сказать, у меня никого нет, пока я в лечебнице. — Не думаю, что это так, — мягко сказала она. Я пожала плечами, не желая спорить, и она снова перевела тему в нужное русло: — Так если у вас есть кто-то вне этих стен, почему они не приходят навестить вас? Я многозначительно посмотрела на нее уголком глаза, не решаясь озвучить ее собственный логический вывод. Но она так ничего и не сказала, поэтому я решила ей немного помочь: — Ну, как вы знаете, я кручусь исключительно… в криминальной сфере. Так что, по логике вещей, единственные люди, которые могли бы меня навестить, являются либо преступниками — в этом случае для них посещение приравнивалось бы к самоубийству, — либо они преступниками не являются, в таком случае они не хотят оглашать нашу связь общественности. Представьте себе, ко мне приходят соседи, беспокоящиеся о сохранении дружественных отношений, или полицейские, потерявшие меня на криминальной арене… Или, возможно, они мертвы, взяли другое имя или не хотят посещать тюрьму. Я пропустила Пэм. Я не упомянула ее. Я только пожала плечами и показала руки. — Есть множество причин, по которым мои друзья не навещают меня. Я зла не держу. Леланд достаточно долго смотрела на меня, а затем спросила: — А ваш отец? Улыбка застыла на моем лице. Леланд, как любой хороший терапевт, не увеличивала давление, но и не снижала его. — Я навела справки. Ваш отец жив-здоров, живет в Робинсон Каунти, всего в часе езды отсюда. Я понимаю, что это может быть болезненным, но… как вы думаете, по каким причинам он до сих пор не навестил единственного члена своей семьи? У меня застрял комок в горле, и мне пришлось проглотить его вместе с воспоминаниями прошлого, прежде чем заговорить: — Мне не приходится строить предположения, — сказала я, пересиливая себя и удерживая тон нейтральным, стараясь не допустить, чтобы в моих словах просачивалась горечь. — Он как никто другой знает, почему я здесь, и ему стыдно. Он фанат этой условной любви. — Думаете, отец игнорирует вас из-за вашей преступной деятельности? — Я не думаю, я знаю. Она с минуту смотрела на меня, потом сделала заметку в папке. — Вы так уверены… значит, была какая-то история? — О его холодности и помыкательстве? Да, я достаточно знаю об этом. Я также осведомлена и о последствиях, — многозначительно сказала я, избегая ее взгляда, — но я уверяю вас, что не собиралась и не собираюсь встречаться с отцом, чтобы разрешить конфликты. Мое… текущее нынешнее состояние не имеет к этому никакого отношения. В отличие от девяноста девяти процентов терапевтов в лечебнице она не зациклилась на «статусе отношений», не попыталась заставить меня вдаваться в подробности. Вместо этого она просто посмотрела на меня и сказала: — Вы знаете, что я собираюсь сказать в ответ на это. — Да, знаю, — вздохнула я, — но поверьте, у меня было достаточно времени, чтобы подумать о проблемах с моим отцом и том, как они соотносятся с моей нынешней жизнью. Единственная связь в этом — я испытывала недостаток покровительства от него, поэтому искала в другом месте. Леланд смотрела на меня еще с минуту, а затем бойко кивнула. — Самоосознанное наблюдение, доктор Квинзель, хорошая отправная точка, но сегодня мы об этом не поговорим. Доктор Уилсон сказал, чтобы я спрашивала по существу. Я уставилась на нее, когда она встала. — Ничего себе. Так быстро. Она заинтересованно посмотрела на меня. — Я не обязана уходить, если вы чувствуете, что хотите об этом поговорить. — Нет-нет, — поспешила сказать я. Я определенно не хочу говорить об отце. — Все нормально. До следующего раза. — До следующего раза, — согласилась она, кивая. Она остановилась, пока санитар разблокировал дверь, и сказала: — Пока мы не встретимся, я бы хотела, чтобы вы подумали о… ваших связях за пределами этого места. Помимо него. Э-э, Джокера, то есть. Я бы хотела поговорить с вами о ваших друзьях. Я кивнула, подыгрывая. — Я… обязательно. Она улыбнулась, взяла стул и вышла. Дежурный последовал за ней, и я снова осталась одна. В депрессии. Странно, но увидев доктора Леланд, поговорив с человеком впервые за последние дни о своих друзьях, я почувствовала себя необыкновенно одинокой, так как мои изоляционные рефлексы отошли на второй план. Впервые за время в лечебнице в меня закрался червь сомнения. Может, он за мной и не придет. Не успела эта мысль прийти мне в голову, как я яростно закачала головой, силой отгоняя эту мысль. Нет! Нет, Харли, в нем не сомневайся. Он придет. Он тебя вытащит. Я свернулась калачиком на своей койке под одеялом, пытаясь почувствовать успокоение, но чувствовала только пустоту в районе живота. Давай, Харли. Этот парень взорвал комиссариат полиции Готэма, приложив столько же усилий, сколько нужно, чтобы поднять мизинец. Проникновение в лечебницу Аркхэм не станет для него проблемой. Я перевернулась на спину и уставилась в потолок. Если это так, то почему он до сих пор за мной не пришел? Я снова свернулась, сердито обернувшись к стене и разозлившись на саму себя из-за глупой слабости. Очевидно, что самоперестраховка не сработала. Во мне еще жило сомнение, и я попыталась вытащить из себя воспоминания о нем, которые помогли бы мне сделать вид, что он не так уж далеко. В эти моменты он в грезах ко мне являлся.

