Оставь надежду +112

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Ориджиналы

Рейтинг:
R
Жанры:
Ангст, Драма, Психология, Hurt/comfort, Любовь/Ненависть
Предупреждения:
Инцест, UST
Размер:
Мини, 17 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
История о двух очень разных людях, которым довелось стать семьей.
История о том, что ненависть – не вечна, чувства – внезапны, а надежда может появится там, где её вовсе не должно было быть.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Этот ориджинал написался, потому что автор как-то раз не успела сдать недельную норму слов одним очень строгим чувакам из Пинальни и схлопотал заявку в наказание.
Оридж косвенно проходит по этой заявке: https://ficbook.net/requests/97331, но относится к ней едва ли.

В появлении на свет этого ориджа виноваты следующие люди:
**Лия Франк** - идейный вдохновитель, которая щелчком пальцем повернула все мои идеи по поводу заявки в совершенно другом направлении и, собственно, дала мне скелет идеи, которая нынче воплощена.
**Hariken** - автор заявки, с которой всё началось. Она не побила меня битой, когда узнала, что я собираюсь сделать из заявки.
Ну и **Эванджелин Снейп **, которая заявку эту мне выдала. Она терпела меня и согласилась ждать, даже когда я просрочила все сроки.

Заходите на огонёк в авторское пристанище - https://vk.com/redis.medved
3 августа 2016, 02:37
С самого детства Ник мечтал, чтобы у него появился младший брат. Ну или сестренка, хотя, конечно, брат — куда лучше. Девчонки — они, знаете ли, всё-таки девчонки: у них на уме куклы, причёски, цветочки, котята всякие. А вот с младшим братом можно было бы вместе играть в машинки и войнушку, бегать во дворе, сооружать диванные крепости…
Вначале на каждую свою просьбу Ник слышал от родителей «не сейчас» и «может быть, позже». Потом, когда он немного подрос, родители всерьез задумались о втором ребенке, но мама после нескольких походов к врачу только уныло качала головой.
А когда Нику исполнилось четырнадцать, младший брат у него всё же появился. Только это был не плачущий сверток на руках мамы, выходящей из дверей больницы, — розовощекий, с огромными глазами, беззубым слюнявым ртом… в общем, беспредельно милый. Это был десятилетний Майк: мелкий, нескладный, с бледным лицом и затравленным взглядом. И он оказался не родным, а двоюродным братом — сыном тёти Хелены, папиной сестры.

Тётя Хелена — человек, о котором никто не любил лишний раз говорить. Всё обстояло довольно прозаично: когда-то милая девушка Хел, как и её брат подававшая большие надежды, собиралась поступать вслед за ним на юридический факультет, но без ума влюбилась в местного «плохого парня» — Стива. И, к сожалению, влюбилась взаимно. Сначала это была прекрасная история любви: красивая умная девушка из приличной семьи и сорванец-двоечник, который в свои шестнадцать предпочитал школе бары, клубы и плохие компании. Они шли наперекор всем: обществу, друзьям, родителям — и Хел не смогла вовремя остановиться. Родители были настолько против их отношений, что практически отказались от своей дочери, не хотели её видеть и заявляли в ультимативной форме, что если она не прекратит чудачить, то может катиться ко всем чертям. Видимо, это и было их главной ошибкой, потому что в одно утро Хел на самом деле просто исчезла — укатила вместе со своим Стивом в неизвестном направлении, оставив у себя в комнате записку с короткой просьбой не искать её.
Её, конечно, искали, но так и не смогли найти, и лишь спустя одиннадцать лет родители получили письмо из морга штата Массачусетс о том, что тело их дочери находится у них. Хелена скончалась от передозировки героином, оставив после себя десятилетнего Майка — об этом сообщалось в другом письме с маркой того же штата. Майк находился в приюте, пока разыскивали ближайших родственников. Его отца так и не удалось найти, поэтому ребенка забрали к себе его тётя и дядя.

— Я очень надеюсь, что вы подружитесь, — сказал отец в тот вечер, сжав плечо Ника. — Этому парнишке довелось очень много всего пережить, так что будь терпелив по отношению к нему.

И Ник был очень терпелив! Но Майк за несколько недель умудрился разрушить до основания все мечты Ника о младшем брате. Потому что Майк, он был… просто идеальным ребенком! Он беспрекословно слушался родителей, на каждую, даже мельчайшую, просьбу говорил «да, мэм» и «хорошо, сэр», постоянно благодарил. В комнате Майка всегда царил порядок, он мыл посуду, помогал маме с уборкой и готовкой, а ко всему прочему, еще и учился на отлично! Как-то раз он получил «В+» по математике и извинялся за это так, будто помог преступнику прирезать толпу народа. Да Ник в его возрасте, получая «В+» по математике, радовался, прыгая чуть ли не до потолка…

Майк раздражал Ника до невозможности. Главным образом потому, что Ник слишком привык на протяжении четырнадцати лет быть единственным ребенком в семье. Он привык, что все всегда доставалось ему и делалось для него. А теперь появился Майк, и пришлось научиться делиться — и прежде всего родительским вниманием. А ведь Майк еще и был таким болезненным ребенком, таким мелким и слабым, что ему, конечно же, была просто необходима дополнительная забота! Мать хлопотала над ним, будто над смертельно больным: просила его и одеваться теплее, и кушать лучше…
Ник молча терпел, наблюдая за этим, потому что понимал, каким эгоистом будет выглядеть, если посмеет высказать то, что кипело у него внутри.

