keep away.

Знаю, тяжело терять, но время ставит точку. Стереть тебя из памяти. Я знаю точно, что не будет больше слез. Просто так надо. Кто-то всерьез, а кто-то просто живет одной памятью.

Что-то заставляет меня ненавидеть всё. Даже себя. Стрелки часов на несколько лет назад снова перевожу, если бы ты знал, как не выношу я этот реверсный шум в моей голове. Я стал одним из тех, кто не может видеть, как другие люди улыбаются и радуются жизни. Нет, я не завидую, просто их радость делает меня более несчастным, как бы ужасно и эгоистично это не звучало. Я свыкся с мыслью о том, что в жизни больше нет ничего, что могло бы порадовать меня после тебя. Скрываю свои эмоции от глупых людей. Пусть изнутри разрываются капилляры, и все же самоедство — это мой регулярный процесс. Ладно, мне совсем неинтересно, где ты и с кем ты. Вру? Да. Но если уходить, то резко и без сантиментов, как тогда, помнишь? Много обещаний и твои глаза напротив. И, чёрт! Такая дикая, режущая боль в груди. Что-то вязкое с гноем, абсолютно иное капает. Я больше тебе не совру, что не пью и ночами сплю. Хотел сказать, что ненавижу, но ты, оставляя следы на моих венах, не давая им зажить, пробирался под кожу. Ты все ещё есть у меня.

Когда земля уйдет из-под ног, все ветры мира поднимутся. И задуют огни. Водовороты затянут на дно.

Тебя выпустили раньше срока, Мэнди мне сообщила. Ты появился так внезапно — я не успел разглядеть тебя, как ты тут же скрылся. Но мне и не нужно. Я знаю тебя наизусть: голубые, небесные глаза, в которых меня поглощает чистота. Бледное, чуть тоньше моего, тело. Лохматые темные пряди волос. Твое лицо — оно прекрасно — пухлые розоватые губы открылись, резко вдыхая, и ты пошатнулся назад. Боишься? Не нужно, лучше посмотрим вместе на покрытое черной пеленой небо, вспоминая нас на этом же стадионе. Я всегда тут. Ищи, если нужен. Это будто воздушное пространство, миг — и нас нет. И вся любовь — просто вязкий мускус. Я сдулся, я опустил руки. Вместо чувств — одна эмульсия, что ты медленно начинаешь ощущать. Ты проник в мое состояние, взрывая все внутри громкими петардами, считая себя не виноватым. Ненавидел моё хобби, а я, кажется, любил делать тебе больно.

Как много в нас было неправды и как мало в нас стало надежд. Сегодня я останусь прежним вариантом себя, что предает любовь ради одного того же.

Меня бесят эти толпы пустых людей, они словно бутылка с крепким алкоголем: когда в ней что-то есть — мы жаждем заполнить себя ядом. Но стоит только ей опустеть — как мы выбрасываем её. Они любят меня, но за что? Сейчас ты, мило улыбаясь, смотришь по сторонам, но улыбка тут же спала с твоего лица. Видимо, поймал мой взгляд. И я просто безоружен. Луна холодно посверкивает над Чикаго, освещая дороги. Достаю пачку сигарет, и, чёрт, она последняя. Как-то я пытался бросить, но обреченно вдыхал ядовитый дым снова. Тебе не нравился тот факт, что я курю, когда мой мозг разлагается из-за чёртовой биполярки. Часто кричал, и твоя забота пробиралась под ребра. Ты выбрасывал их и раздражал своим присутствием, но как только уходил, я сходил с ума. Паника окутывала меня, словно тебя и не было. Словно ты мое воображение. Чем чаще я хочу тебя, тем быстрее начинаю задыхаться. Нет, не астма — вязкий дым в легких. Теперь нечего сказать, когда колет. И время пролетает вмиг с алкоголем, прожигая хоть какие-то остатки тебя внутри моего подсознания. Выдыхаю дым уже не так, как прежде, но всё равно туманно, закрывая вид на мрачные эскизы города. А мне бы просто в небо, там я точно не был. Там где-то пролетают эти мертвые планеты, и тысячи звезд, у которых нет лимита. Я их ненавижу. Почему мы с тобой создали лимит нашей вечности? За вечер мне уже несколько раз звонил Калеб. Смешно, да? У меня есть кто-то после тебя, хотя он — не ты. Он ненавидит тебя и часто задаёт один и тот же вопрос: «Что в нём есть такого изящного, чего ты не можешь увидеть во мне?» Я легко ответил бы, но боялся действий. Мы не умеем любить. И не знаем, как правильно жить. День за днем, и голова уже не знает, кто ты и что ты. Стереть из памяти остатки дней и слов, а что дальше? Идти по линии, пытаться не верить в любовь, но ты теряешь контроль и начинаешь падать. И мысли: «только не снова я — я все еще сломан». Ты мог бы поверить в то, что мы отстали, по крайней мере, лет на двести. У нас нет ничего. Нет определённого отношения к прошлому. Мы только философствуем, жалуемся на тоску и пьём дешёвый алкоголь. Создаем искусственный кайф, лишь бы разрушить то, что отчаянно строили. А ночь удобна: она прячет лица и позволяет утаить от постороннего взгляда истинные чувства, укутав их надёжным покрывалом сумрака. И все ещё ощущается пустота. В душе моей муссоны, по телу — ток. Те слова, что когда-то я говорил, весят тонну. Затяжка и сильный жар в груди. Изучаю мрак глазами и замечаю твой тонкий силуэт, медленно покидающий душное помещение, над которым висела табличка с надписью «Алиби». Бросаю окурок, на который ты недовольно посмотрел. Огонек тут же потух, как только влажность асфальта пропитала его. — Йен… Только и выдыхаешь ты своим дрожащим голосом.

