Перезагрузка (Control, Alt, Delete)

Надеюсь, я буду говорить не слишком громко, Джон. Если захочешь — просыпайся, а не захочешь — спи дальше. Как бы то ни было, ты рядом, любишь меня, а это во много раз превосходит все мои самые смелые надежды. Так как же мне тебе все это рассказать? Мне даже не приходит в голову ничего такого, что придало бы истории драматизма. Это сказка на ночь, а потому я, наверно, начну ее с «давным-давно». Я уже так долго живу, полностью вычеркнув свое прошлое, что едва ли в состоянии рассказывать о нем. Что давным-давно? Жили-были в стародавние времена очень глупые люди и один чересчур болтливый мальчишка? Или существовала давным-давно школа, все ученики которой были такие же, как Андерсон, и не оказалось среди них никого, кто, к моему бесконечному сожалению, был бы похож на тебя? Или же давным-давно жил-был я, резкий, уязвимый, слишком ни на кого не похожий и невероятно бестактный, и потому меня ненавидели, травили и загоняли в нору — так же, как псы загоняют лисицу? Да. Думаю, именно так. На самом деле именно изгои набрасываются на противника первыми. У них просто нет причин вести себя иначе. Окружающие не станут защищать их, пока живы, и мстить, если умерли. А в то время, о котором я сейчас говорю, я и был таким, всеми ненавидимым существом. Я еще совсем ребенок, но уже быстро соображаю и не могу найти общего языка с окружающим миром. Поначалу одиночество ничуть мне не мешает. Сидя под партой, я разучиваю Баха, выстукивая мелодии пальцами по ноге. Увлекшись топологией*, начинаю каждую неделю завязывать галстук по-новому; то узел Кавендиш, то Ганновер, то Кельвин, когда что придет в голову. За ланчем я из соломинок для питья собираю звездчатые икосаэдры**, которые храню в заброшенном чулане для моющих средств. Моя мать танцовщица, и, наловив мышей, я на перемене учу их пяти основным балетным позам с поправкой на четыре ноги. Но не успеваем мы начать ставить «Лебединое озеро», как мышей у меня отнимают. Прочие ученики считают мои странности невыносимыми, о чем доходчиво сообщают с помощью пинков и ударов кулаками. Ненависть, как и любовь, является прекрасным катализатором. Сперва она вымывает во мне дыру, потом заполняет ее до краев, а после, действуя изнутри, полностью изменяет. Словно запертая в коконе гусеница, окруженный глухой стеной ненависти одноклассников, я претерпеваю превращение. Я перестаю есть, потому что за пределами классной комнаты одноклассники проявляют еще большую жестокость, и поход в кафетерий всегда заканчивается побоями. Чтобы при любом развитии событий защитить себя хоть с одной стороны, я начинаю ходить по коридорам, прижимаясь к стене. Это выглядит странно и вызывает еще больше издевок. Я выучиваюсь бегло говорить на целом ряде языков, пытаясь отыскать тот, что лучше всех выразит испытываемую мною злобу. Но с поставленной задачей не справляется ни один. Тогда я игнорирую одноклассников и, спрятавшись в библиотеке, принимаюсь за изучение ядов, оружия, взрывчатых веществ. Однажды директор называет меня циником. В тот же день дома я отыскиваю это слово в словаре, а найдя, плачу: не потому, что меня оскорбили или мне стало стыдно, но потому, что само его наличие в книге указывает на то, что в мире существуют еще люди вроде меня. Тогда я впервые начинаю осторожно верить, что все же не абсолютно одинок. Очень долго эта словарная статья служит мне источником робкой надежды, и я так часто перечитываю ее, что в итоге страница выпадает из переплета. В то же время дети целиком состоят из противоречий, и я выряжаюсь в ярко-малиновые бриджи. Теперь издевки льются бесконечным потоком. Годы спустя меня будут спрашивать, почему я не знаю вещей, которые известны каждому школьнику: про динозавров, Норманнское завоевание, Солнечную