Самое ужасное было в том, что Ник понимал: Майк заслужил такого к себе отношения, он ведь и правда был примерным ребенком. Таким, каким никогда уже не смог бы стать сам Ник. В какой-то мере Нику даже было жаль Майка — из-за всего того прошлого, которое у него было. Родная мать явно не любила своего сына — именно поэтому он вырос таким болезненным, нервным и зашуганным. Где-то в глубине души Ник понимал, что нельзя ненавидеть мальца, что его, наоборот, нужно бы понять и принять, а возможно, и самому попытаться исправиться… Но, стоило лишь задуматься о таком, как мать или отец тут же обязательно в очередной раз хвалили Майка за что-нибудь.
«Ах, какой ты молодец, сам зашил порванную рубашку!»
«Умница, Майк, снова получил высший балл по биологии!»
«Спасибо, дорогой, что помог мне с ужином…»
В такие моменты Нику хотелось разбить стеклянную столешницу кулаком или сломать стул, чтобы выместить свою ярость, и крикнуть им, что это он — Ник — их сын, а не это бледное недоразумение! Это он должен получать внимание и похвалу! И при всем при этом Ник знал, что стоит ему попробовать быть таким же идеальным — хотя бы в чём-то одном, ему обязательно скажут, что это Майк так на него влияет и подаёт пример. А такого Ник допустить не мог.

Последней каплей стала одна фраза, сказанная отцом. Точка кипения. Отец поинтересовался, как у Ника дела в школе, а Ник как раз получил «В+» по математике за проверочную работу. Это был один из самых высоких баллов, которые получили в их классе, только заучке Джессике поставили «А». И когда Ник сообщил отцу эту радостную новость, тот просто пожал плечами и равнодушно бросил: «Молодец, сынок, но ведь можешь и лучше? Бери пример с Майка, он всегда получает только отличные оценки!»
И всё. Ник просто встал, вышел из кухни, обулся и вылетел на улицу. Ему не хотелось ни спорить с отцом, ни объяснять, что курс математики, который он проходит сейчас, намного сложнее того, что проходит Майк… Нику было обидно. Он не понимал, как всё успело измениться настолько быстро — за каких-то несчастных полгода, которые Майк жил с ними. Ник смотрел на свои раскрытые ладони, вдыхал морозный декабрьский воздух и ощущал, что теряет себя и всё больше запутывается в происходящем. Будто бы кто-то подменил актёров в спектакле. Будто бы теперь не он был сыном своих родителей, а Майк. Да, Майк — он занял роль, которая предназначалась не ему!

Никто не замечал, что жизнь Ника постепенно шла под откос. В том числе не замечал этого и сам Ник. Он был четырнадцатилетним подростком, которому совершенно не хотелось появляться дома. Ему хотелось деться куда-нибудь, только бы не видеть снова младшего братца, с которым родители сюсюкались как с родным. Он не хотел, чтобы Майка снова ставили в пример, не хотел смотреть на этого чистюлю-заучку в своем доме.
После школы Ник стал зависать с друзьями, знакомиться с другими ребятами, шатался по городу в поисках приключений, а возвращался ближе к ночи, когда родители уже спали. По выходным он тоже уходил ни свет ни заря и отсутствовал целыми днями. Родителям, конечно, было не наплевать, они спрашивали, где он пропадает, и Ник каждый раз придумывал отличные отмазки и очень правдоподобные истории. Мать и отец ему верили и успокаивались.

Только вот переживать им, конечно, стоило. Нику было четырнадцать лет — самый разгар переходного возраста. У него бушевали гормоны, перестраивался организм, зашкаливал эгоцентризм, и… Ник искал своё место в жизни. И пока что находил его совсем не там.

***



А Майк с самых малых лет научился принимать как должное тот факт, что его никто не любит. Он не знал, что такое материнская любовь, а сравнивать было как-то особо и не с чем. Друзей у него не было, мама редко отпускала его куда-то от себя, а знакомства на самодельных детских площадках в трейлерных стоянках не в счёт — там встречались лишь такие же дети оборванцев, чаще всего с такими же родителями, как и у Майка. Да и не задерживались они с мамой нигде долго — приходилось вечно убегать и переезжать: сначала от пьяницы-отца, который был не прочь поколотить и жену, и сына, потом — от полиции и наркоконтроля, потом — от дилеров и барыг, которым мама задолжала.
В пять лет Майк уже умел готовить, убирать, стирать вручную и шить. Мать приносила немного денег с подработок — на нормальную работу она устроиться не могла. Их едва ли хватало на еду, потому что большую часть она спускала на алкоголь и наркотики. С четырехлетнего возраста Майк помнил, как она часто повторяла, что раз выносила, выкормила и дала ему жизнь, то он обязан ей. А Майк и не спорил: он был маленьким мальчиком, который не знал иных отношений между матерью и ребенком, он на самом деле считал, что обязан своей родительнице.

Майку было шесть, когда он повстречал Кэрол. Она сидела на шине, вертикально вмонтированной в землю, на детской площадке одного из трейлерных парков штата Висконсин. Посреди площадки громко кричали и веселились другие дети, а Кэрол сидела поодаль ото всех. Её белокурые хвосты спутались, розовое пышное платье испачкалось, когда-то белоснежные носочки посерели, а на сандалии оторвалась одна лямка, и, когда Кэрол болтала ногой, обувь так и норовила с неё слететь. Эта девочка была такой же, как и Майк: дочерью неудачников или алкоголиков, а скорее всего, и тех, и других одновременно… Но она читала книжку.

— Что ты делаешь? — спросил Майк, подойдя к ней.
— Читаю, разве не видно? — ответила она надменным тоном, не отрывая глаз от строчек.
Майк склонился поближе и заглянул в книгу:
— А что именно читаешь?
Она тяжело вздохнула и, захлопнув ее, подняла на него строгий взгляд:
— Во-первых, отвлекать человека от чтения и заглядывать в его книжку — некрасиво! Во-вторых, это учебник по литературе старшей сестры.
— Зачем он тебе? Разве интересно?
Кэрол фыркнула и закатила глаза:
— Даже если и неинтересно! Это нужно для меня! Я хочу пойти в школу и хорошо учиться, чтобы вырасти и стать знаменитым ученым. Ты разве не хочешь стать кем-то… — Кэрол замолчала, задумавшись.
А в детскую голову Майка пришла мысль: да, он на самом деле хотел бы стать кем-то… хотя бы кем-то! Решение появилось внезапно, как и бывает у детей. И он спросил:
— А у тебя есть еще книжки? Научи меня читать!

