Скорбь

- Скажи привет дяде Джозефу! – трогательно щебечет счастливый Себастьян, крепко, но в то же время с особой, кажущейся для такого грубого человека, как он, в новинку, осторожностью держа в руках хрупкое тельце малышки, которой он теперь каждый день дарит всю свою любовь, всего себя, как и обещал: никогда не думал, что Себ может быть рассеянным, но факт того, что свой дневник он забыл на самом видном месте, говорит об обратном. Соблазн был слишком велик. И я до сих пор ненавижу себя за то, что поддался тогда. Да, я лгу, ведь больше всего я ненавижу себя за то, что попал в эту чертову академию, в этот ненавистный участок, где уже на протяжении долгого времени прикован к рабочему месту, которое делю с человеком, что слепо доверяет мне и даже не подозревает о том, кого пригрел на груди. А пригрел он того, кто в этот момент снова прячется за маской верного друга, прекрасного напарника и вечной жилетки, которая непременно даст совет, поддержит и скажет: «Потерпи, ведь у Майры токсикоз», «Это надо переждать, она ведь еще совсем кроха». А мне надоело. Надоело быть тем пай-мальчиком, которого всегда считали идеальным дополнением, замечательной точкой равновесия такого неуравновешенного детектива Кастелланоса. Я не дополнение. Я такой же, как и ты, Себ, и мне надоело каждый день вживую рубить себя напополам, скрывая за привычной всем половиной бесконечное море зла на всё, что тебя любит и окружает, на всё, чем ты дорожишь. - Ха-ха! Смотри, какая смышленая и смелая, – искорки в твоих глазах сияют ярче с каждой секундой. А вечером ты опять будешь мне говорить, как тебе стыдно за то, что прошлой ночью сорвался на Майру, которая не могла успокоить «источник твоей бессонницы». Поверь, я бы с удовольствием бы его устранил. Но никто не дает мне такого права, и в первую очередь ты. Малышка тянет ко мне свои крохотные ручки, вызывая у Себа еще больше умиления, и в этот момент я с полной уверенностью могу опровергнуть всеми любимое утверждение о том, что дети чувствуют энергетику людей, иначе не улыбалась бы она мне так искренне и так наивно, не тянулась бы ко мне с улыбкой, ожидая ответной реакции, радуя отца. Но вопреки всему, пересиливая, наступая на горло себе же, я касаюсь детского пальчика через кожу перчаток, которая, кажется, сдерживает меня. В эту секунду мне хочется сжать этот комочек с такой силой, чтобы сам Кастелланос услышал хруст костей собственной дочери. Сжать и держать, чтобы перестала трепыхаться, раздражать, издавать звуки, быть центром вселенной для этого слепого кретина, который ничего кроме семьи и работы видеть не хочет. Я и сам не знаю, насколько меня хватит, но с каждым днем контролировать себя становится все сложнее. - Привет, милая, – стараясь повторить интонацию Себастьяна, я выдавливаю из себя слова, но кажется, выходит так мерзко, так фальшиво и гадко… Только Себ, полностью растворившийся в этом кулёчке, тот суровый, догадливый и прыткий детектив Кастелланос, привыкший с первых секунд видеть нутро человека, не замечает ничего вокруг. Только, когда увидит, будет поздно. Будет бесконечно больно, будет море ненависти и презрения. Нет, я не поддамся – он сам всё увидит, поймет. Без слов. Просто однажды он прочтет всё, что написано на моём лице, и я сознательно не буду этого скрывать. И вот тогда он осознает, насколько был слеп. Здесь нет ничьей вины. Ни его, ни дочери, ни жены. Только моя. Моя вина за то, что я сознательно иду по путям навстречу приближающемуся поезду, не намереваясь отскочить в сторону и избежать той участи, что ждет нас всех, когда две половины соединятся в одно целое и грянет буря. - Она так похожа на Майру! – выдаю я, дабы не заострять внимание на прочих соплях и милостях, которые длятся уже… сколько? Она похожа на еще одного человека, которого я не выношу, но на которого у меня поистине не хватит сил. До чего же ты жалок, Ода, до чего противен сам себе. Тебя хватает только на маленькое существо, которое не в силах само себя защитить. В отличие от Себастьяна Майра, кажется, чувствует несколько больше, чем мне хотелось бы. Не зря они так идеально подошли друг другу. Не знаю, что она плетет Себу каждый вечер, но то, что эта проницательная женщина не переносит моего присутствия рядом с дочерью, я знаю точно. Эти едкие, смотрящие в самую душу взгляды сложно не заметить. Это выводит из себя, раздражает, но еще больше это пугает. Пугает, что он узнает правду слишком рано. Раньше, чем это могло бы произойти. Раньше, чем это должно произойти. Лили стала финишем, апогеем моего безумия. Она поставила точку в этом долгом рассказе, на протяжении которого я бессмысленно надеялся на счастливый финал. Эта девочка лишила всякой возможности, надежды, отняла последнее, что было дорого. И несмотря на то, что я признал свою вину, при очередной встрече я с уверенностью говорю про себя, в пустоту, в самые глубины своего разума, где никто не услышит, не докопается, не почувствует, не прикоснется и не поймет… Я ненавижу тебя, Лили Лин Кастелланос.