Карта города

      Чистый-чистый взгляд глубоких темно-голубых глаз, практически синих. Хладное дыхание на слегка приоткрытых губах. Носы практически соприкасаются, его лицо совсем близко.       Тело светловолосого парня нависает над хенвоновым, ледяными пальцами он проводит по щекам, задевая края губ, соскальзывая плавными линиями-ручьями к плечам.       Пальцы-скальпели гибкими дугами передвигаются по коже невероятно легко. Холод словно оставляет за собой глубокие кровоточащие порезы в тех местах, где касался Хосок.       Глаза чувственно глубокие, чарующие, притягивающие. Из них выплескивается вода океана, соленая, она тоже хладная и по ранам-разрезам растекается, заполняя их собой, смывая кровь с щек, краев губ, плеч.       Соленая вода по разрезам доставляет много боли. Хенвон не может оторваться от этих глаз, они словно отпечатались на внутренней стороне века, и от их пристального взгляда не спастись.       И он смотрит, пока морская вода из них не затапливает полностью, пока не заполняет легкие, а Хенвон все равно видит напротив эти два глаза, в которых плещется страх.       Этот страх — Хенвона, это его страх и испуг в глазах Хосока. Это ему страшно.       Парень резко открывает глаза, чувствуя, что задыхается. Он судорожно хватает воздух, по вискам его стекает пот, одеяло спало на пол, кончики пальцев на руках и ногах заледенели, а у стены никто не спит.       Хенвон испуганно оглядывается и замечает Хосока стоящего у окна, наблюдающего за тем, что происходит перед рассветом.       Хозяин дома встает с кровати, ему по-прежнему не очень хорошо, но он все-таки находит в себе силы подойти к парню.       Молча прикасается к спине. Та настолько холодная, что хочется отдернуть руку, но Хосок уже повернулся и так смотрит на Че, что тот подавляет в себе порыв резко отдернуть руку или хотя бы подать вид, что ему неприятно. Хенвон тянет уголки губ вверх и проводит рукой вдоль всей спины, еле касаясь. — Не лучше ли закрыть окно? Ты совсем замерз, — не нравится Че, что парень так пристально смотрит в окно, это пугает его даже больше, чем сами глаза.       Но глаза теперь однозначно пугают. Жуткие глаза. Прекрасные глаза.       Хосок разворачивается лицом к Че, не моргая даже, не отрываясь от глаз, читая, вчитываясь во все эмоции, и, темноволосый уверен, Хосок действительно видит в нем сейчас все.       И не моргнуть.       Руки тянутся за спину Хосока, закрывая окно, не моргая. — Вот так, так будет лучше. Что, не спится? — он не чувствует злости из-за пробуждения, скорее вину за то, что не может помочь человеку, попавшему в беду. — Зря. Спать нужно, — если бы такое было возможно, то Хенвон бы точно подумал, что Хосок над ним колдует и заставляет, не отрываясь от голубых глубоких пучин (Ада?), словно даже как будто бы желать. Чего-то желать; вожделение трепещет в груди бабочкой с тонкими прозрачными крылышками, кончики которых, касаясь сердца, спускаются к низу живота.       Словно вытягивая что-то, словно что-то выедая из Хенвона. Хенвон хочет получить это назад, хочет есть, хочет выгрызть это из Хосока. Нежно. Он голоден, а тут Хосок, который ест Че, который выедает, выпивает, выжима…       Ах…       Этот стон Хенвона?       О боже, спаси…       Эта вздымающаяся грудь принадлежит Че?       Ах…       Темноволосый сейчас умрет от этих холодных губ на своей шее. Его ведь едят, о боже… Но как (!) его едят. Парень выгибается, позволяя этим сильным рукам обвиться вокруг собственной талии, бродить вдоль спины, пальцами продавливая чувственно каждый позвонок, словно пересчитывая.       Он как будто влюбляется на то время, пока губы со страстью впиваются в шею, а глаза наконец-то видят перед собой не голубые чарующие глубины — вместо них темный потолок.       