Ему повезло: они задержались в Висконсине на целых полгода, и за это время Кэрол успела научить его основам чтения. Потом они снова уехали, но Майк прихватил с собой десяток книжек, которые распихал между вещей — чтобы мама их ни в коем случае не нашла. Там были учебники начальных классов, и Майк изучал их тайком. Он совсем не хотел, чтобы мама об этом узнала: он прятал книжки в вещах и под матрасом, среди старых вещей и в тёмных углах трейлера, в которые мама редко заглядывала.
В новых городах и трейлерных стоянках он бегал по другим жильцам, выискивал подростков постарше и выпрашивал у них книжки. Те, которые не успевали вернуться к владельцам, или те, которые Майку дарили, приходилось выкидывать, предварительно зачитав до дыр, потому что слишком много держать в трейлере он не мог — мама бы заметила.

А мама так и не отдала его в школу. Он боялся спросить у неё, собирается ли она сделать это, но Майку уже исполнилось восемь, а она даже не заводила разговоров о школе.

Другая жизнь — ну та, которая в настоящих домах, с настоящей семьей, вкусной едой и красивой одеждой, всегда казалась Майку чем-то сказочным. Он, наверное, очень хотел, чтобы и у него было так, но считал, что не заслужил. Для такого, он думал, нужно быть очень умным и способным, нужно делать много добрых дел и еще наверняка хорошо учиться в школе — тогда, когда он вырастет и станет кем-то, они с мамой обязательно заживут лучше. Странно, но детское сознание Майка никогда не подкидывало ему идей, кем же именно он хочет стать, его мысли всегда останавливались на этом неопределённом «кем-то», просто кем-то, кто лучше, чем тот, кто он есть. В книжках, которые он читал, были и ученые, и писатели, и актёры, и летчики-пожарные, и хранители порядка, и герои… Но Майк никогда не отождествлял себя ни с кем из них.

А потом, когда ему не исполнилось и десяти, мама умерла, и всё кардинально поменялось.

Он нашел её утром, когда проснулся. В той части трейлера, которая условно могла называться гостиной. Работал телевизор, а мама сидела в кресле. В её остекленевших глазах отражались яркие блики утренней телепередачи, на столике рядом валялись шприц, жгут, ложка и пара пакетиков с остатками порошка — привычная для Майка картина. Он не сразу понял, что произошло, попытался разбудить маму, ну или хотя бы вывести из транса и помочь ей добраться до кровати. Вот только кожа у неё оказалась холодной, и Майк так и не смог нащупать пульс.

Он не заплакал и не запаниковал. Он был умным ребенком и знал, к чему может привести регулярное употребление наркотиков. Он позвонил в больницу, приехавшие врачи вызвали полицию.
И уже многим позже, когда его увезли в участок, когда обо всем расспросили и записали показания, когда за ним приехал социальный работник и аккуратно объяснил, что вскоре они отправятся в специальное место, где будут еще такие же дети, как он, у которых нет родителей… Вот тогда Майк заплакал. Осознание свалилось на него в одночасье, и он понял, что остался совершенно один в целом мире, что у него нет больше никого, кого бы он мог… любить. Видимо, да, это слово едва ли можно было применить к его матери, но тем не менее он, конечно же, любил её — единственного родного человека. Разве могло быть иначе?

В приюте Майк пробыл недолго, но за те два месяца, пока социальная служба разыскивала родственников, он успел понять, что отличается даже от себе подобных. Майк был относительно образованным; в приюте была небольшая библиотека, и, увидев её, он будто бы попал в сказку. Вот только другие дети оказались жестоки. Синяки и ссадины заживали на нём довольно быстро, а вот шрам от сигаретного ожога, который оставил ему на предплечье громила Гейб, вряд ли когда-нибудь окончательно сошел бы. А ведь Гейб просто увидел его решающим примеры по математике…

В приюте Майк лишь убедился в том, что его никто не любит. И совсем запутался, не понимая, как можно эту любовь заслужить. С мамой всё было куда проще: нужно было делать работу по дому и быть максимально тихим и незаметным мальчиком, когда она напивалась и была в настроении поговорить — благодарить её за то, что дала ему жизнь, а когда её настроение было плохим — не сильно громко плакать, если ему было больно от её ударов.
Но с другими детьми было сложно. Майк не знал, за что их можно благодарить и чем им можно угодить. И тем не менее, уезжая из приюта к новой семье — к родным тёте и дяде, — Майк боялся. Это были перемены и незнакомые люди, и, как себя вести с ними, он тоже не знал.

Потом он увидел двухэтажный дом посреди спального района с аккуратно подстриженным газоном и качелями на заднем дворе. Он познакомился с тётей Оливией, дядей Джеком, двоюродным братом Николасом и окончательно запутался.
Он был для них никем, чужим мальчиком, внезапно пришедшим в их дом, но они как будто бы любили его… Они по-доброму обращались с ним, вкусно кормили, купили много хорошей одежды. У Майка появилась своя комната, свои вещи, книжная полка и даже свой ноутбук, которым раньше пользовался Ник. Майка отдали в школу, он познакомился с другими детьми — прилично одетыми и совсем не такими, какие были в приюте. Среди них было много хороших, которые тоже любили учиться. Правда, одноклассник Барри, такой же большой и глупый, как Гейб из приюта, сразу невзлюбил Майка и то и дело искал повод докопаться до него, но это не очень пугало.

Майк не знал, чем заслужил такую жизнь. В школе он впитывал знания, как губка, дома пытался быть одновременно тихим, незаметным и максимально полезным, не уставал благодарить новых маму и папу за всё, что только мог. Ему очень нравилась его новая жизнь, но он боялся однажды проснуться и увидеть, что всё это ему лишь приснилось.

