Перезагрузка (Control, Alt, Delete)

— Джон. Расскажи мне. И подвинься. Просто не представляю, как человек твоего роста может умудриться занять весь диван, но тебе это удалось. Когда сосед не реагирует, Шерлок втискивается между ним и подлокотником, а затем толкает его в бок на удивление роскошным для такого худого человека бедром. — Нечего рассказывать, — отвечает Джон. — Я в порядке. — Ты пытаешься обуться на босую ногу. Твою мать. Началось. — На улице не так уж и холодно. — Позволь мне внести ясность. Ты всегда надеваешь носки, поскольку справиться с ними в обычной жизни проще простого, а без них ты натрешь ноги до водянок. Но сегодня ты так торопишься удрать от меня, что пожертвовал удобством. Однако, несмотря на разумный ход, дающий экономию времени, особых успехов не видно, потому что ты пытаешься натянуть на левую ногу правый ботинок. Джон молчит, но ботинок все же выпускает. Тот с глухим стуком падает на пол. — Не расскажешь, капитан? Перед тобой стоит тарелка со стремительно остывающим тостом, который, несмотря на многолетний опыт приготовления упомянутого деликатеса, ты умудрился сжечь. Допущенную оплошность ты надеялся исправить с помощью абрикосового джема, но взял неправильный контейнер и щедро полил тост чатни из манго и лука, который нам вечером привезли домой с остальным заказом. И это несмотря на то, что с тех пор, как произошла ужасная путаница с человеческими подкожными жировыми отложениями в жестянке из-под тапиоки, я придерживаюсь строгих правил маркировки всех емкостей. Отсюда вывод: ты расстроен. Большим и указательным пальцами Джон надавливает на внутренние уголки закрытых глаз. — Тебе обязательно делать это прямо сейчас? Не мог бы ты на этот раз, не знаю, просто мирно не обратить внимания? — На какие-то вещи? Да. Пока дело не коснулось тебя, я мирно не обращал внимания на промаркированные банки в холодильнике. На тебя? Нет. И отчасти потому, что это связано со мной. — С чего ты взял? — Ты встал, не сказав мне ни слова и не выказав ни малейшего признака физической привязанности, несмотря на то, что было между нами этой ночью. За все утро мне также не посчастливилось получить ни одного твоего обычного знака внимания: ты меня не целовал, не обнимал и не хватал за задницу. Другими словами, ты меня избегаешь. На протяжении всего разговора ты старательно отводишь взгляд, чтобы не встретиться с моим. Весьма необычно для человека, который обычно — как это называется? — трахает меня глазами прямо на полу. Это еще один признак, что ты меня избегаешь. А сейчас ты пытаешься проскользнуть в дверь за два часа до того, как тебе нужно быть на работе. Ради этого ты даже забыл про носки и завтрак. Все признаки указывают на то, что ты расстроен из-за меня. Не хочешь сам рассказать, почему, или мне продолжить? — Я не желаю разговаривать об этом. — Тогда я все-таки продолжу. Помнишь передачу по чуть-менее-тупому-чем-обычно каналу, где рассказывалось о разведении таких собак, у которых на лбу определенным образом расположены складки? Те, что складывались в слова из китайских иероглифов? — Мопсы. Извини, но при чем здесь мопсы? Шерлок выразительно выгибает бровь. — Ах да. Теперь же я прирученный зверек, у которого к тому же все морщинами на лбу написано. Превосходно. Спасибо тебе огромное, Джим, что разъяснил. — Я буду тебе очень признателен, если ты не станешь сравнивать меня с людьми, которые причинили тебе боль. Конечно, думает Джон. Он ничего не имеет против полоумных убийц. Его заботит только то, что Мориарти посмел дотронуться до меня. Конкретно меня. Вряд ли у долговязого мерзавца есть хоть какие-то моральные представления, но те, что все же имеются, нацелены точно на выпускника Королевского военно-медицинского колледжа, доктора Джона Ватсона. Он собственник и думает, что я ему принадлежу. И это довольно ужасно, с какой стороны ни посмотри, в том числе с этой: как полный идиот, я ничего не могу с собой поделать и нахожу это возбуждающим. Не желая только теперь признавать существование парной мании, составляющей основу их повседневной жизни, Джон все тем же резким тоном произносит: — Спасибо, что ты не зовешь меня своей собачкой. — Разумеется, не зову. Джон яростно уставляется на него. — Разумеется. — Я всего лишь указываю на то, что морщинки у тебя над переносицей чрезмерно выразительны. Они немедленно выдают все, что ты чувствуешь. Прямо сейчас они говорят: «злость и вина». С тем же успехом ты можешь купить себе неоновую вывеску на Площади Пикадилли. Ты на меня зол, но не чувствуешь себя вправе злиться. Чтобы сделать свое состояние более обоснованным, ты пытаешься меня спровоцировать на словесное оскорбление. Впрочем, для этого тебе придется очень