keep away.

Когда я перестану тебя ждать, любить, надеяться и верить, то я закрою плотно окна, двери и просто лягу умирать.

— Ты любишь Микки. Холодный и такой тяжелый голос Тревора за моей спиной. Наступая босыми ногами на нижнюю ступеньку дома, продолжил он: — Ты всегда будешь любить его. Мрачно улыбаюсь и поворачиваю голову, смотря на человека через плечо, что считается моим настоящим. Знаешь, это не круто в каждом искать замену и притворяться будто влюблён. Смотреть на других людей, нехотя пытаясь пронзить тебя взглядом, понимая, что ты — всего лишь иллюзия. Я твой вечно подчиненный слуга, который будет у твоих ног, если только сам ты этого захочешь. Чёрт, я сразу же прибегу обратно, как и всегда. И плевать, насколько жалким ты меня будешь считать. — Жизнь отстой, — только и выдыхаю морозящий воздух из лёгких, что переполняет кислород смешанный с едким дымом. Я так и не смог бросить курить. Опускаю голову вниз, глазами прожигая бетон. Раздраженный смех выплеснул из себя парень за моей спиной, будто бы мысленно ломая мои кости, превращая не до конца добитое тело в прах: — Люди — не лейкопластыри, не надо ими лечить свои раны. Я ничего не отвечаю. Медленно поднявшись со ступеньки, я надел на голову капюшон, пряча лохматые волосы, направляясь куда угодно, лишь бы дальше не слушать вопли о том, почему не стоит жить прошлым. Боже, да я ведь уже пытался! И это чертовски печальное зрелище: сложно приходить домой, слушать тишину, съедающую тебя изнутри и выворачивающую все твои страхи, ибо тебя теперь нет рядом, ты вечно брал это всё на себя, но теперь ты пытаешься жить дальше, а у меня впереди кривая дорога. Никогда не знаешь, что тебя ожидает через час, день, а, может быть, год. Каждая секунда имеет свою цену и она велика. Твоя, когда-то искусственная любовь, делала меня одновременно самым счастливым и самым несчастным человеком. Я мог ощущать свободу, но одновременно и падение вниз головой, когда пытался взлететь вверх за тобой, но так и не одолев между нами чрезвычайно большое расстояние. Тревога, которую я чувствую, переполняет меня. Я не могу спать. Я вижу только самое плохое, плохие стороны у всего. А когда закрываю глаза, представляю, как ты ненавидишь меня. Люди думают, что будут счастливы, если переедут в другое место, но куда бы ты ни поехал, ты берёшь с собой самого себя. Так и я поступил: оставил тебя и нашёл другого человека, который будто бы моя вечность, но он всего лишь ложь. Ты та чистая правда, понимаешь? Моя глупая влюбленность. И на данный момент меня радует то, что нас связывает тот факт, что мы хотя бы под одним небом, которое на редкость голубое. После тебя моя погода сменилась пасмурной: лишь дождь и вязкий, такой ледяной ветер. Ты прекрасно знаешь, что без тебя у меня не будет ни одного дня, ни одного утра, ни одной теплой погоды и лучей утреннего солнца, что сквозь шторы прокрадутся в мою комнату.

Ты для меня так же важен, как любая часть тела. Ты притягиваешь меня к себе. Притягиваешь, подобно гравитации.

Тело дрожит. Вялые и худые ноги держат путь на пустой вокзал. Рядом то кафе и твоя смена заканчивается через пятнадцать минут. Спешу увидеть тебя. Узнать снова, оглушить себя твоим простывшим, хриплым голосом. Вдохнуть, ведь твой опьяняющий запах выветрился сквозняком из моей комнаты, куда уже пять лет не падал свет. И сейчас ты остался сладким сном. Закрываешь дверь кафе, за которой висит еле освещаемая табличка «Closed». Потираю вспотевшими ладонями бледное лицо, рассматривая тебя из тени, где едва светили фонари. Можно официально считать меня чертовым социопатом, но я так делаю каждый вечер, Микки. Обхватываешь себя руками, приподнимая плечи, с одного из которых свисала большая, черная сумка. Ты направляешься в сторону автобусной остановки, но я останавливаю тебя своим тихим голосом: — Микки. Знаю, сейчас не так, как раньше. Я потерял тебя, не дав нам и шанса. Мысленно кричал: «Отпусти», но выговаривал лишь: «Не могу». Теперь я чужой? Сможешь сказать, не отводя свои прекрасные глаза, о том, что я близкий для тебя незнакомец? Всем известно, что я считаю тебя прекрасным, а не пустым изнутри, как все твердят. Даже если я скажу о том, что ты мертв внутри, а чувствовать не способен, я все равно буду одержим тобой, Микки Милкович. Обольстительно красив и неизбежно дивный моему взору.

Ведь всё, что мне нужно — это любовь в твоём дыхании. Прижмись губами к моим, и я смогу жить под водой.