Медленно и верно он начал привыкать. Тётя просила его, чтобы он называл её мамой, но пока что Майк мог только уважительно восклицать «хорошо, мэм!» на каждую такую просьбу. Зато к новому брату Майк привык очень быстро — потому что Ник напоминал ему о прошлом. Потому что Ник ненавидел его. Он не показывал свою ненависть ничем, но Майк слишком хорошо умел различать человеческие эмоции без лишних слов и действий — его этому жизнь с мамой научила. В каком-то смысле эта ненависть была даже уютной — потому что Майк точно знал, как нужно вести себя с Ником. Не попадаться на глаза, ничего не просить и не спрашивать, лишний раз лучше даже не приближаться… но это мало помогало, ведь они жили в одном доме, ели за одним столом, и, в конце концов, у них были одни родители.

Наверное, Майку хотелось бы как-нибудь заслужить хорошее отношение брата и показать, что нет причин для ненависти. Вот только Майк не знал, как это можно сделать.

Как-то раз Ник застал его выходящим из душа, укутанным в одно полотенце. Майк попытался быстро прошмыгнуть мимо до своей комнаты, но его схватили за предплечье, останавливая. Ник ткнул пальцем в шрам от сигареты и спросил:
— Что это?
— Эм… — Майк замялся, ему стало немного стыдно, но он сказал правду: — Это в приюте, там был один парень. Ткнул окурком.
— Над тобой издевались там? — Ник спрашивал железным тоном, угрожающе нависая над Майком, и тот не мог уйти от ответа.
— Ну да, было… Да это ничего страшного, правда. — И кто только его за язык дёрнул добавить: — Я привык.
Ник хмуро посмотрел на него:
— Так это правда, что говорил отец? Тётя Хелена била тебя?
Майк закусил губу — он не хотел отвечать. Не хотел показаться жалким, его и так в последнее время слишком много жалели. Но Нику ответ и не потребовался: он сам себе кивнул и, развернувшись на пятках, ушел.

Через несколько дней после этого, по дороге из школы, путь Майку преградил Барри. Он был из тех подростков, у которых силы куда больше, чем ума, и которые очень любили доказывать свой авторитет, задирая тех, кто меньше и слабее.
И Майк совсем не хотел конфликта с появившимся будто из ниоткуда Барри, но тот загородил собой всю узкую тропинку, ведущую через сквер.
Барри что-то сказал — Майк и не разобрал толком, слыша только собственное сердце, громко бьющееся от страха. И когда Майк уже зажмурился, увидев занесенный над собой кулак, Барри резко отшатнулся в сторону и покатился в мокрую, грязную после дождя траву. Это Ник ударил его ногой в бок, а потом, склонившись над ним, добавил кулаком в челюсть так, что на жухлой осеней траве осталось несколько капель крови. Ник замахнулся еще раз, но Майк воскликнул:
— Перестань! Он ничего мне не сделал, Ник, не трогай его, пожалуйста!
Ник повернул на голос голову и уставился на Майка как на идиота:
— Он же хотел тебя ударить.
— Но ведь не ударил! Хватит с него, правда.
Тот пожал плечами и отошел, оставив Барри валяться в траве, стонущим и держащимся за разбитую губу.

Домой они возвращались молча. Ник насвистывал себе под нос какой-то популярный мотивчик, а Майк никак не решался спросить.
В итоге, когда они остановились у ворот участка, Майк всё же произнес:
— Зачем ты помог мне?
В ответ он снова получил взгляд «Ты что, идиот?».
— Ты же ненавидишь меня, — спокойно объяснил Майк. Он на самом деле сказал это без обиды или злости, просто констатировал факт.
— Это так заметно? — Ник усмехнулся.
— Ага, — кивнул Майк.
Ник немного подумал, рассматривая козырёк крыши дома.
— Знаешь, я правда тебя ненавижу, но… как сказал отец, тебе действительно много плохого пришлось пережить. Так что я никому больше не позволю причинять тебе боль.

***



Прожив в новой семье шесть лет, Майк постепенно привык. Тётя и дядя были хорошими людьми, с их помощью он выбрал свой путь, определился с будущим и шел к своей цели. Хотя, когда Майк заявил, что после школы собирается поступать в медицинский, потому что хочет стать врачом, они были несколько шокированы. Тётя Оливия была экономистом, дядя Джек — юристом, Ник тоже, пойдя по стопам отца, поступил в юридический. У Майка не было, с кого взять пример для такой цели — ведь поступить в медицинский очень сложно, тем более с его настроем. Майк не рассчитывал на помощь родственников, добивался всего своими силами, желая заполучить грант и стипендию, поэтому практически не вылезал из книжек и учебников и каждый день ходил на дополнительные занятия.

Была, правда, вторая причина того, почему Майк так упорно вгрызался в гранит науки и сутками напролёт учился. Это помогало ему забыться и отвлечься от собственных мыслей, которые очень пугали Майка.
Причиной был Ник, и всё это началось года два назад.

Тогда Ник почти закончил школу и выбрал для поступления местный юридический университет. Отношения между братьями по-прежнему остались натянутыми, но Майк во многом был благодарен Нику: за защиту, поддержку, редкие разговоры и терпение. Он, наверное, уже меньше ненавидел младшего брата, но аура его ненависти ощущалась как и раньше. А вот у самого Майка появилось совсем иное чувство по отношению к Нику. И оно очень пугало.
Судя по всему, получалось, что это была влюбленность. Не семейная нежная привязанность к родному человеку, но и не романтичное окрыляющее ощущение. Это чувство появилось вместе с началом полового созревания, с первым выбросом гормонов в кровь, и со временем оно лишь набирало обороты. И всё бы ничего, будь Ник другом или знакомым — Майк не боялся оказаться геем. Но Ник был его, пусть и двоюродным, но братом! Притяжение, желание, дурные мысли, сердце, сходящее с ума при появлении Ника в поле зрения — всё это сводило Майка с ума своей неестественностью и извращённостью. Ему становилось мерзко от самого себя, но он ничего не мог с этим поделать.