***

Это было в середине апреля, в разгар нашего «медового месяца», фазы, между мной и Джеем, когда он убаюкивал во мне ложное чувство безопасности до драки, которая произошла месяц спустя. Все это предстояло в будущем, а пока я, Джокер и команда наслаждались теплой погодой и новым укрытием, и… Первым весенним ограблением банка. Ограбление банка в эти дни — самоубийство без хорошего плана, но у Джокера, казалось, никогда не было недостатка в них. Все шло без сучка без задоринки, пока Туз не поймал одного из кассиров, ищущего тревожную кнопку. Он закричал, полетели пули, кассир упал, как и парочка заложников, пришедших в банк не в лучшее утро. Джокер рявкнул, чтобы ребята заканчивали быстрее, я прыгнула к группе заложников, расположившихся на земле рядом друг с другом. Упавшая жертва была женщиной, и я склонилась над ней, чтобы повнимательнее рассмотреть, что она держит в руках. Я осторожно протянула руки и взяла розовый сверток из ее слабой хватки, я обрадовалась, почувствовав движение и поняв, что брызги красного были кровью женщины, а не владельца одеяла. Улыбаясь, я обернулась к Джокеру и окликнула его: — Смотри, Джей! — я откинула одеяло, чтобы показать ему розовое личико и крошечные пальчики, хватающиеся за края. Я заворковала и протянула указательный палец младенцу, с умилением наслаждаясь тем, как он схватил меня за него. — Смотри, это ребенок! — Я вижу. Его осторожный тон заставил меня посмотреть на него: он стоял слегка сгорбившись, не делая никаких попыток приблизиться и посмотреть. Я нахмурилась. — Что не так? — спросила я, делая шаг к нему. Он сделал шаг назад. Я замерла, посмотрела на его лицо, посмотрела на личико ребенка, а затем изо всех сил (хотя и безуспешно) постаралась скрыть усмешку. — Ты ее боишься. — Нет, — раздраженно прогундосил он, и я закусила кулак, стараясь не засмеяться. Придя в себя, я вытянула руки с ребенком. Я знала, что не нужно касаться этой проблемы, но мне было так смешно, что я не могла себе отказать. — Тогда подержи ее, — я протянула ему сверток, на этот раз он не отшатнулся. Однако продемонстрировал абсолютное отвращение. — Я не хочу это держать. Положи назад, Харли, ради бога. На этот раз я уже чуть не лопалась от смеха, хотя и тихого; я приложила ребенка к груди и мягко покачала. — Все в порядке, дорогая, он маленьких не обижает, — сказала я, а затем снова вложила ее в объятья матери. Я подняла глаза и увидела, что ребята уже закончили, а Джокер уходил. Я поспешила за ним, все еще улыбаясь. Я забралась на пассажирское сиденье фургона и сложила руки на груди, в полной мере осознавая, что невыносимое самодовольство просто захлестывает меня. Джокер был на водительском сиденье, должно быть, он тоже это почувствовал, потому что сам сказал: — Я не боюсь их. Просто они бесполезны. Только плачут и гадят… они, ах, они так малы, что не могут о себе позаботиться. — Что, — сказала я, все еще ухмыляясь, — твой обычный подход «если не могу напугать — убью» с ними не работает? Он закатил глаза и посмотрел на меня. — Ну, а какой смысл? — жалобно спросил он. — Это как убийство животных. Они не понимают, что происходит, а значит никакого веселья. Эм… только если не смотрят их родители. — О чем вы, ребята? — Хавьер просунул голову между нашими сиденьями. — Я нашла ребенка в банке, но Джей не любит младенцев, — сказала я, наслаждаясь новым открытием. — Да, но кто вообще любит младенцев? — спросил Хавьер, фыркнув. — Случилось так, что я положительно к ним отношусь, — высокомерно сообщила ему я и буквально почувствовала его смущение. — Да я не то имею в виду… короче… — он замолчал, а затем исчез позади. Я засмеялась и заглянула за спинку сиденья. — Слабак! Ну-ка давай, что ты там хотел сказать, говори при мне и Джее… Я не успела договорить, услышала рядом приглушенные проклятия, Джокер резко нажал на тормоза, и я вылетела в лобовое стекло…

***

Мои размышления прервал звук разблокировавшейся двери. Я открыла глаза и сонно посмотрела за спину; обед приносили час назад, я никого не ждала до утра. Это был санитар, еще одно незнакомое лицо. Он тревожно смотрел по сторонам и выглядел раздраженным. Еще более странно. Я медленно уселась. Он увидел меня, открыл рот, произнеся что-то абсолютно беззвучно, а потом, наконец, выпалил: — Харли Квинн. Я почувствовала напряжение в плечах. Здесь меня так никто не называл. Я посмотрела ему в глаза, коротко и решительно кивнув. Он отошел от двери. — Идем со мной. Быстро.