А я и не пытался искать в нас интригу. Ведь ты даже и не видел, как летят осколки последней бутылки, которую я не допил. Знаешь, а я хотел скинуть свое тело вниз по линии проводов. Ты бы закричал, да? Окружил бы меня, как эти толпы, и подыграл им?

Ты притих и смотришь куда-то вдаль, но не на меня. — Мик, — тихо, лишь для тебя, произношу. Давай на миг предположим, что мы в начале. Ты подпустил бы меня к себе? Скажи, быстрее, кто решает за мою жизнь? Почему вижу твой тонкий силуэт; как свет Луны сквозь шторы лёг на твои плечи, заплетая в поцелуй наши тени, когда рядом со мной совсем не ты. Стань мне заменой воздуха. Я не стану говорить, что люблю, и к черту нежность, но ради тебя задохнусь любым ядом, только протяни мне свои обнажённые руки. — А ты любил? — произношу, не зная, для кого именно. Холод пробирает до костей, а воздух разносит твой забытый мною запах. Сжимаю кулаки сильнее. Это невозможно. Ты так близко, и мы одни смотрим на то, как небо покрывает огромная туча. Ты ожидаешь дождь? Может, его серая пелена окутает нас.

А ведь ты не заплачешь, а я не замолчу. С глазами красными к тебе домой я мчу, не зная почему.

Не пойми меня дурно. С твоим голосом, телом и именем моё сознание до сих пор связано; никто их не уничтожил, да и чтобы забыть одну жизнь, человеку нужна, как минимум, еще одна жизнь. И я эту долю прожил. А помнишь это твоё «я люблю тебя»? И как потускнело в глазах у меня от этой эйфорической боли, что не уставая отдавалась ударами, и как с каждым разом все сильнее пробирался под кожу забытый моему телу образ. Резкая смена настроения. Что это может значить? Может я и биполярный псих, но ты не лучше. Ведь любил, и если через сотни лет придёт отряд раскапывать наш город, то я хочу, чтоб меня нашли оставшимся навек в твоих объятьях, засыпанного новой золой.

Хей, возьми меня за руку. Если мы с тобой стали фанатами боли, то люди — тряпки. Можно свободно вытирать ноги. От наших слов осталось только молчание. Ты научился не любить, а я научился ценить.

Представь, что мы вдвоём на планете. И мы, раскинув крылья, пролетаем мимо облаков, и ниже, мимо крыш. Ещё не приземлившись, я осознаю, что болен. Из-за тебя я поменялся: меньше улыбаюсь и кому-то говорю о смысле жизни. Слышишь, больше не пытайся освободить мои чувства из стальной клетки, ты сделаешь больнее. И знаешь, ты все ещё держишь меня по долгу, но я и не пытаюсь освободить себя из этих оков. Они такие приятные. Ты все еще живёшь дальше, строя свои планы, а у меня впереди кривая дорога. Мы такие красивые, и если бы я мог всё принять, то повалил бы тебя на свою кровать и не отпустил. Я желаю многого? Мне мало просто подойти и сказать «привет», ты ведь улыбаешься — и у меня сносит крышу. Я представляю, как наши юные тела сплетаются на мятой пастели. Я касаюсь так нежно, боясь сорваться. Непрерывно говорю, что люблю, но ты отстраняешься. Я помню. Ты кусаешь губу и смотришь на меня. Горько ухмыляюсь и ты отводишь взгляд. — Всё же есть люди бесконечные, как космос, — смотря на затянувшееся небо, хрипло выдыхаешь. Я всё так же продолжаю смотреть на тебя. — Много с кем можно улыбаться, смеяться от души, говорить всякое-всякое. Ты томно выдыхаешь. — Я любил, когда ты принимал себя, и жить тогда было не больно. Ты смотришь мне в глаза и что-то пытаешься разыскать. Можешь не пытаться. Я все еще влюблен… в тебя.