Уже позже, переборов первый ужас произошедшего, начитавшись психологический литературы и перелопатив кучу статей по теме, Майк объяснил сам себе, что всё это — последствия его сложного детства. Как и говорил Фрейд: всё идёт с самого раннего возраста, откладываясь на подсознательном уровне, а проявляется уже во взрослой жизни.
И, возможно, что такие извращенные чувства к Нику появились у Майка из-за отношений с матерью. Не раз она, ругаясь, кричала, как ненавидит его, отпрыска, испортившего всю её жизнь, и он, конечно, верил и всегда понимал это, но тем не менее, какой бы плохой матерью ни была Хелена, она оберегала своего сына, делала для него всё, что могла. Она любила его. И пусть проявления этой любви были такими же редкими, как снегопад в пустыне, Майк помнил каждый такой момент.
А Ник стал тем прообразом матери, который Майк сохранил в своем подсознании. Ник тоже ненавидел его за испорченную в какой-то мере жизнь, за то, что Майк будто бы украл у него половину родительской любви, ему не предназначенную. Но Ник продолжал защищать и поддерживать его. И эти моменты тоже были очень редкими — когда Ник немного прятал свои колючки и позволял приблизиться к себе. И Майк помнил каждый из этих моментов.
Ник был своеобразным противовесом в атмосфере всей той семейной теплоты, которую давали Майку новые родители. Он был островком прошлой жизни и привычной неприязни, и благодаря ему Майк держался на плаву и помнил, что хорошо было не всегда.

А потом всё это вылилось в нездоровую и совершенно ненормальную привязанность, и Майк не нашел лучшего способа убежать от всего этого, кроме как с головой уйти в учёбу. Он-то и раньше был тем еще ботаником, а теперь стал просто сверхчеловеком среди заучек.

Когда Ник поступил в университет, стало немного легче — он жил в кампусе и приезжал домой только на выходных. Майк испытывал двоякие чувства: с одной стороны, ему дышалось легче, когда брата не было рядом, а с другой стороны… он скучал и хотел его увидеть.
Стоит сказать, что и сам Ник за прошедшие годы очень сильно изменился. После того как Майк появился в семье, Ник стал всё чаще пропадать где ни попадя, редко появляться дома, связался со странной компанией ребят-байкеров и за следующие несколько лет стал полноправным участником их культуры. Отрастил волосы, выбрил виски, набил несколько татуировок, переоделся в рваные джинсы, высокие ботинки и кожу. Обзавелся спортивным байком — изящным Дукати Скремблером, который не только был спортивным мотоциклом, но и дизайном походил на миниатюрную версию старого доброго чоппера. Родители всё это не то чтобы одобряли, но и не запрещали. Они позволили Нику сделать ремонт в своей комнате: перекрасить стены в тёмные тона, развесить постеры с рокерами и байками. Да и деньги на мотоцикл, в конце концов, тоже выделили родители. Возможно, они учились на ошибках собственных родителей — на примере их поступка с Хеленой, когда те поставили перед ней условия и запреты.
И Ник не спешил сбегать из дома или бунтовать. Напротив, он неплохо учился, поступил в университет и вполне серьезно объяснял родителям, что татуировки не помешают ему в будущем ходить в костюме на работу.

Майк целенаправленно продолжал сходить с ума на протяжении двух лет. Он не знал, куда себя деть, потому что учиться круглыми сутками всё равно не выходило — нужно было ходить в школу, общаться с родными да и спать, в конце концов. А сны неизменно приносили с собой один-единственный образ, и чем дальше, тем темнее и извращеннее становилось содержание снов. Для доброго, скромного и крайне стеснительного Майка это было настоящим ужасом.
Доходило до того, что он тайком пробирался в комнату брата, ложился на его постель и… чаще всего просто засыпал, уткнувшись носом в подушку, пахнущую Ником. В этой комнате, тёмной и немного пугающей картинками на стенах, Майку было удивительно спокойно.

Как-то раз Ник застал его спящим на своей кровати, свернувшимся калачиком и беспокойно что-то шепчущим во сне. Когда Майк понял, кто именно его разбудил, ему захотелось уменьшиться до размеров песчинки и просто улететь куда-нибудь от сквозняка, дунувшего в окно. Но Ник не разозлился, лишь посмеялся, сказав, что Майк, видимо, слишком много учился, раз умудрился перепутать комнаты. Это был один из тех моментов, когда Ник прятал свои колючки и переставал быть с ним строгим.

В какой-то момент Майк понял, что, если так пойдет дальше, он просто не выдержит. Вряд ли он сорвется — для того, чтобы, к примеру, наброситься на Ника, ему смелости не хватит… Но Майку казалось, что он просто скоро лопнет от бушевавших в нём чувств. Неплохо понимая физиологию человеческого организма, ведь он собирался стать медиком, Майк мог по полочкам разложить каждую гормональную реакцию, происходящую в его организме, обосновать свои физические ощущения на химическом уровне и провести самому себе подробный психоанализ. Но при всём этом Майк не мог обуздать свои чувства и совершенно не понимал, как с ними жить дальше.
Единственным видимым выходом было уехать подальше от Ника. Майк уже мечтал поскорее закончить школу и выбирал вуз в другом штате. Он надеялся, что хотя бы на расстоянии сможет прекратить всё это.

За окном вступала в права весна, Ник пропадал где-то уже две недели и не появлялся дома, и Майку с каждым днём становилось всё тоскливее. Ему было настолько паршиво, что в голову начали закрадываться сомнения: действительно ли расстояние и отсутствие брата в его жизни сможет помочь? Потом, когда Майк уедет учиться.
Это походило на ломку наркомана. Майк знал, что нужно переждать, потерпеть — и станет легче, но желание просто увидеть брата оказалось слишком сильным. А Майк был слабаком.
Апрель каждого года знаменовался открытием байкерского сезона в их городе. И Майк знал, что Ник обязательно будет там.