Ты вздрагиваешь, подав дрожащим голосом тихое: «Чёрт». Совсем неподалеку послышался шум дрожащих рельсов, становясь четким эхо. Ты, прищурив глаза, подходишь на шаг ближе, будто боясь. Я сглатываю ком в горле, пытаясь хоть что-нибудь ещё сказать, но выходит ужасно досадно. Ты опускаешь плечи и засовываешь замерзшие руки в карман потертых джинс. Снимаю капюшон, изучаю твой забытый портрет и, чёрт, неописуемо любым художником или поэтом, красив. Такой неописуемо живописный. Что-то неземное, столь божественное. В тебе ничего не изменилось, но взгляд, некогда любивший меня, стал другим. В нём что-то поменялось. От этого мне стало намного холоднее, будто бы я нахожусь подо льдом, покрывающим застуженный океан. — Галлагер? В твоем голосе звучали нотки легкого удивления, ничего больше. Подойдя ещё ближе, ты сжимаешь челюсть, понимая, что перед тобой именно я — Йен Галлагер. — Чёрт, и вправду ты, — ехидный, но печальный смешок слетел с твоих блядских губ, заставляя меня жаждать их прикосновений. Буквально сходить с ума рядом с тобой. Мотаешь головой и все так же ядовито ухмыляясь, отворачиваешься, снова направляясь к безлюдной остановке, к которой уже подъезжал нужный автобус. Я резко хватаю тебя, но ты отстраняешься. — Не трогай меня. Ты слышишь как с остановки отъезжает тот самый автобус и раздраженно дергаешься. — Мне плохо… Сдерживая себя от того, чтоб не сорваться на правду о том, как ты мне нужен. Как внутри моей головы без тебя темная комната мыслей, где не было дверей. — Сходи к врачу. Издеваешься. — Я не могу… Пытаюсь подойти ближе, но ты ,опасаясь, делаешь шаг назад. — Я словно задыхаюсь… Чертова боль. Ты долго еще будешь меня ненавидеть? — Так перестань дышать! — кричишь, едва ощутимо хватая себя за шею. И кто же из нас сошёл с ума? Я ненавижу плакать на глазах у людей. Я ненавижу жаловаться на свои проблемы. Ненавижу всё это, потому что на самом деле им всё равно. Потому что тебе все равно. Я лениво извиваюсь в твоих цепях, но мне приятно. Потому что эти цепи надел на меня Ты. И сейчас я вижу, что твое равнодушие медленно растворяется в небытие. Ты сглатываешь выступившие на нижних веках слезы и смотришь на затянувшееся небо. — Просто хватит ломать меня. Дрожь током прошла по моему телу от такого ломкого голоса. Ты будто фарфоровая кукла и я нехотя, но как-то смог разбить тебя. Чёрт, я ненавижу каждую минуту своего существования, Микки.

Находя в глазах отблеск, крыльями вздымаясь в воздух. Ну где моя свобода, скажи? Силы бросив все на поиск.

Разворачиваюсь и направляюсь к рельсам, поезд через несколько минут окажется рядом со станцией. Я выдыхаю и на твоих, затуманенных пеленой слез, глазах ложусь на рельсы. — Что ты делаешь? — волнующий крик сорвался с твоих розоватых губ. — Я уйду из твоей жизни, Микки. Тихо, лишь для себя самого выговариваю: — Навсегда. — А ну вставай, идиот! Ты быстрыми шагами направляешься ко мне. Я вижу в твоих голубых глазах страх. Поворачиваю голову в сторону, вижу, что еще немного и поезд окажется здесь. Сердце выпрыгивает из груди. Мне страшно и одновременно смешно от всей этой ситуации. — Вставай, быстро, — дрожащими руками хватаешь меня, но я крепко цепляюсь за рельсы и отталкиваю тебя ногами. Ты томно выдыхаешь и наклоняешься слабо прикасаясь своими, видимо, от выступивших слёз мокрыми губами к моим. Рельсы дрожат подо мной. Поезд всего в нескольких метрах от нас. Ты продолжаешь меня целовать, затем быстрым движением руки обхватываешь меня, падаешь на спину, крепко прижимая меня к своему дрожащиму телу, и мы с тобой оказываемся за пределами рельс. Длинный поезд с шумом проезжает мимо нас. Мы тяжело дышим, оба дрожим. Я понимаю, что моя взяла. — Идиот! Бьешь меня в грудь, грубо отстраняя от себя. Поднимаешься на ноги и хватаешься за голову, крича сквозь слёзы, что текли по твоим красноватым щекам. — Чертов придурок! Я мягко улыбаюсь, понимая, что сошёл с ума окончательно. Поник в тебе. Встаю на ноги, нерешительно делая шаг к тебе. — Ненавижу тебя! Твоя рука со свистом размахивается, но я перехватываю её и тяну на себя. Прижимаю к своему телу, обхватывая тебя полностью. — Никогда… Шепчу, прерывно целуя куда только могу, прихватывая губами нежную кожу. — Не отпущу. Ты шумно вскрикиваешь, вжимаясь в моё тело, ладошками упираясь в грудь. Чувствуешь? Чувствуешь, как бешено бьется под рёбрами сердце? Потому что, чтобы жить, надо иметь смелость принять сотни ударов сердца в секунду, чем один за всю жизнь. Мы живем, чтобы каждый раз пытаться давать другим столько, сколько можем, даже если в ответ не получим ничего. И ты правда думал, что я покину тебя? Ни за что!

Мне стоило никогда не говорить тебе о том, что я чувствую. Ты можешь сжечь себя в огне, но ты никогда не сгоришь. И что же случилось с душой, которой ты некогда был?

И сейчас я начал думать о своей жизни. Вот и в ней тоже, уж сколько лет, погас свет. Я всё ждал, не появятся ли вдруг во тьме слабые огоньки, которые я не замечал раньше, так же как и бледного отражения луны в реке. И да, он появился, Микки. Но от этого я не перестал чувствовать лишь утрату и ничего больше.

Некоторые люди слишком рано начинают печалиться. Кажется, и причины никакой нет, да они, видно, от роду такие. Уж очень всё близко к сердцу принимают, и устают быстро, и слёзы у них близко, и всякую беду помнят долго, вот и начинают печалиться с самых малых лет. Я-то знаю, я и сам такой. Рэй Брэдбери «Вино из одуванчиков».