Перезагрузка (Control, Alt, Delete)

Официант плавно опускает тарелку с порцией фуа-гра и гарниром из тушеного комбу и яблочного бисквита перед мужчиной, облаченным в выполненный на заказ костюм от Ланвен, и тот немедленно тушит о тарелку окурок, сдобрив гарнир изрядной долей пепла. Фактически, курить здесь запрещено, но владелец ресторана узнал эксцентричного миллиардера, едва тот вошел, и немедленно выставил всех клиентов, включая юную баронессу Монтегю Кимболтонскую, на улицу. Теперь на двери висит наскоро нацарапанная табличка: «Извините, закрыто на спецобслуживание». — Ты уверен? — разделавшись с закуской, произносит мужчина. — Безусловно, — отзывается его собеседник. Он ничего не ест, рассеянно потирая бледным большим пальцем безымянный на левой руке, будто на нем что-то есть. Но там пусто. — Ох, конечно, — вздыхает парижанин. — Ты уверен, как всегда. Это часть твоего саксонского очарования. По-прежнему считаешь, что данных слишком много? — Несомненно, — тонкие ноздри гневно раздуваются. — Благодарю за напоминание. — Мне странно видеть, как ты защищаешься, chéri. Не один мужчина был бы горд этим. Ты и сам в прошлом немало гордился. Длинный палец очерчивает ободок стакана. — Мое прошлое превратилось в помеху. — Серьезно? В твоей работе прошлое — это вклад в настоящее. Я тебя знаю. Ты извлекаешь профессиональную выгоду из информации, что тебе дают твои… скажем, амурные связи. Если тебе понадобятся эти знания вновь, ты сумеешь их вернуть? — Не знаю, — признается мужчина в синей, как кобальт, рубашке. Эти слова он произносит осторожно, словно они на незнакомом языке, а затем пожимает плечами. — Сомневаюсь. Нет данных о том, что произойдет, если я разом освобожу такое большое пространство. — Но ты хочешь пойти на этот риск. — Определенно. Официант приносит две порции супа из телячьей головы в украшенных сусальным золотом тарелках. Француз молча отхлебывает. — Ты изменился. — Я тебе уже говорил. — Да, но это? У тебя на пальто бежевая пушинка, хотя ты ни дня в своей жизни не носил вещей такой отвратительной расцветки, dieu merci. И ты пахнешь… мне ненавистно произносить это, mon trésor, но ты пахнешь гелем для бритья. Признаю, запах неплохой, но дешевый. У тебя есть хоть малейшее представление, где такое продается? Конечно же, нет. При необходимости ты пользуешься мылом и расческой, но твоя кожа слишком ленива, едва ли на ней появятся усы. Ты бы никогда не купил себе гель для бритья, так что запах оставил твой солдат, когда обнял на прощание. У меня бы вышло разглядеть следы от укусов, развяжи ты свой шарф? — Возможно. — Так я и знал. Я понял, что все серьезно, едва ты отказался идти в наш обычный ресторан. Анжело ведь сделает страшные глаза, если ты появишься там не со своим любовником. А еще ты выглядишь более упитанным, чем обычно. Чуть больше мяса и мышц. Normalement, ты и не… как это говориться, потрешься? Пухлые губы кривятся в насмешке. — Думаю, нужное тебе слово — почешешься. — Да. Ты и не почешешься питаться сам. Этим занялся кто-то другой. То, что ты не противишься, значит, что мнение этого человека для тебя важно. Нет нужды отмечать, что данный факт ограничивает круг подозреваемых énormément. Англичанин язвительно аплодирует. — У тебя талант. Дать твой номер Лестрейду? — Не нужно быть детективом, чтобы видеть это. Этот человек стал для тебя всем, Шерлок. Повисает молчание. Шерлок вновь принимается с мрачным видом нервно тереть безымянный палец. — Что? — спрашивает Жульен. — Ты не согласен? Bon dieu. Так вот в чем дело. Он составляет для тебя… далеко не все, так? Не совсем все. Не во всем. — Жульен, я настоятельно рекомендую тебе заткнуться. — Иначе что? Я говорю все это для твоего же блага. Ты уже отчаялся трахнуть его; я это вижу. Он еще не овладел тобой, так что же ты хочешь ему дать? Полноценный первый опыт? Ну надо же. У него хороший вкус, у этого твоего солдата. Даже в свой первый раз ты был восхитителен. Шерлок хватает Жульена за запястья и прижимает их к скатерти. — Я тебя предупреждаю, — угрожающе