Ах, боже, как хорошо…       Это так, словно у Че никогда за всю жизнь не было и единого прикосновения.       Глаза невольно закатываются от удовольствия, а на закрытых веках голубой цвет, снова. Все тонет в голубом, как хорошо. Какой прекрасный цвет, слава богу, что все тонет.       Хенвон молится и тут же угрожает непонятно кому, только бы этот язык продолжил вылизывать подрагивающий кадык.       И эти стоны из нечеловеческой глубины, в Хенвона словно кто-то вселяется, его спина прогибается, притесняясь ближе к Хосоку, желая, желая, требуя, требуя.       Снова. Снова эти глаза в него, на него, из него, а губы впиваются с особой жадностью и голодом, страстью, несдержанными чувствами и… Что это за чувства, что проникают водами всех чистейших источников планеты? Как их назвать? Но Че точно знает, что это из-за светловолосого парня. Это передается через поцелуй.       Хенвон хочет умереть. Реально хочет, пальцы-ветки закруживают в мягкие волосы, накручивая пряди на себя, словно одевая и прикрывая неприличную наготу.       Сейчас неприлично: не отдаться, не поддаться, не укутаться в этого человека, не выпить, не выесть.       И стоны, стоны, стоны, в губы, в губы, дальше, глубже. Чужой язык так приятно ощущать на своем. Своим холодом Хосок разжигает пожар внутри Че, он ведь сейчас упадет, если сильные руки перестанут его держать.       Мильные шаги. Как взмах крыла бабочки. В замедленной съемке долгожданный глоток воды. Это все губы Хосока, все его руки, все он.       Хенвон дает смять свои губы и уже не думает, просто чувствует клокот в груди, разрыв, его рвет изнутри, там внутри те самые царапины, кровь и все так глубоко, но только почувствовать, а не увидеть.       И Хенвон видит эти глаза.       И Хенвон тонет, снова его легкие переполнены водой, он замерз.       Он открывает глаза и понимает, что укрыт двумя одеялами, лежит ровно на середине кровати, окно закрыто, а Хосока нет.       Хенвон медленно отодвигает одеяла, приземляет ноги на пол, делает пару шагов так, словно учится ходить заново. Все, вроде, по-прежнему, но словно что-то не так.       Хосока он находит уже на кухне, тот стоит у плиты, готовя завтрак. Заметив проснувшегося Че, гость оборачивается и улыбается ему приветливо, но что-то в этой улыбке не так — это парень замечет сразу. Он вообще по всем этим тонкостям шарит, на самом деле. Ну, жесты, взгляды, полуулыбки. — Доброе утро, Хенвон. Я вот, как видишь, решил немного отблагодарить тебя и хотя бы приготовить завтрак, — у него лучезарная улыбка, невероятной красоты. Это еще больше сбивает Че.       Хенвон не знает даже, за какую мысль ухватиться — у него сейчас столько всего в голове намешано. Он, бедный, даже не может понять с чего начать. Начать с того, что он не знает, который сейчас час? Или спросить у гостя, хорошо ли ему спалось? Сказать, что у него неповторимая классная улыбка? Или с того, что он, блять, никак в толк не возьмет: произошедшее между ним и Хосоком сон или это было на самом деле?       Че садится за стол, по спине пробегается стайка мурашек, ему становится совсем жутковато. Он трет переносицу, потирает глаза, вздыхает. — Доброе утро. Хосок, это ты закрыл окно? — решает он начать издалека. — Нет, это ты закрыл окно. Прости, среди ночи мне стало душно, я открыл и не закрыл за собой. Но ты, видимо, замерз, поэтому проснулся. Ты проснулся, закрыл окно и лег обратно. А ты не помнишь? — Хенвон не знает, вздохнуть ему с облегчением или испустить вздох тяжести. Получается, что все это — просто сон? Странно, с каких это пор снятся ему такие сны? Сны, где он… Но ведь и Хосок ведет себя спокойно, да? Или ему просто понравилось? А Хенвону?.. Он же, блять, просто в чертовом восторге. Это было так… Так мистически? — Не помню. Я, кажется, крепко спал, мне это не в новинку, у меня сон всегда был хорошим и крепким, — Хенвон растерянно, словно даже и не в своей квартире, теряется и ищет что-то, пока не зная сам, что это. Он все понимает, когда в его руках оказывается телефон, а в нем девять пропущенных и одиннадцать сообщений от неугомонного Минхека.       