систему. Может, я ничего не учил в начальных классах? И ответом, которым я ни разу никого не удостоил, будет «да, естественно». Но дело не в этом. Быть бессердечным мерзавцем просто. Ты знаешь, что из себя представляют люди, Джон. Девяносто восемь человек из ста пойдут по легкому пути, и только двое окажутся идиотами, которых привлекут трудности. Мы с тобой как раз такие идиоты. Ты был бы моей спасительной гаванью, единственным другом, принес бы мне освобождение, озарив окружающий меня мрак, но школы вроде той, в которой учился я, устроены так, что ты и близко бы к ним не смог подойти. Ты из простой семьи, и я уверен, что пока твои родители большую часть времени пытались урезонить Гарри, ты рос, предоставленный самому себе. У таких людей нет ни времени, ни сил, ни достаточных знаний на соискание стипендии, а в моей школе она понадобилась бы тебе, просто чтобы оплатить ланч. Ты был нужен мне как воздух, но тебя не было рядом. В одиннадцать лет я убил отца, предал мать и привел в легкое замешательство брата. Ты знаешь, что я заинтересовался растениями и, разрезая их, случайно порезался. Другим можно было наносить мне раны годами, но почему-то, когда это сделал я сам, это оказалось недопустимо. Меня выдворили в частную клинику, чтобы там я тщательно взрастил все свои многочисленные промахи. Нейролептики среди лекарств имели в восьмидесятые тот же статус, что и кокаин среди легких наркотиков. Инъекции «Аминазина»***, ставшие для меня введением в механику внутривенного впрыскивания препаратов, применялись для лечения шизофрении, маниакальных синдромов, психозов и «взрывной реакции», под чем психиатрия подразумевает бесконтрольное проявление эмоций. Я рыдал, кричал, рвал на себе волосы, но был надежно погребен в больнице, персонал которой на любой поступок быстро отвечал соответствующим лечением. Знаю, сложно поверить, но я был чувствительным и эмоциональным ребенком, а «Аминазин» положил моей эмоциональности конец. А еще я от него словно онемел: меня ничто не интересовало, я был не в силах жаловаться и — более чем когда-либо — не в силах сопротивляться. Другие пациенты находили мою новоприобретенную покорность… удобной. Тогда в психиатрических клиниках для несовершеннолетних кого только не содержали, как жертв насилия, так и самих насильников. Люди с разными диагнозами не всегда оказывались изолированы друг от друга. В память о том времени у меня остались те шрамы на спине. Были и другие последствия, но им не хватает зрительной составляющей. В больнице я получил возможность досконально изучить поведение преступников, что впоследствии стало краеугольным камнем моей профессии. Хотелось бы мне сказать, что я благодарен за это. Основа моей сущности — умение легко обучаться новому. Все, что со мной проделывали, вскоре я научился делать сам. Такова суть лечения. И наконец, когда я довел до совершенства умение курить, наносить порезы, делать самому себе уколы и, лежа по большей части на спине, размышлять о том, о чем мои мучители могли только мечтать, меня признали достаточно здоровым, чтобы вернуться домой. Вот только особняк с двумя обозленными родственниками и толпой слуг домом, строго говоря, не является. Это всего лишь постройка. И поэтому я уехал в Итон. _____________________________________________________ Шерлок ощущает, как напрягается прижатая к его спине грудь Джона, а спокойно лежавшие раньше на талии руки стискивают футболку. — Ты не спишь, — замечает он. — Давно? Потянувшись назад, он проводит ладонью по щеке любовника, а когда убирает руку, пальцы оказываются влажными. Не ответив, Джон всхлипывает. Изо всех сил Шерлок старается подобрать подходящие слова. Он вспоминает, как как-то раз пытался договориться с конфоркой и заставить ее вскипятить воду, а вместо этого подпалил волосы на костяшках пальцев. Тогда сосед утешал его. — Ну, ну… — шепчет Шерлок. Что-то вроде этого обычно повторяют непрошеные утешители, так что, хотя сам он не выносит повторов, он произносит это слово снова и снова. Нейротипики**** считают, что оно успокаивает, но Джон, должно быть, вовсе не нейротипик, потому что его рыдания становятся только сильнее. Эти слезы для меня, потрясенно осознает Шерлок. Сам я способен заплакать, только когда возникает необходимость в манипулировании свидетелями. Джон это знает, знает, что просто так, для себя я не могу, вот и делает это для меня. Одалживает слезы так же, как дает свой телефон. Вцепившийся в плечи Шерлока и вздрагивающий от рыданий, Джон сейчас напоминает бьющийся под напором сильного ветра плащ. Поддавшись инстинктам, о существовании которых у себя он даже не подозревал, Шерлок берет ладони Джона в свои и крепко прижимает их к груди — словно застегивает скрепляющую ворот пряжку, прячась от непогоды — а затем осторожно и нерешительно начинает покачивать бедрами взад-вперед. Джон движется вместе с ним, как в плывущей по реке лодке. — Ты полоумный чертяка, — глухо и все еще всхлипывая, произносит Джон. — Настоящий сумасшедший. Неужели ты пытаешься меня успокаивать? Майкрофт, скорее фотографируй. Ты ведь правда пытаешься. — Я не пытаюсь, — замечает Шерлок. — Я вполне успешно справляюсь. Вещественное доказательство А: ты уже снова можешь говорить. Вещественное доказательство Б: ты справился с эмоциями, даже не принимая нейролептики. И теперь мне интересно, был бы ты взвинчен еще сильнее или все же слабее, признайся я еще раз, что люблю тебя. — Я тебя тоже люблю, — отвечает Джон, вытирая глаза о футболку Шерлока. — Господи, я так сильно тебя люблю. Мне хочется отыскать всех, кто тронул тебя хоть пальцем, и… ну, заходить в морг за новыми объектами тебе точно не понадобится. Сколько лет ты носился, приписывая себе социопатию, великий влюбчивый романтик? У тебя чертовски плохо выходит — в смысле, быть социопатом, а не романтиком. Мастер по обращению с ножами из тебя никакой. Ты ведь сам себе диагноз поставил? Потому что в противном случае можешь со спокойной душой требовать возвращения гонорара. — Нет, мне помогали. Тем более что едва ли тебе судить об этом. — С какой стати? Шерлок приподнимает уголки губ. — Сколько лет ты носился, приписывая себе гетеросексуальность, человек, выкрикивающий в оргазме мое имя? У тебя чертовски плохо выходит — в смысле, быть гетеросексуалом, а не испытывать оргазм. Бабник из тебя никакой. Ты ведь сам себе диагноз поставил? Потому что в противном… — Нет, — прерывает его речь Джон. — Мне помогали. От Олдершота до Кандагара. Знаешь, для человека, только что удалившего воспоминания, ты на редкость хорошо помнишь мои слова. Вот только ты ничего не забываешь до тех пор, пока в них не начинает фигурировать «Теско». — Ты понятия не имеешь, так ли это. Джон чувствует улыбку Шерлока, когда тот подносит его руку к губам. А потом Шерлок ее целует и, когда Джон вздыхает в ответ, берет один короткий палец в рот. — Прекрати, — произносит Джон. — Я тут все еще обдумываю, кого мне нужно убить за тебя. Расскажи, что произошло в Итоне. — Практически ничего, — пожимает плечами Шерлок. — С одной стороны, к тому времени я уже в значительной степени утратил эмоциональность, что для Итона было большим достоинством. А с другой, там я познакомился с Жульеном, и он взял меня под крыло в качестве своего особого проекта. Его отец был главой Дексьем Бюро, и Жульен четко дал понять, что любые нападки на меня приведут к печальным последствиям. — Его отец был главой чего? — Французского аналога МИ-5. Джон качает головой. — Я рад, что кто-то о тебе заботился. Но почему он стал за тобой приглядывать? — Он был похож на тебя. — Преданный? Храбрый? Защищал тебя? — Возможно, но я имел в виду другое. Ему нравилась моя задница. Шлепнув по упомянутому изгибу, Джон замирает. — Ты думаешь, — замечает Шерлок. — Да. С ним все… было в порядке? Вы тогда были очень молоды. Он не причинял тебе боль? — Не причинял, — подтверждает Шерлок. — Он тебя любил, — силясь разобраться, предполагает Джон. — Любовь не из его репертуара. Он такой же, как … Шерлок чувствует, как Джон напрягается каждым мускулом. Неудачно, думает он. — Не такой, какой я сейчас, — поправляет себя Шерлок. — Такой, каким я был до встречи с тобой. Жульен хорошо относился ко мне, правда. Он не любил меня, но и не вел себя так, будто я ему принадлежу, не был пренебрежителен. Мы просто были похожи: два находящихся под постоянным пристальным надзором молодых человека, которым нравится секс. Джон по-прежнему напряжен, и совсем не так, как хотелось бы Шерлоку. — Джон, успокойся. Расслабься. Поверь мне. Теперь я с тобой. — Извини, — вздыхает Джон. — Просто… иногда я не могу избавиться от мыслей о твоих экспериментах. Я не хочу оказаться одним из них. Если бы это было всем, чем я могу быть для тебя, я бы согласился, но я не был бы счастлив. Я знаю, ты не стал бы намеренно лгать мне об этом, но ты сам сказал, что у тебя нет никакого романтического опыта. Так откуда тебе знать, что это именно любовь? Откуда ты знаешь, что, проснувшись на следующей неделе, ты не поймешь, что испытываешь нечто совершенно иное? — Я не представляю, чем еще это может быть. Мне хорошо знакомы все прочие чувства, так что путем исключения… ох, дьявол. Это ведь не поможет, да? Прекрасно. Я люблю тебя, Джон. Я уверен. — Насколько уверен? Протянув руку назад, Шерлок кладет ладонь на бедро Джона и сжимает его, как поручень. — В этом… пламени? Осознании желаемого? Твердом решении высечь твое имя на коже, в сердце, каждом закоулке моей нервной системы? Ты не представляешь, насколько глубоки мои чувства. Клянусь, Джон, если это не любовь, то ее тогда вообще нет на земле. — Хорошо, — улыбается Джон и мягко прижимается к спине Шерлока. От прежнего напряжения нет и следа. — Насколько хорошо? — Очень хорошо. Шерлок ухмыляется. — Значит ли это, что ты меня трахнешь? Джон щиплет его за шею. — Опять по новой. Найди другого врача, и я тебя трахну. Но я не стану этого делать, пока ты мой пациент. — Значит, не видать мне анального секса, пока я не обращусь к медикам? Шантаж тебе не к лицу, Джон. — Может быть, зато тебе он идет, разве нет? Салли права: преступления тебя заводят. Что такое может дать тебе Мориарти, чего не могу я? Я отдам тебе все, законно это или нет. Возьму на себя обвинение в хулиганстве. Пойду ради тебя на шантаж. Положу у твоих ног трупы врагов, как кот положил бы придушенную мышь. Шерлок стонет. — Ты самый худший из всех возможных соседей. Изучил, что мне нравится, довел до состояния постоянного сексуального желания, а теперь ясно даешь понять, что на секс не пойдешь. — Прекрасно. Можешь не искать другого врача. Правда, тогда тебе придется обойтись без моего великолепного члена. Он не проникнет в тебя, не будет тебя трахать, не выплеснет в твою задницу сперму. Мне плевать. Шерлок обдумывает сказанное. — А Сара берет новых пациентов? — Боже мой. Это что, ревность? Тебе просто хочется, чтобы она увидела тебя голым. — Именно. Без одежды я произвожу неизгладимое впечатление. Если, увидев меня во всем моем великолепии, она не покончит с фантазиями заманить тебя обратно в свое диванно-целомудренное логово, то уже ничто не поможет. — Ты пытаешься заговорить мне зубы и не рассказывать об университете. Каким образом ты скатился от одного только Жульена до… — До царицы бала? Я вырос. — Что ты сделал? — Вырос. На шесть дюймов. Летом после старших классов. Я стал… — Красавчиком? — Я хотел сказать — высоким. Стал выглядеть старше, и другим теперь было проще решиться, если им нравилось то, что я им предлагал. — Еще бы. Гребаный красавчик. Думаю, ты сделался грациозным и чуть более мускулистым, примерно как сейчас? И твоя кожа была даже еще бледнее, шея длиннее, а задница аппетитнее? — Возможно, — соглашается Шерлок. — Джон, ты мне затылок слюнявишь. — Итак, ты отправился в Кембридж, — подталкивает Джон. — И там внезапно вместо презрения увидел в глазах окружающих… — Вожделение. Да. — И ни у кого уже больше не вызывало отвращения то, что ты такой умный и необычный, потому что в Кембридже быть умным и необычным в порядке вещей. Это символизирует его статус. Ты позаимствовал немного шарма, очарования и сексуальной уверенности у Жульена, свободного от предрассудков повесы-старшеклассника, и вслед за ним отправился в университет. А там люди внезапно захотели быть рядом с тобой, вместо того чтобы стараться оказаться от тебя подальше. И это превратилось… — В игру. Естественно. И тут встает другой вопрос: сколько из них ты сумеешь затащить в постель? Глупцов, посредственностей. Без обид, Джон, но даже в Кембридже они составляют большую часть. Тупицы. Идиоты. После долгих лет их господства над тобой ты задумываешься: а сколькими из них ты сам можешь управлять? Сколько из них будут об этом умолять? Сколько из них ради этого станут ползать перед тобой на коленях? Высокомерных гордецов? «Нормальных»? Профессоров? Нобелевских лауреатов? Иностранных принцев и герцогов? — С такой-то внешностью? — Джон собственнически прикусывает плечо Шерлока. — Думаю, все, черт их возьми. — Почти все. Интереса не проявил только один. Он был умен. Студент-стипендиат. Туда попадают и умные, Джон. У него не было никаких семейных связей, никаких денег, ничего. Он безобразно одевался и работал в столовой по двенадцать часов в неделю. Он был потрясающим. — Значит, те слова Жульена, хоть и слегка грубоваты, но твой типаж и правда… — Тот, о котором он сказал. Мне всегда нравились студенты-стипендиаты из-за их самоуверенности, упорства, привычки выживать своим умом и готовности практически на все, что угодно. Их не заботила сохранность фамильной чести, потому что просто нечего было охранять. Она их не волновала, и точка. Среди наследников родов ты такого не встретишь. — Итак, ты перетрахался… — С довольно большим количеством народа. — И ни одной женщины? — Я гей, Джон. Только то, что я регулярно погребаю квартиру под слоем мусора, еще не говорит о традиционности моей ориентации. — И тебя не волнует такой пробел в данных? — Джон запоздало прикрывает рот рукой. — И зачем я только это спрашиваю? Ведь последнее, что мне нужно — это чтобы ты внезапно открыл, что существует полно людей другого пола, с которыми тоже можно заниматься сексом. — Нет, не волнует. Подавляющее большинство половых актов состоит из того, что либо ты засовываешь в кого-то член, либо член засовывают в тебя. Я детально ознакомился с обоими вариантами. Конечно, еще бывает секс между женщинами, но здесь мне ничего не светит. — Очень… интересная точка зрения. — Спасибо. — Могу я задать один вопрос? Как ты не умер? Гепатит, ВИЧ. Разве не опасно, когда каждый день тебя трахает новый партнер? Хотя Джон явно не увидит, Шерлок выгибает бровь. — Одно только мое желание, чтобы ты мною овладел, еще не значит, что я конченый пассив. Чего бы Себ тебе, возможно, ни наговорил, обычно я бываю сверху. Джон задумчиво облизывает мочку уха Шерлока. — И тем не менее. Не особо безопасно. — Безопасность не стоит на первом месте в списке моих приоритетов. И не стояла, что только к лучшему, потому что я к ней никогда не стремился. Первый десяток моих партнеров или чуть более того относился