Карта города

      Хенвон проснулся с закинутым на тело Хосока бедром. Они оба снова раздеты, и Че обрывисто помнит события этой ночи. Его, кажется, заимели уже до такой степени, что он забывает и день недели. Думает, как же кстати это штормовое предупреждение, как же кстати не нужно идти на работу, потому что Хосок выедает из Хенвона любую силу к работоспособности. У него остаются силы только на Хосока. Он будто к себе даже привязывает. Какой странный период жизни, какой странный этот Шин Хосок девяносто третьего года рождения.       Ах, как же он красив, Хенвон очарован. Стоит ли говорить, что это так? Стоит ли это еще раз повторить? Ах, как же прекрасно его тело, прекрасны его глубокие глаза, прекрасен бархатный голос, его идеальное тело, его теплая прохлада. Он весь будто создан для того, чтобы в него влюбиться и позволить обладать собой. Че еще ни с кем так не было. У него были девушки, была еще в прошлом месяце, но то ни в какое сравнение с тем, кто спит сейчас в его постели.       А может, это судьба? Может, это судьба Хенвона? И ведь чем меньше человека знаешь, тем больше любишь, тем больше загадки и таинственности. А все неизвестное притягивает человека, все неразгаданное так и просится, чтобы его разгадали. Но нет, Че не будет, чтобы сохранить эти чувства.       Хенвон проводит пальцами вдоль обнаженного угла бедра Хосока, убирает свою ногу и забирается ладонью по внутренней стороне. Несильно сжимает, пытаясь чувствовать, он вдыхает глубоко, силясь получить запах, этот прекрасный запах тела Хосока. Он не может пахнуть как-то отталкивающе — в нем все идеально, Че просто околдован этим парнем. Его ладонь проходится по груди и нащупывает что-то… Хенвон отодвигает одеяло и видит на груди прямо у сердца Шина шрам. Это крест. Темноволосый проводит контуры кончиками пальцев, боясь навредить, и немного в шоке. Он ведь все это время каждую ночь осматривал это тело, и не было на нем никаких шрамов, оно было безупречно. — Что такое? — Хосок открывает глаза и улыбается, беря в свою руку ладонь Хенвона и прижимая ее к губам. — Откуда это? — у старшего растрепанные волосы в разные стороны, у него приятная улыбка и мягкие губы, коротко, но нежно касающиеся щеки. У него тонкие пальцы, что зарываются в волосы и укладывают голову на грудь, где слабо слышен стук сердца. — Ты спрашиваешь это каждую ночь. А я тебе говорю, что у меня операция была еще в подростковом возрасте. Хенвони, — и этого достаточно. Хенвон мог забыть в порыве страсти, потому что в такие моменты, в моменты, когда он с Хосоком, он ничего долго в голове не удерживает, ему просто по-неземному хорошо. Неудивительно, что он мог забыть. — Тебе нужно поесть, вставай, — Хосок делает попытку подняться, но его удерживает Хенвон; тот вдруг понимает, что больше ему хочется лежать в постели с этим малознакомым парнем, чем есть горячий завтрак. Ему нравится этот Хосок, а окно в комнату открыто и совсем не холодно. — Кто открыл это окно? — Ты, — обычно Хенвон наоборот закрывал его. — Этой ночью нам стало невыносимо душно, я стал задыхаться от духоты; ты кинулся открывать окно, и я взял тебя на подоконнике, пару раз ты чуть не выпал наружу, — губы мягко касаются ушной раковины. — Было просто невозможно остановиться. С тобой невозможно остановиться, Хенвони, я не могу, — губы находят друг друга, целуют, углубляются и словно поглощают друг друга через этот поцелуй. — Ты цеплялся за мои плечи, упирался руками в подоконник, висел вниз головой, — и еще поцелуи, длинные, глубокие, мокрые и прохладные.       Хосок зачем-то останавливается, когда наваливается сверху, и нещадно кусает шею.       Хенвон смотрит в его глаза, в его холодные, прожигающие, утягивающие, топящие глаза. Ах, этот прекрасный свет в них. Холодный свет, цвет удушья Хенвона. Он сам себя удушит однажды за эти глаза. — Ты меня убиваешь. Я в твои глаза, кажется, могу вечно смотреть. Я не могу долго в них не смотреть. — Ты говорил, Хенвони, — и легкий поцелуй в уголок губ. — Этой ночью ты сказал это миллион раз. А я сказал, что твои теплые глаза согревают меня; цвет топленого черного шоколада, цвет, который заставляет чувствовать запах. Я влюблен в тебя безнадежно, Хенвони, ты — моя единственная надежда, поэтому, пожалуйста, поешь. Тебе нужно поесть, Хенвони, — он прячет свое лицо, уткнувшись в плечо младшего. — Я одену тебя, я накормлю тебя, вымою тебя, а затем снова сам раздену. — В ванной, — только успевает сказать Хенвон, как его за бедра приподнимает Хосок и выполняет все вышесказанное.       Когда Хенвон ест, то чувствует, как горячая еда ему неприятна, как она прожигает горло. Чувствует, что голода нет, что напрочь отсутствует, ему совсем не хочется есть. Съедает лишь пару ложек под тяжелым взглядом Хосока, за поцелуи съедает и за приятное поглаживание своего колена. Ах, как же здорово, когда Шин гладит внутреннюю сторону бедра и внезапно сжимает.       После набирается полная ванна горячей воды. Хосок заставляет улечься Хенвона туда. Второму жутко неприятно, он не хочет, ему жарко и кожу словно прожигает насквозь, но затем к нему проникает прохладный Хосок, который обволакивает будто все тело, и становится очень хорошо.       Тела сливаются, вода выливается за бортики ванной, Хенвон пару раз стукается головой, когда запрокидывает ее. Сначала Хосок берет в рот, а затем имеет Хенвона в по-прежнему горячей воде.       Хосок моет Хенвона, одевает его, одевается сам. Хенвон вытирает мокрые капли с волос Шина, завязывая покрепче на своей талии пояс банного халата. Хосок завязывает халат сам, ему он слегка жмет в плечах.       Они прижимаются друг к другу у какой-то стены какой-то комнаты, лижутся и вообще никак не могут сократить расстояние между друг другом. Это не очень нормально. Столько раз заниматься сексом, столько раз сходить с ума. У Хенвона не осталось того, с чего сходить, но с Хосока он не сойдет.       Он закидывает бедра на талию крепко держащего его Шина и засыпает, когда голова касается его плеча.       Хенвон просыпается на закате. Ярко-красный закат. Всюду открыты окна. Он просыпается один и чувствует недомогание. Встать получается тяжело, но он все-таки это делает, подходит к окну на кухне, так как он уснул именно у этой стены. Парень всматривается в стену дома напротив и почему-то видит оградительную ленту. Он не понимает, что она делает там, Хенвон ее вообще не помнит. Почему ее так беззаботно колышет ветер, а на стене дома лучи солнца освещают какое-то черное пятно?       Че явно этого не помнит. Но ведь он так же часто смотрел с Хосоком в окно и не видел ленту.       Хенвон оглядывается по сторонам и видит, что на кухонном столе стоит две тарелки. Одна с наполовину съеденной едой, а другая абсолютно чистая. Две кружки: одна с остывшим чаем, другая — чистая. Но ведь они ели вместе, правда? Хенвон же помнит. Стоп. Стоп. Хосок воспитанный и мог помыть за собой и просто забыть убрать на место.       Ничего в этом такого нет. — Хосок? — зовет хозяин комнаты и натыкается на своей кровати на записку, в которой сказано, что Шин отошел на пару минут за продуктами, Хенвону нужно поесть. Хенвон улыбается, но есть не хочет. Ему будто как-то… То ли душно, то ли очень холодно.       Он останавливает свой взгляд на телефоне. Он отключен. Че не заметил, как тот разрядился. Подключив к зарядке телефон, выжидая несколько минут, Че переодевается из банного халата в свою обычную одежду. Постель смята, одеяло свисает… Они на этой кровати вот уже несколько дней подряд…       Хенвон включает телефон, ему приходят оповещения раз за разом. От матери, от Минхека, от Чжухона и от начальника. Все спрашивают, куда он пропал, как себя чувствует, все ли с ним в порядке, когда он выйдет на работу и может стоит ему посетить врача.       Но тут сердце обрывается. Он дома находится с неделю. Он не пошел в воскресенье с Минхеком в парк. Он не отдал Чжухону диски, он не отвечал ни на чьи звонки… Сердце падает, а парня прошибает пот, когда тот читает одно из отправленных шефу сообщений. Это не штормовое предупреждение, это не выходные, которые ему дали, это он сам взял отгулы по причине болезни. Ему без проблем их дали, потому что он — добросовестный работник.       Хенвон решительно ничего не понимает. Район перестал быть таким шумным, уже закат, а вокруг никого нет, нет и звука, только черно-желтая ленточка колышется на ветру, а на асфальте, в самом низу — обведенная мелом фигура.       Хенвон сглатывает и понимает, что ему чертовски холодно, пальцы онемели и не могут двигаться, тело все дрожит, в доме чертов холод. Так никогда не было холодно, в желудке пусто, очень хочется есть. Ему плохо.       Он присаживается на край кровати, не в силах что-либо предпринять, как раздается звонок в дверь, сопровождаемый стуком. Че встает, его слегка пошатывает, он идет открывать дверь.       В дом врывается Минхек. Стоит он на пороге в теплой куртке, лицо бледное и все в поту, руки дрожат, губы жадно хватают воздух. — Боже, Хенвони, — он кидается на парня, а тот не может найти в себе силы, чтобы устоять на ногах, они оба падают. — Господи, вставай, вставай, Хенвони! Где тот парень, про которого ты говорил? Где тот, которого ты пустил к себе? Господи, прости меня, что посмел обижаться на тебя!.. Боже, да на тебе лица нет, он пытал тебя? Ты весь в синяках и каких-то пятнах! Боже, он морил голодом? Ты так исхудал! Боже! — Хенвон ничего не понимает. Он встает с помощью Минхека и вытягивает из себя слова: — Минхек, меня никто не пытал. Он ушел в магазин за продуктами и скоро вернется. Что случилось? В чем он-то виноват? Я ничего не понимаю, — Минхен смотрит на него с испугом и сочувствием, но потом, видимо, включает в себе врача и лицо его становится спокойным, оставляя на себе лишь тень тревоги. Он берет себя в руки и достает из своей сумки газету, попутно говоря: — Полторы недели назад объявился маньяк, которого не могли поймать несколько лет. На его счету более двух десятков жертв. Он насилует жертву, грабит, если у нее есть что-то ценное. Чаще всего его привлекают женщины, но и случаи с мужчинами тоже были, — он протягивает газету Хенвону.       Тот забирает из рук Минхека и читает небольшую статью. Друг продолжает: — Не исключено, что парень, которого ты подобрал, — и есть тот самый маньяк-насильник. Боже, да что же это я?.. — Минхек задирает на Хенвоне футболку и рассматривает его тело. — Слава богу, — он вздыхает. — Что? — Да то, что его характерной чертой, то, что отличает его от остальных — является метка на груди. Метка «х». Есть предположения, что именно эта метка — число, сколько еще осталось жертв этого урода. Число, сколько преступлений он собирается совершить. Я немедленно вызову полицию, — Хенвон не верит. А в памяти всплывает метка на груди Хосока. Боже. Как это может быть?.. За спиной Минхека, на лестничной площадке стоит Хосок с пустыми руками. Он кажется как никогда ранее бледным, а вокруг него голубой свет. — Вот он, это Хосок. Хосок, скажи, что ты ничего не знаешь, что это не ты, — Минхек резко поворачивается и вопросительно смотрит на Че. — Хенвони, с тобой все в порядке? — у Минхёка в глазах испуг. Он смотрит на своего друга так, как будто тот один из тех ненормальных из его клиники, в которой парень работает. — Там никого нет. — Да о чем ты? — Че усмехается, думая, что Ли попросту шутит над ним. — Вот он стоит, Шин Хосок, он девяносто третьего года рождения и он… — за него доканчивает сам Хосок: - …потерялся, — Ли смотрит на Хенвона, а Хенвон смотрит на Хосока. Шин смотрит на Че и виновато улыбается этому непониманию и панике. — Я просто не могу вернуться, Хенвони, — он жмет плечами, ему совестно, а Че в панике. — Хенвони, потерпи немного, мы дождемся этого психа, я сейчас вызову полицию… Потом поедем ко мне в клинику и мы… — Хенвон понимает, что это за свечение, что за сияние голубоватое, что за колдовские глаза и холод, почему так плохо становится от жары и почему все именно так. — Прости меня, Хенвони, — он, Шин Хосок, резко хватает Че и тащит за собой вниз по лестнице, заставляя бежать. Там, за спиной, его кличет Минхек, который попросту теряется и только поэтому не бежит за ними. У Че весь внутренний мир переворачивается, он чувствует ужасный холод руки Хосока, та светится, она сверкает вся, парень весь такой холодный и сверкает.       Младший босой и ему холодно на улице. Они в закоулке района Хенвона, просто тут темно и какое-то время у них есть.       Хенвон выжидающе смотрит, и в его глазах весь испуг мира. Он хочет и не хочет услышать те слова, которые скажет ему Хосок. — Я мертв, Хенвони, — Че поджимает нижнюю губу, а слезы крупными каплями падают на землю. Он садится, холодно, жестко, и ноги его замерзли, он весь замерз. Как успело похолодать так сильно? — Нет-нет, не плачь, — Хосок наклоняется к сидящему, убирает его руки от лица. — Не плачь, тебе не должно быть больно, ты меня даже не знаешь, — горько усмехается он. — Мы с тобой виделись лишь однажды. — Как же тогда объяснить все, что было между нами? Как оно было? Оно ведь было? — Хосок вздыхает и робко целует в губы, Че хочет продолжения, но Шин отстраняется и садится перед ним на колени. — Прости меня. Я просто с самого начала не знал, что мертв. Я еще не был таким холодным и еще не помнил, как умер и почему твое лицо мне казалось таким знакомым. Если бы я знал, что мертв, я бы огородил себя от тебя, но… — парень опускает голову вниз. — Меня тянуло к тебе. Меня и сейчас к тебе тянет. — Но меня тоже!.. Меня ведь тоже!.. — Нас тянет друг к другу по разным причинам, — обрывает Хосок. — Тебя тянет ко мне, потому что ты очарован мной. Потому что я очаровал тебя. Просто понимаешь, я все начал вспоминать только как переступил через порог твоего дома, Хенвони. Я понял, что это меня убили у той самой ленты ограждения. Это моя кровь, и я сейчас нахожусь в морге, скоро меня закопают в землю, а моя мать неутешно плачет и не может жить дальше. И понимаешь, я ведь не один, у нее есть еще младшенький. Она скоро приедет сюда… Понимаешь, я ведь правда не отсюда, я приехал в гости к другу по переписке, мы хотели вместе с ним сходить в парк аттракционов, который есть только в этом городе. Но я заблудился, а потом встретил его, того, кто убил меня, — Хосок вытирает слезы Хенвона, который крепко вцепился в запястье Шина. Он не хочет верить. — Ты прости. Я ведь мог и тебя убить, ты слишком очаровался мной, перестал есть и мог замерзнуть, я понял это только сегодня. Прости меня, если можешь, прости.       Но Хенвон только крепче сжимает руку Хосока. — Ты терял память из-за моих глаз. У нас, ну, у тех, кто пока что еще не совсем отошел, но уже и не жив, у нас есть что-то, чем мы притягиваем к себе. Кто-то может прикоснуться рукой, вот так, — и Хосок проводит кончиками пальцев вдоль щеки. — И ты не можешь противиться. Или у кого-то губы, достаточно сделать так, — и он целует Хенвона в губы, но слишком быстро отстраняется. — И ты снова не можешь сопротивляться. А у меня глаза. Ты меня не любишь и не чувствуешь. Это я люблю тебя, как последнего человека, который видел меня в живых, — Хенвон удивленно округляет глаза. — Что ты говоришь? — Да, Хенвон, это правда. Ты выглянул в окно той ночью, тебя разбудил мой крик. Я умирал. Ты мог меня спасти, вызвав скорую, но ты закрыл окно. Это ничего страшного, потому что ты сам не понял, что увидел в темноте, это просто случайность. Не плачь, — Че вспоминает. Да. Его слова… « — Да что там, блять, убивают кого-то, что ли?»       Да, там убивали. Убивали Шин Хосока. Ему ножом высекали крест на теле, от которого он умирал. — Не плачь, ты не виноват так было нужно для того, чтобы ты помог найти этого человека и… — Хосок обнимает плачущего Хенвона, он рыдает взахлеб, только беззвучно. — Я остался здесь потому что у меня была последняя мысль… Знаешь какая? Я так хотел отомстить. Помоги мне, Хенвони. Помоги мне уйти отсюда, помоги мне, пожалуйста. Только ты можешь мне помочь, я исчезну уже через пару дней, мне немного осталось. К концу этой недели меня совсем не станет, — Хенвон прижимает его к себе. Он готов клясться во многом: и в том, что полюбил, и в том, что не отпустит его, и в том, что не верит, и в том, что верит, и в том, что крепко держит тело Хосока, не отпустит его. — Прости меня, Хосок. Я убил тебя. Я не помог тебе. Прости меня, умоляю, — они обнимают друг друга так крепко, что кажется, будто оба живые, а не один мертвый и полумертвый. — Нам нельзя иметь такой тесный контакт. Потому что это называется одержимостью. Меня в тебе стало слишком много. Когда мертвого человека в живом становится слишком много — он умирает. Хенвони, спаси для меня троих. Этого будет достаточно. Спаси мою мать и брата. Спаси себя. Мертвые — уже не живые, не нужно их так подпускать к себе близко. Поэтому прости, что мы с тобой… Я не мог остановиться, потому что ты живой, а ты — потому что я мертвый. Это притянуло нас. Мне хочется верить, что это в дальнейшем никак не отразится на твоей жизни.       Хенвон молчит и не может никак поверить. Но он верит, конечно верит, это не могло быть не правдой. — Слушай меня, Хенвон. Слушай и запоминай, что ты должен сказать, что ты должен сделать, чтобы спасти этих трех людей и выполнить мою просьбу. Запоминай, — Хосок целует в висок и говорит, а Че старается изо всех сил перестать плакать.