Раньше у Майка вряд ли хватило бы духу сунуться на подобное шоу — совсем один среди кучи народа он чувствовал бы себя очень неуютно. Но теперь ему было совсем и не страшно. Он хотел увидеть Ника, и от этого желания исчезли все страхи.
В тот день Майк вернулся из школы, переоделся в тёмные джинсы и бесформенную толстовку, натянув на голову капюшон, вышел из дома. А для тёти с дядей даже не пришлось выдумывать причин своего отсутствия — тётя Оливия еще утром предупредила, что они уедут на уик-энд к своим родителям.

Байкеры собирались недалеко от центрального парка города, на большой площади. Майк добрался туда быстро и, подходя к месту, издали уже слышал рёв моторов и гитары ZZ-Top, рвущиеся из колонок. На город медленно спускались сумерки, и по периметру ограждения территории слёта зажглись высокие факелы, языками пламени оповещающие о границах мероприятия.
Майк благодаря своему хрупкому телосложению и невысокому росту ловко проскальзывал между людьми, разглядывал припаркованные повсюду мотоциклы. Каких тут только не было! Классические тяжеловесные «Харлеи» — легенды среди чопперов. Хромированное железо, изящные линии, кожа, сила, сталь и мощь. Были тут круизеры и байки побюджетнее — американские «Индианы» и парочка японских «Ямах» и «Хонд». Бородатые мужики в косухах и кожанках, в разномастных жилетах, рваных джинсах, все в нашивках с эмблемами мотоклубов, шумно разговаривали, громко смеялись и потягивали пиво из пластиковых стаканов.
Отдельными группами тут и там встречались обладатели спортбайков — их можно было опознать по более цивильной и спортивной одежде и, конечно, по совсем другим мотоциклам. Изящные, лёгкие, аккуратные, выкрашенные в яркие краски или разрисованные броскими узорами — от них так и манило скоростью и дорогой. Казалось, что их насильно заставили стоять на месте, когда они на самом-то деле стремились сейчас же рвануть вдаль по шоссе, прямо в закат: чтобы ветер дул в лицо и свистело в ушах. Прекрасные «Дукати» и «БМВ», стильные «Кавасаки» и «Ямахи», мощные «Сузуки» и «Триумфы».
Майку нравилось тут. После того как у Ника появился байк, Майк тоже заинтересовался этой темой и разбирался как в марках мотоциклах, так и в истории всей культуры байкеров. Да и чего тут таить: как бы стыдно это ни было, но он находил образ Ника очень сексуальным, и всё, что сопутствовало ему, тоже было притягательным.

Увидев припаркованный неподалеку от сцены среди других байков Дукати Скремблер, Майк остановился, разглядывая его. Матовый черный цвет в сочетании с вставкой шоколадного оттенка на топливном баке, а диски колес и некоторые части корпуса были отделаны металлическими деталями под бронзу. А сейчас, когда в сумерках приглушенным желтоватым светом горела фара и красные стопы, от мотоцикла невозможно было отвести взгляд.

— Что залип, парень? Нравится? — спросил кто-то у него за спиной.
Майк обернулся, посмотрел на высокого светловолосого парня в кожаных штанах и джинсовом жилете, надетом на голое тело. Он держал в руках два стакана и, несмотря на его немного агрессивный вид, добродушно улыбался.
— Я ищу своего брата, — сказал Майк и, указав пальцем на Скремблер, добавил: — Это его байк. Не знаете, где владелец?
Парень в ответ громко хмыкнул и сказал:
— Вообще-то, это мой байк. Таких в городе четыре есть, но пока на территории съезда я, кроме своего, ни одного не видел. Хотя сюда с каждой минутой прибывают… Пойдём, спросим у ребят, — он пошел к своему байку и махнул рукой Майку, чтобы тот следовал за ним.

Майк не переставал пялиться на Скремблер, пока новый знакомый расспрашивал друзей. Вблизи байк на самом деле оказался не таким, как у Ника. Модель и цвет — те же, а вот мелкие детали совсем другие. На мотоцикл Ника было нанесено несколько рисунков — он сам называл их татуировками, потому что они в точности повторяли тату, набитые на его собственном теле. И еще на байке Ника была вмятина на дуге переднего колеса — последствия небольшой аварии.

— Что-то ты прямо взгляда от моего мотика не отводишь, — снова раздался голос из-за спины.
Майк обернулся:
— Очень классный, — пожал он плечами. — У брата такой же, вот и разглядываю.
— А у тебя есть байк?
— Неа. Я люблю мотоциклы, конечно, но одно дело смотреть на них, а другое дело — ездить. Страшновато.
— То есть, хочешь сказать, что ты даже никогда в седле не был?
Майк отрицательно покачал головой.
— Вот даешь, а!
— Так я не байкер, я просто…
— Не, парень, если уж ты любишь байки, значит, где-то в глубине души ты наш. — Он кивнул на Скремблер и приказным тоном сказал: — Давай залезай вторым номером, прокачу тебя. Заодно поищем твоего брата, а то никто из моих не видал такого же тут. Тебя, кстати, зовут как? Я Вэйд.

Не то чтобы Майк был наивным и очень доверчивым. Напротив, он с самого начала с некоторой опаской отнёсся к этому Вэйду. Но сегодня, видимо, был день отчаянных поступков. Раз уж Майк решил прийти сюда, то почему бы не рискнуть и не прокатиться?
— Я Майк. Только давай не очень быстро, ок? Вдруг меня стошнит.
Вэйд лишь громко хохотнул на это заявление.