к довольно благовоспитанным людям, которые применяли средства предохранения, заботясь обо мне. Когда же я стал менее разборчив, я приобрел ту репутацию, что тебе так красочно описал в лифте Себастиан, и прилагающееся к ней прозвище. Здесь уже каждый потенциальный партнер всякий раз гарантированно пользовался презервативом, который, в целях самосохранения, предварительно надувал. — А наркотики? — Боже, ну конечно. Наркотики. Ты хоть примерно представляешь, сколько их будет в твоей жизни, если ты молод, хочешь секса, и при этом — это их определение, а не я выдумал — «милашка»? Очень много, Джон. — То, что ты не умер, — чудо. Шерлок принимается внимательно изучать собственные ногти. — Чудеса предполагают наличие доброжелательно настроенного и обладающего сверхъестественными способностями божества. Тебе когда-нибудь попадались доказательства существования всепрощающего, всезнающего и всесильного создателя? Не кажется ли тебе, что он всего лишь величайший вымысел, а однозначно порочный, невежественный и слабый мир только подчеркивает эту гипотезу? То, что я до сих пор жив, не чудо. Это просто неожиданность. И больше всего — неожиданность для меня. Но Джон не собирается признавать никакие аргументы. — То, что ты есть, — уже чудо. По крайней мере, для меня. Ты удивительный. Он скользит рукой от плеча Шерлока вниз, только чтобы убедиться, что тот действительно рядом. Когда ладонь достигает ягодиц, Джон останавливается. Здесь кожа кажется не такой, как везде. Нежная, гладкая, бархатистая. Как если бы ни Шерлок, ни кто-то другой никогда и не помышляли покушаться на нее. Она кажется… девственной, и Джон знает, что если бы он взглянул вниз, то увидел бы, какая она белоснежная, не тронутая ни единым шрамом. Это чистый лист. Рассказ, который еще только ждет, чтобы его написали. Пергамент. ______________________________________________________ От переводчика. * Топология (от др.-греч. Τόπος — место и λόγος — слово, учение) — раздел математики, изучающий в самом общем виде явление непрерывности, в частности, свойства пространства, которые остаются неизменными при непрерывных деформациях, например, связность, ориентируемость. В отличие от геометрии, в топологии не рассматриваются метрические свойства объектов. Например, с точки зрения топологии, кружка и бублик (полноторий) неотличимы. http://ru.wikipedia.org/wiki/Топология ** Икосаэдр (от др.-греч. εἴκοσι «двадцать»; ἕδρον «сидение», «основание») — правильный выпуклый многогранник, двадцатигранник, одно из Платоновых тел. Каждая из 20 граней представляет собой равносторонний треугольник. Число ребер равно 30, число вершин — 12. Икосаэдр имеет 59 звёздчатых форм. http://ru.wikipedia.org/wiki/Икосаэдр *** «Аминазин» (хлорпромазин) — первый синтезированный нейролептик (1950 г.), один из основных и наиболее типичных препаратов этого класса. Поскольку автор фика американка, в оригинале используется название препарата, под которым он продавался в США, — «Торазин». Основными особенностями хлорпромазина являются его антипсихотическое действие и способность влиять на эмоциональную сферу человека. Относительно сильный седативный эффект сопровождается угнетением условнорефлекторной деятельности и прежде всего двигательно-оборонительных рефлексов, уменьшением спонтанной двигательной активности и некоторым расслаблением скелетной мускулатуры; наступает состояние пониженной реактивности к эндогенным и экзогенным стимулам; сознание, однако, сохраняется. В странах ЕС применение препарата де-факто прекращено с середины девяностых годов XX века из-за высокой нейротоксичности и огромного числа побочных эффектов. http://ru.wikipedia.org/wiki/Хлорпромазин **** Нейротипики — обычные люди в противоставление Аспи — людям с синдромом Аспергера.