постараться. — Шерлок… — Все еще не хочешь рассказать мне, в чем дело? Тогда вернемся ко вчерашнему дню. Ты пошел на работу, избил в лифте Себастиана за то, что он назвал меня «подстилкой», вернулся домой и отсосал мне. — Я тебе «отсосал»? Сколько телевизионной дряни ты просмотрел? И по какому каналу? — Замечательно. Меня не волнует, какими лингвистическими терминами мы руководствуемся в данном разговоре, Джон. Ты орально удовлетворил меня, подведя к оргазму с помощью действий, чей эффект был усилен навыками циркулярного дыхания, которые ты приобрел, играя в прошлом на кларнете. — Очень рад, что кларнет хоть в чем-то оказался полезен, — Джон берет с журнального столика карандаш и принимается его кончиком отстукивать по столешнице нервный ритм. Шерлок, похоже, размышляет, стоит или нет напоминать о первопричине случившейся оральной фиксации. Наконец, он выбирает второй вариант. — Ты был расстроен из-за Себа, — замечает он, — потому что он был дерзок со мной. А сегодня утром ты пытался скрыть, что зол еще и на меня за то, что я таскался с кем ни попадя и вообще переспал со всеми отсюда и до Уангомомоны включительно. Или, если ты предпочитаешь более лицеприятный вариант, вел себя так, что дал всевозможные поводы для обвинения в распутстве. И хотя ты на самом деле ревнуешь, где-то внутри ты понимаешь, что твое поведение просто нелепо. Внезапно Джон ощущает на языке что-то маленькое, твердое, цилиндрической формы. Кажется, он только что откусил ластик. Джон выплевывает резинку на столик. — Мое поведение нелепо? Мое. Мое поведение. Тебе следовало бы признать, что твое прошлое несколько необычно для человека, не умеющего играть на электрогитаре. — Не умеющего? — Да, определенно. Бледные пальцы Шерлока зарываются в темные завитки волос. — Прекрасно. Я перетрахался со 183 мужчинами, хотя, видимо, должен был беречь себя для тебя, 184-ого. И где здесь логика? Я никогда прежде не встречал никого, даже отдаленно напоминающего тебя, Джон. Так каким образом мне следовало сделать вывод о твоем существовании? Ничто в имеющихся данных не указывало на то, что в моем будущем возникнет невысокий, высококвалифицированный, в чем-то агрессивный военный врач, или что он станет так невыносимо долго ждать, прежде чем появиться. Джон проводит рукой по только что выбритому подбородку. — Но если бы я появился раньше… — начинает он. Шерлок ждет. Умение ждать относится к тому, чему его, с переменным успехом, научил Джон. — Ты бы остановился? — спрашивает Джон. — У тебя были бы все остальные, или ты бы остановился? На мне. Шерлок закатывает серебристые глаза, а затем от отчаяния зажмуривается, отчего у Джона возникает ассоциация с двумя двадцатипенсовыми монетами, катившимися по тротуару и исчезнувшими в решетке стока. — Какой смысл спрашивать об этом? Ты исходишь из несуществующего развития событий. Если бы ты появился раньше, ты сам заинтересовался бы? Какая моя прежняя ипостась увлекла бы гетеросексуального, тщательно следящего за своим здоровьем, высокообразованного, социально ответственного Джона Ватсона? Запертый в клинике подросток? Героинщик в двадцать с небольшим? Вор? Джон не выдерживает. — Все перечисленное, — выпаливает он и с яростью тыкает в кофейный столик и так уже немало потрепанным карандашом. Тот разламывается надвое. Первая половина отлетает на шахматную доску, свалив с нее две пешки и слона, а другая остается зажатой в кулаке Джона. — Все, черт возьми, перечисленное, ясно? — продолжает он. — Чем бы ты ни был, кем бы ты ни был, но я хочу именно этого человека. Просто… Бога ради, как кто-то вроде тебя мог закончить членом Себастиана у себя во рту? Ты достоин большего, Шерлок. Ты прекрасен, гениален и достоин гораздо большего. Лицо Шерлока делается странно хрупким, будто скрывающиеся под кожей тонкие кости превратились в сахарные волокна. — Оу, — произносит он абсолютно лишенным интонаций голосом. — Ты знал, что мы с Себастианом занимались оральным сексом, и поэтому решил испробовать его на мне, считая, что таким образом расквитаешься. Что ж, Игра началась. Если это все, чего ты хотел добиться, тебе не было нужды проделывать то, что произошло. Он никогда не менялся со мной местами. Это… тебе приятно узнать это? — Прекрати, — стонет Джон. — Пожалуйста, прекрати. Дело вовсе не в этом. Я ничего не могу поделать с тем, что меня тошнит от мысли о тебе вместе с ним. На самом деле, вместе с кем угодно. Я знаю, у меня нет для этого никаких причин. Я пытаюсь избавиться от подобных мыслей, но все еще… Господи, не отвечай, не надо, но как именно они касались тебя? Я мог бы выяснить это сам, прочитав журнал, но я не хочу. Они ласкали тебя руками, ртом, членами, теми средневековыми пыточными