— Готов? — спросил он, когда Майк уселся сзади и надел выданный ему шлем. — Не стесняйся, обхватывай меня руками и прижимайся сильнее коленями. Держись крепче!
Майк так и поступил, хотя это было немного странно. Вцепился руками в мотоциклетную куртку Вэйда, а потом буквально на пару секунд представил, что мог бы вот так же точно прижиматься к Нику…
Мотоцикл рванул с места так резко, что у Майка сразу перехватило дыхание, перед глазами смазалась картинка и все странные фантазии вмиг вылетели из головы. Хотя на самом деле скорость большой не была, Майку просто так показалось с непривычки. Байк вибрировал и трясся на выбоинах дороги, сердце громко билось где-то в горле, а в крови бушевал адреналин.
Через пару минут скорость начала увеличиваться, а мотоцикл свернул с площади на смежную улицу. Майк оглянулся по сторонам, не совсем понимая, куда они едут, но спросить у него не было возможности — его бы не услышали, а отпускать Вэйда было вообще не вариантом.

Они вылетели на широкую улицу, почти не загруженную машинами. Вэйд ловко обгонял легковушки, и с каждой секундой скорость становилась всё больше. Когда стрелка на спидометре перевалила за сто шестьдесят, Майк в полной мере ощутил, почему многие так любят скоростную езду. За то самое непередаваемое чувство, когда мысли в голове, не успевая формироваться, уже оставались позади, а он летел сквозь пространство, совершенно свободный от всего, что еще секунду назад казалось важным. Куда они едут и кто такой этот Вэйд, уже не волновало. Безответная и ненормальная любовь к брату — тоже. Скорость на спидометре перевалила за двести, и Майку захотелось заорать от восторга. Вокруг мелькали очертания ночного города, свет фонарей и фар машин, пролетавших мимо, смазывался в полоски, мотор байка надрывно урчал, и это было невероятное ощущение скоростного полёта сквозь пространство.

Они остановились минут через десять, и Майк, оглянувшись по сторонам, понял, что совершенно не знает, где находится. Вокруг стояли жилые квартирные дома — старые и повсеместно разрисованные граффити, мелькали вывески нескольких магазинов, а на другой стороне дороги из местной забегаловки раздавались громкие крики и музыка.

— Где мы? — спросил Майк. К нему вмиг вернулся страх, и мозг хаотично стал придумывать варианты решения.
— Хрен его знает, — Вэйд пожал плечами и, взглянув прямо в испуганные глаза Майка, хохотнул: — Да не бойся ты, парень, сейчас обратно поедем. Я просто хотел показать тебе скорость. Там же, на площади, фиг разгонишься среди кучи народу.

Майк спокойно выдохнул, а Вэйд снова надел шлем, сказал усаживаться и держаться. Всё повторилось, только теперь они ехали в обратном направлении и Майку было еще круче. Потому что он не переживал. За десять минут долетев до территории съезда, они медленно объехали площадь по периметру, высматривая другого Скремблера, но, так и не увидев ни одного, вернулись к друзьям Вэйда.

— Ну как тебе, малец? — спросил один из них, когда Майк слез с байка и стянул шлем.
— Круто! — хрипло сказал тот, чувствуя, что в горле сильно пересохло.
— Держи, — Вэйд протянул ему стакан. — Не переживай, это просто кола.
Майк благодарно кивнул и выпил всё содержимое стакана почти залпом, лишь на последних глотках почувствовав небольшую горечь.
Он вопросительно посмотрел на Вэйда, Вэйд вопросительно посмотрел на свой стакан, из которого только что пил, и перевел взгляд на Майка.
— Упс, — тихо сказал он. — Кажется, перепутал. Ну да ладно, немного вискаря в коле еще никому из нас не мешало.
Майк был не согласен с этим утверждением, потому что у него в глазах резко потемнело и зашумело в ушах. Он выронил пустой стакан и, пошатнувшись, схватил рукой руль Скремблера.
— Ох, — воскликнул Вэйд и, быстро оказавшись рядом, подхватил его и аккуратно усадил боком на сиденье байка, придерживая за плечи.

А Майку очень понравилось, когда Вэйд прижал его к себе. Всего на пару секунд, пока усаживал на сиденье, но он так пах — колой, алкоголем и одеколоном… и был таким тёплым. Это, конечно, алкоголь говорил за него, и где-то на периферии опьяненного сознания Майк это понимал. А еще понимал, что Вэйд похож на Ника. Черт его знает, чем похож, кроме того, что он байкер и водит Скремблер, но…

Громкий голос ведущей со сцены объявил о начале заезда на четыреста два метра — дрэг-рейсинге, и бóльшая часть народа направилась к отведенному под заезд участку дороги и экранам, чтобы лучше видеть.
— Почему ты не идешь? — спросил Майк у Вэйда.
— Что-то тебя совсем развезло, — ответил тот. — Лучше побуду тут, мало ли…
— Да ладно, — Майк покачал головой. — Я в порядке, сейчас домой пойду. Всё равно так и не нашел Ника.
— Зачем ты его так упорно ищешь? — поинтересовался Вэйд. — Он за всю жизнь ни разу тебя даже на байке не прокатил — плохой какой-то брат.
— Он двоюродный. Мы типа не очень хорошо ладим… — Майк сделал глубокий вдох, борясь с пятнами, плывущими перед глазами. — А еще я влюбился в него и не знаю, как избавиться от этого.
Майк был уверен, что последнюю фразу он подумал, а не сказал вслух, но Вэйд протянул:
— Ого… А ты парень не простой!

И еще до того, как Майк успел понять, что произошло и как он облажался, Вэйд притянул его к себе ближе и, подцепив пальцами подбородок, заставил посмотреть себе в глаза.
— Я могу тебе помочь.
— Что?
— Выбросить твоего брата из головы.
Наверное, Вэйд увидел в его глазах согласие, потому что уже в следующий момент поцеловал. Просто чуть склонился и, все еще держа его подбородок, накрыл губы губами, нежно и медленно, только касаясь, не спеша. Конечно, за Майка всё решал алкоголь, и он не задумывался ни о причинах, ни о последствиях. Ему просто нравилось, и он позволил обнимать себя и, войдя во вкус, наслаждался поцелуем. Ведь если закрыть глаза и растворится в этом мгновении, можно было запросто представить Ника — от него наверняка так же вкусно пахло одеколоном и машинным маслом. Майк расслабился в объятиях, позволил Вэйду прижаться еще теснее, и к алкогольному помутнению добавилась еще и сладкая, тянущая истома.