тянет он. — Не сердись, — ровным тоном произносит Жульен. — Я много кем являюсь, но только не твоим врагом. И если я игнорирую твое предупреждение, то лишь потому, что твои намерения абсурдны. Это опасно как для тебя самого, так и для твоей работы. Честно говоря, я даже не знаю, сумеешь ли ты перенести такое. — Я… — Ты? Да. Позволь, я напомню кое-что. Какой мужчина удалит воспоминания о 184 любовниках, просто чтобы порадовать Джонни-ой-я-задержался? — Я избавлюсь всего от 183, — возражает Шерлок. Вынужденно выпустив запястья Жульена, он скрещивает руки на груди. — 184-ый — это Джон. — Ma foi, — проверив, не вывихнули ли ему челюсть, восклицает Жульен. — Что стряслось с моим очаровательным скептиком? Ты произносишь «Джон» так, словно это двенадцатое имя Господне. — Пусть так. Но когда я о чем-то прошу Джона, я это получаю. Так что тут не совсем одно и то же. — Мой ледяной принц, — едва слышно вздыхает Жульен. — Что же с тобой случилось? Шерлок отворачивается к окну, словно если его лицо будет наполовину скрыто, то по нему сложнее станет сделать выводы. — Банальность, — сдается он. — Вижу. С тобой случился Джон, и любовь перестала быть последним прибежищем дураков и мошенников. Шерлок, у тебя было столько мужчин. 183 человека за довольно долгий период. Тебе не приходило в голову, что удалив воспоминания о них, ты исказишь двенадцать лет своей жизни? Шерлок вздыхает. — Двенадцать лет, два месяца и три дня. Тебе бы следовало знать, сколько времени я остаюсь сексуально активен. Если уж тебе угодно вспомнить, то и ты был среди них. Жульен качает головой. — Ты сейчас говоришь о том, как большую часть своей жизни манипулировал людьми, которых знал меньше года. Ты надеешься начать с чистого листа. Все мы надеемся на это в минуту слабости, но такое невозможно. Что случилось, то случилось. Твой чистый лист все равно будет весь исписан, mon ange. Ничего не изменится, кроме того, что, когда тебе потребуется этот лист и содержащиеся в нем факты, ты не будешь знать, где их взять. Шерлок сдавливает пальцами переносицу. Этот жест он перенял у своего солдата. На мгновение Жульен задумывается, не подхватил ли тот невысокий блондин тоже какие-то жесты; не складывает ли он ладони как шпиль башни, не отмахивается ли нетерпеливо от окружающих идиотизмов. — Его от этого начинает тошнить, — произносит Шерлок. — От чего? — От мысли обо… мне. С другими мужчинами. У консультирующего детектива, возможно, и есть проблемы с артикуляцией, но его собеседник не испытывает подобных трудностей. — И поэтому он тебя до сих пор не трахнул? — Возможно. Он сказал, что есть несколько причин. Я считаю, мое прошлое входит в их число. Жульен наклоняет голову. — Он не желает оказаться включенным в твое фундаментальное исследование, попасть в лабораторный журнал. Шерлок улыбкой дает понять, что это не так. — Не совсем так, нет. — Мне никогда не понять вашей английской одержимости непорочностью. Как с успехом доказали ваши короли, она неважный товар. А вот что имеет ценность, так это опыт. — Ценность имеет… — Шерлок прикусывает ноготь, а затем в отчаянии выпаливает: — Я и не жду, что ты поймешь. Я сам едва понимаю. Но что действительно ценно, так это счастье Джона. В какой-то степени и мое тоже, но его — определенно. — Если это розыгрыш, считай, что он удался. Детектив качает лохматой головой. Официант приносит крохотный кубический кусочек припущенного в лакричном желе лосося, и Жульен задумчиво жует его. — И ты бы сделал это для него? Стер бы двенадцать лет собственной жизни? Жульен пристально уставляется на человека, которого раз и навсегда считает своим любовником. Шерлок возвращает взгляд с непоколебимой уверенностью полностью сменившего свои принципы человека — или же наркомана. — Нет ничего, что я бы для него не сделал, — отвечает он. — Даже вычистил бы сточную канаву? Его собеседник громко фыркает. Какое-то мгновение он кажется собой прежним, язвительно усмехающимся, бесчувственным Шерлоком. — Давай не будем торопить события. — Должен заметить, это