орудиями? Или просто лежали, пока ты все делал сам? Это было бы хуже всего, правда. Не знаю, почему, но было бы. Выражение лица Шерлока смягчается. — Тебе не дает покоя мысль, что, будучи очень уязвимым, пренебрегая собой, я позволил огромному числу мужчин использовать себя как секс-игрушку. Вот почему так было бы хуже всего. Ты переживаешь, что я пострадал из-за этого. Не мучайся, мне было хорошо. Позавчера ты первым делом подумал, что я эмоциональный выродок, использующий других людей в качестве точек измерения в эксперименте. Как лаконично выразилась Салли, псих. Что, если ты прав в обоих случаях? — Нет. Просто… нет. Ты не бездушен и не псих. — С какой стати тебя заботит, каков я? — Потому что я люблю тебя, идиот. Знаю, я тебе этого не говорил, но это так. С тобой невероятно сложно, ты настоящий маньяк и, к тому же, сумасшедший, как заяц, но не мне судить, потому что я безнадежно и бесповоротно в тебя влюблен. Влюблен с того самого мгновения, как ты впервые открыл рот в Бартсе. Словно повторно проигрывая тот момент, Шерлок и в самом деле очень-очень широко раскрывает рот. — Твою мать, — стонет Джон и прижимается лицом к плечу Шерлока. — Теперь всему крышка. Я не собирался пока тебе этого говорить. Пожалуйста, только не пытайся опять наложить на себя руки. Ты еще не совсем стабилен, а я понятия не имею, на что ты способен. Я не выдержу, если… — Джон. — Что? — невнятно отзывается Джон. Из-за футболки голос звучит глухо. Шерлок за подбородок приподнимает голову соседа и внимательно смотрит на него. — Ты уже мне сказал. Ты мне все сказал гораздо раньше. Иногда, когда Шерлок прикасается к нему, Джон чувствует, как отчетливо, осязаемо замедляется бег времени. Это напоминает фильм про кунг-фу, когда весь бюджет потрачен на спецэффекты. — Как… — уставившись в глаза, серебристые, как призраки или воспоминания, Джон облизывает верхнюю губу. — Ты говоришь мне это постоянно. — Это так очевидно? — Да. Ты меня любишь. Я знаю. Ты никогда не прекращаешь говорить мне это. Джон удрученно потирает затылок. — Заметил он, видите ли, чертов ты шельмец. Понимаешь ли ты, что у меня в словарном запасе есть и другие слова, помимо «поразительно», «невероятно» и «потрясающе»? Просто рядом с тобой у меня не возникает в них необходимости. Торопливым взмахом руки Шерлок отметает предложенную идею. — Я не о твоих словах. За то время, что мы вместе, улыбки, адресованные исключительно мне, подарили тебе две новых морщинки. Ночью в постели ты настаиваешь на том, чтобы прижаться ко мне, как ножик, несмотря на то, что логичнее, учитывая наши относительные параметры, чтобы как ножик к тебе прижимался я. — Как ложки, Шерлок. Бога ради, говорят «как ложки». — Даже если так. Ты продолжаешь держать меня даже после того, как засыпаешь. Вчера я предложил оказать тебе сексуальную услугу, сделать все, что ты хочешь, но ты предпочел доставить удовольствие мне, ничего не получив взамен. Если кто-то предлагает тебе деньги, чтобы ты шпионил за мной, ты отказываешься. Если кто-то пытается меня убить, ты стреляешь в него. Если кто-то унижает меня, ты чуть ли не до смерти душишь его в лифте. Как ты думаешь, почему я перестал настаивать на ответе на вопрос, любим ли мы друг друга или нет? Я и так уже знал. — Что ж, все верно, — соглашается Джон. — Я рад, что все рассказал. — Не ты, а твои поступки, — поправляет его сосед. Он тянется поцеловать Джона в волосы, но тот опережает его и целует в губы. — Превосходно, — констатирует Шерлок. — Теперь все, что от тебя требуется, это обнять меня и схватить за задницу, после чего мы вернемся к нашему обычному утру. _______________________________________________________ Ночью в постели Джон все еще спорит с самим собой. — Когда я спросил, как кто-то вроде тебя мог закончить, отсасывая Себу и типам вроде него… — Ты все еще думаешь об этом, — стонет Шерлок. — Я слышал. — Да. Знаешь, мне одновременно хочется и не хочется выяснить, что довело тебя до такой крайности. — Хорошо. Я подожду, пока ты заснешь, и расскажу. — Как это поможет? — Я подсчитал, что 54% тебя хочет знать, а 46% не хочет. Иногда я разговариваю с тобой таким тоном, от которого ты проснешься с гарантией в 52%. Цифры довольно близки. — Хорошо, — соглашается Джон, снова прижимаясь к спине партнера. Медленно тянутся минуты, а они все лежат в темноте, так тесно приникнув друг к другу, как это только возможно для двух отдельных человек, если они уже от природы не являются единым целым. Как столовые приборы, вяло думает Шерлок. Как две части непонятного, но очень ладно складывающегося столового прибора. Плотнее прижавшись спиной к любовнику, он позволяет тихому дыханию Джона задать спокойный ритм биения его сердца.