— Майк?!
Его окликнули откуда-то сбоку, и Майк вряд ли бы среагировал на это, но Вэйд отстранился и вопросительно посмотрел в сторону. Вслед за ним повернул голову и Майк.

Ник в этот момент как раз спрыгнул со своего байка и, ловко установив его на подножку, быстро направился к ним.
— Какого чёрта?! Кто это?!
Майк не успел даже сообразить, что происходит, а Ник уже схватил его за ворот толстовки и сдернул с чужого мотоцикла. Наверное, если бы Майка сейчас не удерживала крепкая рука брата, он бы шлёпнулся задом на асфальт, а так выходило, что он глупо болтался у него в хватке и горловина толстовки больно врезалась в шею.
— Ник, отпусти… — прохрипел он.
Тот повернулся, внимательно посмотрел ему в лицо и втянул носом воздух.
— Ты что, пил?! — по его голосу можно было понять, что он не просто зол, а в ярости.
— Прости, чувак, я перепутал простую колу с виски-колой, вот и… — Вэйд развел руками. — Ну раз ты Ник, то я лучше пойду. Вам, ребята, видимо, надо поговорить без меня.

Вэйд исчез очень быстро, направившись в сторону шумевшей толпы. А Майк, повертев головой, понял, что вокруг почти никого не было, и ему стало очень страшно.

***



Переходной возраст Ника закончился, но наложил свой отпечаток. Впрочем, Нику нравилось то, что с ним произошло. Тогда, шесть лет назад, когда он начал сбегать из дома, чтобы не видеть то, во что превращается его привычный быт, он знакомился с людьми. Косыми городскими тропами, по захолустным районам и сомнительным барам он дошел до ребят-байкеров. Сперва для него это было просто подростковым увлечением, стремлением быть круче и показывать, что он не такой, как все. Но потом он взрослел, его взгляды на жизнь менялись, и уже скоро Ник влился в саму культуру, познал её суть, девизы, стиль жизни и идеалы. Ему понравилось всё: образ, музыка, люди и их мораль, а главное — скорость. На фоне всего этого ненависть к малолетнему недоразумению, появившемуся у него дома, как-то утихла сама собой.

Переходной возраст закончился, ненависть в Нике утихла. Осталась неприязнь, не более, и еще — привычка ненавидеть, а точнее, просто показывать свою ненависть. Ник не хотел оказаться хорошим братом и дать Майку повод полюбить себя, но желание защищать и оберегать — на правах старшего брата — появилось как-то само собой. И в конечном итоге Ник полюбил Майка. Пусть и не так сильно и рьяно, как родители, но он испытывал тёплые чувства к мелкому засранцу, который, как казалось в самом начале, испортил ему жизнь. И ведь Нику в какой-то мере стоило бы быть ему благодарным. Если бы не Майк, Ник вряд ли бы стал так много времени шататься по улицам и никогда не познакомился со всеми теми людьми, которые повлияли на его нынешнюю жизнь.
Все прошедшие шесть лет Ник не переставал удивляться упорству своего братца. Особенно после того, как тот выбрал будущую профессию и вгрызся в гранит науки с такой силой, будто собирался измельчить его в песок. И если раньше, когда Ник был помладше, ненависть и банальная зависть застилали ему глаза, то сейчас он даже гордился Майком. Тот вылез из трущоб, десять лет жил в ужасных условиях, воспитывался матерью-наркоманкой, которая даже не отдала его в школу, а теперь, переборов всех своих демонов, он стремился стать лучше. И этот скромный, нескладный, очень стеснительный и при всём при этом упорный и трудолюбивый, как муравей, малец вызывал у Ника нехилое уважение. А иногда еще и умиление. Как, например, тогда, когда Ник, приехав на выходные из универа домой, застал его спящим в своей комнате. Беднягу Майка даже стало немного жаль — совсем переутомился, видимо, раз перепутал комнаты. Ник, конечно, не показал своего умиления, но про себя отметил, что свернувшийся клубочком, обнимающий подушку Майк выглядел очень смешно.

На протяжении всех этих шести лет Ник не позволял брату приближаться к себе. Он хотел быть противовесом в этой атмосфере всеобъемлющей родительской любви и успешно справлялся со своей ролью. Даже когда ненависть утихла и Ник понял, каким экспрессивным и эгоистичным подростком был по отношению к Майку, он не переставал держать дистанцию.

Майк вырос отличным парнем: умным, начитанным, целеустремленным. Проблемы у него были разве что в общении с людьми и, в частности, с девушками, но Ник был уверен, что и во всем этом он когда-нибудь преуспеет. Это в школе не любят ботаников и скромняг, а позже, в универе и на работе, именно такие становятся успешными.

А потом всё изменилось — буквально в один миг. Обрушилось, как карточный домик от дуновения сквозняка. Сперва Ник подумал, что зрение его подвело, что он обознался — мало ли что может случиться в сумерках. Но нет, это на самом деле был Майк в объятиях какого-то парня. Выгибался в его руках и подставлялся под поцелуи, как девочка.
Ник наблюдал за этим минуты две, а потом не выдержал — окликнул его по имени. И когда посмотрел на обернувшегося к нему брата, в его захмелённые страстью глаза, Ника накрыло волной такой всепоглощающей ненависти, будто и не было всех тех шести лет. Будто Ник снова стал эгоистичным подростком, у которого отняли родителей, у которого бушевали гормоны. Будто у Ника снова забирали то, что принадлежало только ему.

Он за пару секунд оказался рядом, учуял запах алкоголя, исходящий от Майка, и, если бы можно было злиться еще сильнее, Ник бы так и сделал. