Скорбь

      Рубен готовит итальянскую пасту с овощами. Почему-то на азиатский манер – с большим количеством специй, от которых обычный человек потянется к бутылке с водой и одним большим глотком опустошит ее как минимум наполовину. Сегодня, пребывая отчего-то в приподнятом настроении, он впервые за долгое время пытается восстановить свои кулинарные навыки. На удивление, получается. Получается, как ему кажется, потому, что он делает это для человека, который оценит, пускай эмоции его будут и весьма сдержанными – ему ведь положено. Национальными особенностями нельзя пренебрегать, и Рубен знает это как никто другой. В сковороде постепенно пассируются овощи, яркими красками отражая настроение «художника», а Дебюсси, за несколько часов бодрствования так и не выплывший в сознании, до сих пор не норовил потянуть младшего Викторино к роялю изливать свою скорбь, каплями звуков скидывая ее с кончиков пальцев на черно-белые клавиши. Паста длинными ярко-желтыми нитями, образовывая неведомые узоры, раскидалась по всей приличной площади круга – в большой сковороде ведь удобнее. Почти как листья подсолнухов. И Рубен, довольно глядя на своё, можно сказать, готовое творение, испытывает удивительное, давно забытое чувство. Он удовлетворен. Он искренне удовлетворен. Нет, здесь не много специй. Здесь действительно слишком много специй. Но ведь так надо. Так надо, чтобы подчеркнуть, для кого это. Чтобы подчеркнуть, благодаря кому Рубену теперь не так больно, не так бессмысленно жить. Рубен чувствует, что его старания оценят. Ведь он делал всё не так, как правильно, а так, как он считал нужным, как чувствовал, как относился к человеку, который побудил его к этому поступку. А любовь к тому, для кого стараешься, всегда бесценна.

***

      У Джозефа бессонница. Хотя о каком сне может быть речь, когда каждая секунда для тебя здесь может стать последней. Джозеф искренне, всем своим нутром ненавидит Рубена. И сейчас он бы всё отдал, лишь бы разрубить его напополам, уничтожить этот искалеченный мозг, благодаря которому они познали всю суть человеческих страхов, ужасов и мучений. Джозеф ненавидит Рубена за то, что последний открывает в нем ту сущность, которую он на протяжении долгих лет прятал за маской спокойствия и непоколебимости. Джозеф ненавидит Рубена за то, что он делает больно одному из самых дорогих ему людей, посягая на его жизнь. Джозеф пытается. Он прикрывает глаза, считает невидимые звёзды, которые, как ему хотелось бы, светились над успевшим стать родным Кримсон-сити, еще не черным от удушающих столбов гари, несущих в небо горечь безвозвратности, уходит в пустоту, а затем… затем опять это поле. Огромное солнечное поле, которому конца-края не видно, и рябящий силуэт где-то вдалеке, который манил, привлекал к себе рукой, а затем, словно помехи в старом телевизоре, исчезал, выкидывая из сна и заставляя открыть глаза. Который по счету раз? Джозеф ненавидит эти бездушные игры человеческими эмоциями, силами, разумами. Джозеф презирает это, но еще больше он презирает создателя всего этого. Он не знает, что сделает, когда выберется из кошмара, созданного покалеченной с детства психикой, но твёрдо уверен, что в первую очередь включит на максимум холодную струю воды, под которой долго-долго будет стоять, пытаясь смыть с себя всю грязь, которую породил воспаленный, прогнивший насквозь мозг. А еще Джозеф знает, что его прежнего уже точно нет. Джозефа уничтожили, унизили, растоптали.

***

      Рубен не хочет просыпаться. Гений чувствует, что сейчас этот призрачный мирок, где он получал удовольствие от самых банальных вещей, рухнет, и всё начнется сначала. И будет только презрение, будет только колючая проволока по живому телу, заглушающая душевную боль. Рубен не хочет. Он ведь так виртуозно готовит! И ведь он еще не закончил – блюдо же так и не подано! Это непременно должен оценить Джозеф, а иначе зря он старался что ли? Рубен не хочет, но сон медленно выталкивает его прочь, в реальность, которую он сам же породил и от которой сам же устал. Лишь бы выбраться и всё закончить. Лишь бы… Тогда он будет радовать Джозефа не только пастой. Он перезнакомит его со всеми жемчужинами итальянской кухни, обязательно вплетая в каждую из них что-то азиатское. Ему бы только завершить начатое…Рубен просыпается, и от недавнего миража остается только что-то липкое, призрачное, едва уловимое, такое невесомое, что он почти не помнит, что там происходило. Рубен ловит себя на мысли, что впервые за всё это время заснул в собственном мире. А еще он понимает, что никогда не приготовит для Джозефа пасту с овощами на азиатский манер. Рубен понимает, что Джозеф его ненавидит.