Хенвон даже не читает, просто набирает номер, чувствует, что ему просто необходимо услышать голос друга.       Хосок стал совсем странным. Это наводит немного тревожности, немного… Это так… — Ты, наверное, сошел с ума, раз… — начинает сонный Минхек, но его перебивает Хенвон, счастливый от того, что слышит, пусть по телефону, но все-таки голос друга. — Минхек, — резко пресекается. Молчание, то, которое было нужно. — Ты разбираешься в этой хуйне. Я в нее не верю, само собой, но просто… Так, просто интересно. Слушаешь там? — он слышит какие-то шорохи в трубке. Наверное, Минхек только встал с кровати и шуршит до уборной. — Ну? Что там? — зевает парень. — Смотри, приснилось много воды, просто очень много, как, блять, в ебаном океане. — Ну? Так это хорошо, потому что вода — это… — Подожди. Не все. И еще, блять, походу сон про то, что я сплю и тону два раза, понимаешь? — Тонуть — не очень хорошо, — вздыхает он, и Хенвон слышит как тот смывает за собой и громко хлопает дверью. Не специально, просто там смазать надо, петли расшатались до неприличия. — Ну, там нужно учитывать всякие нюансы, конечно… Ну вот тонуть — ложь или предательство, что ли. Обман или афера, как-то так. Поэтому будь поосторожней, вдруг кто-то из коллег настучит там на тебя или начальник там что-то и как-то, вот… — Минхек, я вчера парня домой привел… — Кого? — перебивает Минхек уже что-то жуя. — Ну, там долгая история, но ему было негде ночевать и я… — Ты — мать Тереза? — А сам? Вот, а сам, скажи мне, лучше?.. Подожди, не об этом. — Что за парень-то? — У него украли все, он не из местных и он…       Хосок вежливо постучал по дверному косяку и улыбнулся, заглядывая в глаза, Че сразу же отводит взгляд. Теперь ему страшно по долгу смотреть в эти голубые глаза. — Извини, что прервал. Завтрак готов, — и уходит. Он ведь все слышал, да? — Слушай, — прерывает голос Минхека Че. Тот невольно затыкается. — Ну и еще вопрос. В этой твоей психологии есть какое-нибудь там трактование голубого цвета? Я не знаю, просто хотя бы то, что думаешь ты об этом цвете? — Ли усмехается. — Ты же не веришь во всю эту ерунду? — Минхек, у меня не так много времени, как ты думаешь. Это тебе спать дальше, а у меня работа, и я еще даже не завтракал. — Ну, голубой — хороший цвет. В наркологичке у нас тут практически все голубое — цвет успокоения. Хороший цвет, мне нравится. Напоминает мне бабушкин дом, небо было высокое, голубое, — нет, глаза Хосока — точно не небо. Отчего не оно, Хенвон сам не знает. — Почему ты спрашиваешь? Ты раньше затыкал мне рот, когда я только открывал его, чтобы что-то сказать, а тут сам спрашиваешь… Уж ничего ли не случилось у тебя, а? Да и голос у тебя какой-то… Хенвон, ты в порядке? — если Минхеку приспичит заботиться, то это надолго, поэтому Че говорит быстрое и тактичное: — Все хорошо, спасибо, Минхек, — и сбрасывает, оставляет телефон на кровати и идет на кухню, где его ждет завтрак от Хосока.       