Дым, ищу в кайфе твой оттенок. Где мы? Почему так темно? Откуда взялся страх?

Я не могу отвести взгляд. Ты прекрасен. Твои большие блестящие глаза, сияющие голубым янтарем. Большие пухлые губы. Идеальный контур лица и этот маленький носик. Ты хмуришься, замечая, что я тебя даже не слушал. Твое тело мельком дрогнуло, на что я сразу же перевел взгляд, тщательно его рассматривая: идеальное, миниатюрное, но крепкое тело. Тонкие пальцы рук и эти ноги… Я часто мечтаю, когда пронизываю тебя взглядом. Твой вид сзади самый прекрасный: округленные ягодицы, обтянутые чёрными джинсами, изгиб спины. Я часто касался тебя, когда ты был моим, и сейчас ты явно понимаешь мои мысли. Если имя твоё даже шёпотом произнесет чужой голос, все же вздрогнет моё сердце и невольно ускорит свой бег кровь по венам от того, что надежда даёт моим мыслям приют и власть над тобой. — Разреши, — только и шепчу. Ты так испуганно посмотрел, но подчинился. Мне сносит крышу. Обнимаю твою тонкую талию и притягиваю к себе. Твои глаза быстро забегали по переулку, пугаясь увидеть кого-то, а потом ты всматриваешься в мои глаза. Ты ведь любишь их, я знаю. А помнишь, когда мы пробрались на крышу, и ты сказал, что киты часто мечтаю о том, чтобы взлететь? Я тогда боялся высоты, но с тобой бы я стал мечтателем и взлетел. Я снова сглатываю и завороженно наблюдаю за твоими эскизами. Ты идеальный. Провожу по еле заметной щетине, что покрыла твою нежную кожу, очерчиваю скулу и провожу по контуру губ. Я хочу их. Ты хватаешься руками за мои крепкие плечи, приподнимаясь на носочки. Меня буквально раздирает изнутри. Мне так хочется показать, как я одержим прошлым — тобой… Я смотрю тебе в глаза и вижу в них ожидание. Ты словно умоляешь меня, и я прижимаю тебя к себе. Крепко обнимаю за талию, спускаясь рукой чуть ниже поясницы. Второй рукой поглаживаю кожу на шее и мягко целую тебя, без грубости, без напора. Я хочу запомнить их; мягкие, на них чувствуется вкус дешёвого пива. Ты обнимаешь за шею — и я срываюсь. Из моей груди вырвался невольный стон, когда я голодным поцелуем коснулся твоей шее, поднимаясь быстрыми поцелуями выше. Ты обеими руками хватаешь меня за щеки и оттягиваешь от себя, смотря мне в глаза. Что же ты в них ищешь, Микки? Ты приоткрываешь губы и сам медленно подаёшься вперёд. Целуешь медленно, сладко, прикусывая нижнюю губу, а я перехватываю инициативу и проскальзываю языком в твой влажный рот. Уже с напором целуя, слышу, как ты пытаешься вдохнуть хоть чуть-чуть воздуха, ведь в груди уже жжёт от нехватки кислорода. Ты отстраняешься и прикасаешься своим лбом к моему, тяжело дыша. — Ты разрешил, — рвано выдыхаю. — Я всё ещё… Не договариваешь. Меня трясёт, но от чего? Ты отступаешь назад и отворачиваешься от меня. Я хочу подойти, но ты резко отстраняешься и протягиваешь руку вперёд, останавливая меня. Ты прячешь глаза. — Посмотри на меня. Ты напористо и резко мотаешь головой, не поднимая её, полностью закрываясь от моего пронзительного взгляда. Хватаю тебя за эту же руку и резко тяну на себя, ты падаешь, утыкаясь лицом в мою грудь. Ничего не говорю. Молчу. — Он делает тебя счастливым… Говоришь. Я заставляю посмотреть на меня, поднимая твой подбородок. Я знаю, о ком идёт речь. — Он помогает тебе быть… Обрываю тебя. —…собой? Отступаешь на шаг и смотришь на меня. Твои щёки чуть влажные… Ты снова плачешь из-за меня? Микки Милкович — южный гопник, который имеет слабое место. Ты любишь, но лжёшь. Ну же, не избегай… снова. — Ты доволен? — произношу. Ты молчишь, но позже всё же медленно киваешь. Ухмыляюсь. — Йен… У меня снова зазвонил этот чёртов телефон, и звонит он. Да, мой чёртов парень. Я долго игнорирую, пронзая тебя взглядом. Бесишь. Бесит, что люблю. Бесит, что тебя. И телефон шумно разбивается об асфальт; я резко кинул его, разворачиваясь на сорок градусов. Ты закрыл глаза и сглотнул. Зачем ты вообще пошел за мной? Подхожу ближе, раздражённо наблюдая за тобой. — Ты всё равно вернешься. Ухмыляюсь. Я эгоист, но ты знаешь. Хочешь ударить меня? Кулаки сжимаешь крепко. Тихо, словно бы в никуда произношу: — Что молчишь? Говоришь: — А ты любишь его… он любит тебя… Хватаешь ртом воздух и выдыхаешь. — Ты сам… Сглатываешь дрожь. — …сам всё испортил. Вот так живешь-живешь и молишься на одного именного персонажа своих мечтаний, а потом в один момент все рушится. И ты сидишь и думаешь, как бы все вернуть, а возвращать-то нечего… остается помнить…