очень любопытно. Ты всегда утверждал, что любовь отупляет, а теперь предоставляешь этому превосходные доказательства. Озарившая сейчас лицо Шерлока улыбка пусть и мимолетна, но искренна. — Ты меня разочаровал, Жульен. Миссис Хадсон уверяла меня, что все французы в популярных книжках — жутко романтичные люди. — Именно поэтому такую литературу называют художественной, то есть вымышленной, chéri. Итак. Ты с ума сходишь по этому человеку. Он разделяет твое безумие? — Он убивал ради меня. Он чуть не умер ради меня. Полагаю, что да, он влюблен в меня. Жульен едва слышно чертыхается. — Putain. Безумец, еще и желающий снабжать тебя преступлениями. Не удивительно, что ты влюбился. От такого перечисления достоинств любовника Шерлок заливается стыдливым румянцем. — Ты точно понимаешь, — замечает Жульен, — что больше не будешь знать, как раскрыть, возможно, добрую половину всех своих дел? Шерлок глубоко вздыхает. — Джон вполне может помочь мне разобраться в сексуальных вопросах, если они относятся к расследованию, — после паузы произносит он. — Огромное количество преступлений просто повторяются. Мне нет никакой необходимости перезаниматься оральным сексом с половиной Кембриджа, чтобы распознать следы минета на лужайке. Жульен берет чертовски соблазнительно выглядящее блюдо, которое оказывается конфи из потрошков. — Ты часто говорил, что любовь делает нас слабыми. — Это был результат теоретических построений, до того, как я получил все факты. Привязанность сделала меня крепче. — А что насчет твоего мастерства в сексе? Ты хочешь отказаться от него, отказаться от своего совершенства? Ты не относишься к тем людям, кого привлекает быть посредственностью. — Значит, поначалу я буду отдаваться в постели на его милость, — с самым довольным видом от пришедшей идеи подчеркнуто растягивает слова Шерлок. — Только не говори, что это твой самый веский аргумент. — Но что будет, когда он уйдет? Ты не единственный человек, кому становится скучно. — Он не уйдет. — Однажды он уже ушел, разве нет? После того, как обнаружил твои записи. — Это только делает его интереснее. Как он сумел бросить меня, пусть даже на время? У меня есть данные на 183 человека, и я все равно не имею ни малейшего понятия. Разрывы всегда были моей сильной стороной, но я по-прежнему не представляю, как он это сделал. Впрочем, неважно. Больше он так не поступит. — Давай представим, что он остался, — продолжает Жульен, пропустив мимо ушей сухое «Давай» Шерлока. — Учитывая, какую жизнь ты ведешь, он превратится в охотничью цель. — Его рост ниже среднего. Он рос среди алкоголиков. Его успели нашпиговать шрапнелью еще до того, как мы с ним встретились. Скажи, когда он ею не был? С тем же успехом он может носить свитер с нарисованной на нем мишенью. — Да, и судя по тому, что я успел увидеть из его гардероба, он хотел бы этого, — приносят эспрессо, и Жульен размешивает в напитке кусочек сахара. — Знаешь, chéri, все перечисленное ничто по сравнению с опасностью, перед лицом которой он окажется, если станет постоянной частью твоей жизни. — И знаю, что это способно заставить меня действовать более результативно. Это необходимо. Я не могу позволить себе сейчас отступить. Если кто-то попытается сделать с ним хоть что-нибудь, я порву этого человека в клочья. ________________________________________________ В высокие окна подвальной квартирки врывается солнечный свет. — Больше никогда в жизни не стану встречаться с человеком, у которого дома живет вислобрюхая свинья, — помешивая чай, со стоном восклицает невысокая темноволосая женщина. — Как там твой гений? С демонстративным чувством оскорбленного достоинства Джон прочищает горло. — Раньше, когда ты так говорила, ты имела в виду меня. — Это было до того, как ты встретил своего умника. При последнем слове на лице Джона появляется выражение, которое, если бы он не был награжденным ветераном, можно было бы описать как мечтательное. — Потрясающий, — произносит он. — Изумительный. Полоумный, словно бешеная собака. Клара шлепает его