Оладушки. И пахнет вроде очень даже вкусно. — Не знаю, вроде должно было получиться неплохо, — улыбается Хосок. Хенвон натягивает края губ вверх. — Спасибо, — и берет оладушек. Действительно, получилось очень даже вкусно. — Я провожу тебя до метро, нам по пути, а дальше сам доберешься, хорошо? Маршрут 76, запомни, — парень не поднимает взгляда, но чувствует, что Хосок продолжает смотреть и улыбаться. От этого становится более неловко. Почему он так смотрит на Хенвона? — Да, конечно. Спасибо тебе огромное. Ты впустил в свой дом, сейчас редко встретишь таких добрых людей, к сожалению. В случае чего получается, что человек не может рассчитывать на помощь таких же людей, как и он сам. Мне повезло, что я встретил тебя, — и Хенвон забывает, что решает больше не смотреть в глаза Хосока. Они снова встречаются взглядами, и случается что-то похожее, что уже как будто случалось.       Глаза словно обладают способностью к гипнозу. Такой сильный взгляд, замаскированный под слабый.       Хосок улыбается и сам опускает глаза, делая вид, будто ест. Но он ничего не ест, кажется, у него нет аппетита. Хенвон его прекрасно понимает, поэтому и не давит на гостя расспросами, сам не очень-то любит их.       Хенвон одевается, и они выходят из дома.       Парень провожает Хосока до метро и говорит, как добраться до остановки, повторяет, что тому нужен 76-й маршрут. На всякий случай одалживает немного денег и оставляет на бумажке номер своего телефона. Хосок улыбается и от всего сердца благодарит Хенвона, ему даже самому становится неловко, но он тоже улыбается и желает удачи. Искренне так желает удачи ему, машет на прощание и торопится на работу, чтобы не опоздать.       Как назло день идет медленно, а на обратной стороне век — глаза Хосока. Надо же, как запали в душу. Но ничего, пара дней и все будет как прежде.       Да только Хенвон ловит себя на мысли, что хотел бы познакомиться с этим парнем ближе, узнать его, всякую ерунду о нем узнать, типа какой любимый фильм, какую музыку он слушает. Все эти чувства легкого сожаления смешиваются с чувством легкого непонимания и тяжести какой-то в груди. Это вызвано воспоминаниями о сне. Какой все-таки странный сон приснился Хенвону. Конечно, он иногда очень впечатлительным бывает, но все-таки… Неужели цвет глаз так повлиял?       Но он был таким прохладным, будто бы даже мокрым или каким-то…       Хенвон отвлекается от работы, вспоминает, где он, и принимается наверстывать упущенное.       Начальник его сегодня не хвалит, но советует взять себя в руки или, если он приболел и неважно себя чувствует, предлагает взять отгул. Че благодарит и медленно идет домой, проверяя почту. Сообщений нет, он молча и медленно идет домой, по дороге закупаясь продуктами.       Только он заходит в закоулочек к своему дому, как отчего-то внутри сердце пропускает тяжелый, медленный, но трепещущий удар. Он встречается взглядом с Хосоком, который почему-то все еще здесь и сидит, наверное, его ждет. А, собственно, кого еще здесь ждать, если кроме Хенвона ему ждать некого? — Что случилось? — спрашивает Че, подходя ближе, у него из рук по-хозяйски перехватывает пакеты Хосок, улыбаясь виновато. — Ну, на восстановление документов потребуется время, никто мне сразу не собирается выдать паспорт... что я Шин Хосок, что родился девяносто третьего, — он немного нервно усмехается — переживает. — Мне больше негде остановиться, поэтому я… — А, да, конечно, — отвечает Че, уже поворачивая ключ в замочной скважине. — Я как-то сам не подумал, а ведь точно, не сразу же все это будет. Сколько примерно? — Сказали, что где-то неделю, я отдал все твои деньги, — Хенвон слегка рассеянно кивает. Ну что ж, неделя, так неделя.       Отчасти Че чувствует себя даже немного счастливым, только вот теперь хосоковская улыбка Хенвону кажется натянутой. Он переживает, и Че ему сочувствует. Правда, от всего сердца. Искренне.