А знаешь, я буду назло тебя помнить. Все равно никогда бы ты не стал постоянным. А я и не чувствую страха, ведь ты все еще рядом.

— Я люблю тебя…

Тело в агонии. Таблетки от боли и покрытые венами холодные ладони. А внутри уже не колет. И в этой боли, которую называли любовью, наш мир тонет в безумной погоне за жизнь.

Ты же знаешь меня, детка — я импульсивный эгоист, думая лишь о своих целях. А давай с тобой с головой в этот омут. Я выйду на балкон и закричу о том, как люблю тебя, чёрт возьми. В спешке соберу одежду и брошусь в бег за моментом, понимая, что ты моя болевая. С другими я пытался забыть твое имя. Сигареты курю до фильтра и голыми руками касаюсь тёмной кожи, представляя твою бледность. — Мы еще встретимся? Это моя ненужная надежда. Повлияй на неё. Ты облизываешь свои пухлые губы и медленно мотаешь головой. Я ожидал. — Ты пойми… Вдруг замолкаешь. Я слышу вдали тихий гром, и незаметные капли дождя резко ударяют о давно влажный асфальт. Я поднимаю голову и выдыхаю, чувствуя, как слезы стали незаметны для твоего взора. Я снова перевожу на тебя взгляд и замираю. Так хочу поцеловать и прижать, согревая собой. Я так скучал. Готов даже просто стоять и наблюдать за тобой, желая большего. Желая тебя. Мне не хватает тебя. Мне чертовски не хватает того, как мы прикасались друг к другу, смотрели друг на друга, вдыхали еле ощущаемый запах друг друга. Я, чёрт возьми, так хочу тебя. Все время. Больше никого. Моргаешь влажными ресницами и выдыхаешь синеватыми губами, продолжая недосказанное: — …у меня внутри выжжено всё. Ты хмуришь брови и делаешь шаг вперед, резко ударяя кулаком о собственную грудь, под которой, кажется, бьется сердце. — Словно я пустое место… Тихо произносишь. —…и рад бы любить, но я не могу чувствовать это… Сглатываешь. — Не могу чувствовать это снова, Йен, — тяжкий выдох. — Я уезжаю… Чёрт, заткнись. Неужели не видно, как до хрипа я сорвал свое горло? Не видно, как я пытался скрыться за холодными ветрами? Просто стой на месте, прошу, Микки. Просто дай забрать тебя и скрыть от скользких взглядов, прошу. — Это всё? Дрожь предательски вырвалась из грудной клетки, выдыхая последний кислород. Я пытаюсь снова вдохнуть, но тяжелый дым переполняет лёгкие. Ты можешь убивать, даже не подняв руку, прямо как сейчас; молчишь, а после уходишь. В жизни люди периодически рассыпаются на кусочки, а потом собираются — и получается новая картинка. Не знаю, какая я картинка, — я все время по кусочкам. Иногда они крупнее, и тогда я чувствую себя лучше, и кажется, что вот-вот наступит какое-то гармоничное благоразумие. Ты — цветная картина. Твои оттенки светлые, а эскизы совершено идеальны.

Если ты прикоснёшься ко мне, я не выдержу и всё полетит к чёрту. Рэй Брэдбери «Лорел и Гарди».