бумажной салфеткой. — Считаешь, это хорошо? — Черт меня подери, если я знаю. Мне нравится то, что мне нравится. Короткие грубоватые пальцы тянутся за бисквитом. — Вот как. — Да. Вот так. Хозяйка окидывает бывшего шурина оценивающим взглядом. — Лапочка, о таком тактично не спросишь, так что я и пытаться не буду. Вы уже трахнулись? — Великий Боже! — восклицает Джон, поперхнувшись печеньем. — Почему всех интересует именно это? Клара улыбается. — Я сейчас на мели — прекрати делать такое лицо, бессовестный негодник — так что хочу расцветить свою жизнь хотя бы косвенно. Ну давай, расскажи. Джон и правда хочет кое-что рассказать, но едва он открывает рот, как кончики его ушей наливаются красным. — Ну, мы делали всякие разные вещи. Но не трахались, если это важно. — Только если это важно для тебя. Джон проводит рукой по губам. — Тогда да. Это важно. Вот же дерьмо. — Его осматривали? — М-м. У него новый врач. Ну, у него уже успело побывать два новых врача. Стоило Службе здравоохранения его закрепить за одним, как они немедленно сцепились друг с другом. Теперь он наблюдается у какого-то знакомого Стемфорда. Тот бесцеремонен, невоспитан, Шерлок почти любит его. Впрочем, он в порядке. Не представляю как, но его медицинская карта чиста. Думаю, что один из контейнеров с токсичными отходами, которые он держит под раковиной, уничтожил все бактерии. — И он тебя любит? Джон кивает. — Отчасти это для него наносное, но, мне кажется, он уже начинает воспринимать любовь как нечто естественное. — Так как по-твоему, когда вы… ну ты понимаешь? — Сейчас у него расследование. Секс-траффик из России. Отвратительное дело, вот. Послезавтра будет облава. Черт. Извини, это закрытая информация. — Я попытаюсь не слить ее мафии, — Клара откусывает от бисквита. — Да, хорошо. Знаю, что ты не станешь. В любом случае, у него дело. И пока с ним не будет покончено, на Бейкер-стрит продолжится Праздник Воздержания. — Даже в Валентинов День? Да вы оба гребаные романтики. — Особенно в Валентинов День. Его не особо интересуют праздники. Считает, что они творения промышленного комплекса по производству поздравительных открыток. Впрочем, я хочу сделать ему подарок. Что-нибудь, что ему по-настоящему нравится. — Не представляю, что такому психу, как этот твой парень, может нравиться. Исключая тебя, конечно. Джон ухмыляется. — Поверь мне, лучше тебе не знать. Я мог бы сказать, но тогда тебе пришлось бы срочно это забыть. Его собеседница наклоняет голову. — Спорим, это что-то, чем люди занимаются в армии? — Нет, это что-то, чем занимается он, полоумный засранец. Либо то, чем он занимался раньше; по крайней мере, в последнее время он этого не делал. Он открыл способ освободить большую часть своего мозга. Должен тебе сказать, это настоящее шоу. — Не уверена, что понимаю. — Он считает, что его мозг — жесткий диск. А жесткие диски… наполняются, так? Он необычайно умный и может вспомнить буквально все, что привлекало его внимание, но вот только это занимает у него в голове слишком много места. И тогда, если что-то для него не имеет ценности, он это выкидывает. — Что он выкидывает, конкретно? Какие именно вещи? — То, что глупо, — объявляет Джон, на манер Шерлока растягивая слова. — То, что ошибочно. Поп-культуру, политику. Раньше еще и астрономию, но теперь он свое мнение на ее счет поменял. То, что относится к эмо… — запнувшись, Джон умолкает. — Что? — Дерьмо. Во взгляде карих глаз появляются неуверенность и тревога. — Тебе следует выражаться конкретнее. — Вот почему. — Что почему? — Вот почему ему словно тринадцать чертовых лет. Я тебе рассказывал, каков он: резкий, сумасбродный и совершенно не приспособленный ни к чему, кроме расследования преступлений. Он не признает никаких рамок, не обладает никакими социальными навыками, и поэтому все считают его психопатом. Но все из-за этого, Клара. Он удалил больше половины собственной жизни. Счел ее несущественной и удалил. Клара и Джон уставляются друг на друга, позабыв про бисквиты. — Вот же дерьмо, — соглашается Клара.