crackhouse

Тёмный полумрак ярко густеет над Москвой. Людской шум спадает, говор переходит в тихий предпанический шёпот, а руки продолжают неметь от подступающего бремени, которое в очередной раз падает огромным грузом на (казавшиеся в этот момент ему самому) хрупкие плечи парня, будто застывая в тяжелом вопросе «Зачем тебе это нужно?». Он ведёт носом куда-то в сторону, проводит мозолистой рукой по светлым волосам, а затем звучно отхаркивает сгустки крови, будто пытаясь вместе с ней сплюнуть в глубокую яму тяжесть последних месяцев своей жизни. Этот бизнес убивал. Частями морально, частями физически, но в итоге был единственный исход, — ты оказываешься в погребальной яме где-то под Москвой, а твои родственники уже даже и не помнят твоё имя. И самое страшное в этом не финальная точка, а то, насколько ты в этом погряз. Грязные бабки уже не кажутся чем-то ужасным, мертвых людей ты давно считаешь удобрением для почвы, и наркотики кажутся не пожизненной гибелью, а обычным заработком, — такое себе индивидуальное предпринимательство, за которое в конторах начальный капитал дают для развития бизнеса. Но он был и остаётся верным самому себе, непорабощенным этим грязным богатством. Потому что всегда понимал, что дома в итоге продаются, дорогущие тачки ломаются, брендовые вещи спустя время становятся ненужными пустыми тряпками, а люди… Люди! Их сердца бьются вплоть до последней секунды. Улыбки застывают на устах даже в самые тяжёлые моменты жизни. И у тебя нет никакого грёбаного права, чтобы лишать их этой улыбки посредством лишения жизни. Разве что, ты не Иисус Христос. А ты уж точно не он! — Алло, белобрысый, ты где застыл? Иди телку принимай, — лысый тучный мужик пихает молодого парня, после чего тот, выдыхая пропитанный злостью воздух, медленно выходит из битой машины, громко стуча дверью. Затем подходит к залитой слезами девушке, нервно закатывает глаза и несуразно выхватывает её руки из лап других ребят, пытаясь осторожно волочить её к машине. — Отпусти меня! А ну-ка живо! — она пытается выдавать звук как можно звонче и мощнее, но из-за слез кажется самым беззащитным созданием в мире, которого не сравнишь даже с тем самым зайцем, которого хозяйка под дождём оставила, — дура! — Чем спокойнее ты сейчас будешь, тем меньше на твоём теле окажется последствий. Пожалуйста! — мрачно говорит Глеб, а у самого было точно такое же желание кинуться на землю и засыпаться горькими слезами. — Господи! Что я вам всем сделала! Дорога проходила очень напряжённо. Все это время он просто смотрит в окно и пытается хоть ненадолго забыться в этой яркой зелени, дикой придорожной ягоде и лучистых пейзажах Подмосковья. Но стволы в бардачке, гулкий свинячий смех мужиков и яркий, наполненный самой сильной болью плач позади не дает расслабиться ни на одну гребаную секунду. День сурка! — Глеб, берёшь её на себя! — приказно кидает самый главный из них, после чего продолжает свой разговор. — Какого хрена? Почему? — восклицает он самым недовольным голосом, параллельно окидывая девушку взглядом. — По качану! — просто отвечает тот. — Тебе сложно? Нет! Вот и все, — снова отрезает он и начинает говорить уже другим парням. — А этот сука должен сполна поплатиться за то, что кинул нас на бабки. На очень большие бабки! Теперь пускай поволнуется за свою дочурку. — Пошли! — замечая то, что они уже прибыли на место, Глеб грузно хватает её за руку, быстро выводя из машины и не говоря её обитателям больше ни слова. — Мы будем проверять! — кидает вдогонку один из них, ещё больше нагружая этим парня. Глеб от злости еле дышит, но продолжает вести себя и девчушку по направлению большого панельного дома. Подъезд, этаж, дверной замок. Громко кидает ключи на тумбочку, затем ведёт её в подвальную комнату и мягко швыряет в угол. Прости, не ты первая, не ты последняя. А у самого сердце в крови тонет.