Armata strigoi

И приказал прибить колпаки к их головам железными гвоздиками, и отпустил их со словами: «Идите и скажите государю вашему: он привык терпеть от вас такое бесчестие, а мы не привыкли, и пусть не посылает свой обычай являть другим государям, которым обычай такой чужд, а у себя его блюдет».

У Интеграл день не задался с самого утра. Утренние новости начались с репортажа о дерзком ограблении банка в самом центре Дублина. Казалось бы, какое дело было сэру Хеллсинг до Ирландии и до их банков, но из него сперли не евро, не фунты стерлингов и даже не золото, а восемнадцать галлонов донорской крови. Кроме того, камеры видеонаблюдения сумели запечатлеть одного из грабителей — огромного мужчины в сутане, круглых очках, с ухмылочкой маньяка и торчащим ежиком светлых волос. Казалось бы, много ли в мире похожих на покойного Андерсона, но Интегре стало совсем не по себе. Интеграл пододвинула к себе пепельницу и раскрошила в ней тлеющий окурок. Затем она включила сенсорный телефон и набрала на нем несколько цифр, которые помнила наизусть. — Алло? — ответил хриплый мужской голос с легким итальянским акцентом, едва слышимый в шуме города. — Директор МʼКуве? — С кем имею честь разговаривать? — поинтересовался далекий собеседник. — Сэр Хеллсинг, директор. — ответила Интеграл, перетирая в пальцах обломки сигары. — А-а, сэр Интеграл, слушаю вас. — ответил глава службы «Искариот» сквозь звуки шумящей улицы. — Ответьте прямо, МʼКуве. Андерсон правда жив? — Нет, Интеграл. — ответил епископ. — Он умер. — А тот священник в Дублине? — Вам показалось. Доброго дня, сэр Хеллсинг. — в трубке послышались короткие гудки. — Проклятье. — сказала Интеграл, бросая телефон на обитую сукном столешницу. — Или это паранойя, или кто-то заврался.

***

Солнце всходило над Звездным монастырем. Величественный собор нависал над мирно спящей валашской землею, плодородной, цветущей. Могучие дубы клонили свои ветви к белокаменным стенам, нежно лаская влажные камни. Влад легко соскочил с коня, громыхнув доспехом. Господарев оруженосец проворно взял храпящую лошадь под уздцы и принял шлем князя. Тяжело ступая по покрытой росой траве, по осыпающимся цветам луговой герани, Дракула добрался до церкви. Закованный в латную перчатку кулак грохнул в тяжелую дубовую дверь. Несколько минут господарь терпеливо ждал, и вот, наконец, дверь распахнулась, являя сморщенное, похожее на лежалую картофелину, лицо архиерея. Старик зевнул и спросил, подслеповато щурясь: — Здрав буди, сын мой. С чем пожаловал? — Я хочу поговорить с настоятельницей. Веди меня к ней. — сказал Дракула, отбрасывая с лица спутавшиеся волосы. — Скажи, господарь Влад желает говорить с нею. — Как повелишь, государь. — старик неожиданно проворно выскользнул из церкви, устремляясь к темным монастырским строениям. — Следуй за мной, государь. Влад, привычно снимая с рук латные перчатки и грохоча тяжелыми сабатонами, поплелся за архиереем.

***

Настоятельница была пухлой, румяной женщиной, впавшей в истерику при виде господаря. Заламывая руки и мечась по светлице, монахиня издавала сдавленные звуки. — Полноте, сестра моя. — мягко сказал Влад, поглаживая рукоять меча. — Я знаю, что княгиня Батори здесь, в вашем монастыре. — Н-н-но государь, а как же приказ княгини Илоны? — Какие, к сатане, приказы княгини Илоны?! — внезапно заорал господарь, теряя терпение. — Открой глаза, глупая женщина, ужели ты не разумеешь — князь перед тобой или простой крестьянин? Настоятельница сжалась, трясясь от страха. — Веди, курица. — ласково сказал Колосажатель. — Не вводи меня в грех, иначе я велю вспороть тебе брюхо. Женщина, заревев, вышла из кельи, сделав князю знак следовать за ней.

***

В маленькую келью, залитую лучами рассветного солнца, Влад вступал, как в чистилище. На скудной кровати, укрывшись драным лоскутным покрывалом, лежала спящая женщина. Каскад блестящих в свете солнца спутанных ореховых волос стекал по грубым простыням, подчеркивая совершенный цвет кожи княгини. — Шанда. — позвал Дракула, любуясь красотой женщины. — Просыпайся, Шанда, день вступает в свои права. В подтверждение слов князя за окнами заорал петух. Соболиные брови сошлись к переносице, пурпурные губы приоткрылись, обнажая жемчуг зубов. Мгновение — и заточенная княгиня распахнула чуть раскосые темно-серые глаза, с неверием смотря на огромную фигуру, стоящую в дверном проеме. — Кто здесь? — спросила женщина хрипло, прижав к груди край покрывала. Господарь сделал осторожный шаг вперед, в лучи солнца. — Твой вечный раб, моя царица. — Матерь Божия, мой господарь, ты ли это? — в темных глазах женщины засверкало пламя. Она сбросила покрывало на пол и босая, простоволосая, осторожно приблизилась к неподвижно стоящему князю, заглядывая ему в лицо. Влад, в свою очередь жадно смотрел и не мог насмотреться. Ему было мало — мало очертаний стройного тела под грубой рубахой, мало изгиба нежной шеи, мало блеска спутанных волос. Все его женщины, начиная боярынями во главе с Илоной Силадьи и заканчивая безымянными крестьянками, были жалкими овцами по сравнению с дочерью воеводы Штефана Батори. Все эти двенадцать лет, проведенные в тюрьме Матьяша Корвина и его злонравной сестрицы, он тосковал — как пойманный зверь тоскует по утраченной свободе. Но сегодня князю казалось, что он наконец вырвался, обретя долгожданную свободу. — Моя драгоценная царица. — он мягко привлек женщину к себе. — Двенадцать лет назад злые силы нас разлучили, но сегодня я снова пред тобою. Как только я изгоню проклятых нехристей из Бухареста, я вновь возведу тебя на княжеской трон, клянусь. — Мой господарь. — загрубевшие от работы пальцы легко коснулись лица Влада. Дракула схватил ее за руку и, наклонившись, приник жадным поцелуем к желанным, пряным как вино, губам. Он целовал ее жадно, ненасытно — словно она была кувшином воды, а он — изнывающим от жажды путником. Чувствуя жжение невидимых крючьев глубоко внутри, Влад, не прекращая поцелуя, судорожно распустил ремни на поясе, позволяя червленой латной юбке соскользнуть вниз и грохнуться на пол. — Мы совершаем святотатство. — прерывая поцелуй, сказала Шанда. — К дьяволу! — вскричал князь, задирая кольчугу и нащупывая пуговицы на штанах, которые уже были так тесны, что, казалось, еще чуть-чуть — и лопнут. — Пусть даже сам султан Мехмед с полком янычар явится сюда, но я не буду останавливаться! Княгиня осторожно стянула ночную рубашку через голову, представая перед мужем во всей своей нагой красе. Шелест сыромятных ремней, скрип зажимов под ловкими женскими руками — и узорчатая кираса падает на каменный пол, высекая искры, грохоча, цепляясь за подол расшитого золотом багряного бархатного кунтуша, который летит следом. Мгновение — и князь с яростью сдирает с себя наплечники и кольчугу, швыряя их на выщербленную лавку и оставаясь в красном акетоне. И, наконец, Влад, рыча как дикий зверь, валит женщину на убогую монастырскую кровать, соединяясь с со своей царицей в единое целое, овладевая ею, растворяясь в симбиозе податливой плоти, червленой стали, ледяных колечек кольчуги и бархата. … И на этой оптимистичной ноте Алукард был беспардонно вырван из собственных воспоминаний резкой оплеухой.  — Кхм. — невозмутимо сказала Интеграл, глядя на ошарашенного вампира. — Ты бы табличку повесил, что ли. — она выразительно посмотрела на бесстыдно расстегнутые штаны стригоя. Алукард, возвращая на лицо выражение невозмутимости, вытащил руку из брюк и закинул ногу на ногу. — В следующий раз так и сделаю. Ты чего-то хотела? — сказал он с прохладцей, застегивая брюки. — Я немного занят, как видишь. — Искариоты в Ирландии. И еще — Андерсон, кажется, жив. Алукард, вытаскивая из кармана алого пыльника перчатки, привычно махнул рукой: — Вечно им не сидится на заднице ровно. — затем внезапно вскинулся и, бешено сверкнув глазами, заорал: — Что?! Интеграл молча сунула ему под нос распечатку из репортажа. Стригой, роняя перчатки, которые так и не успел надеть, вцепился в жалкую стопку бумаг с яростью взбесившегося бульдога, впиваясь взглядом в смазанную рожу похожего на Андерсона мужчины. По мере просмотра выражение лица Алукарда с взбешенного медленно перетекло в возбужденно-предвкушающее. Наконец он отшвырнул распечатки прочь — они веером легли на каменный пол — и промурлыкал, закрыв глаза: — Наконец-то. Я думал, ты сдох, паршивый проповедник, обратился в пыль, и прах твой развеян по ветру, но надо же, ты оказался живучим, как таракан, мой дорогой Андерсон.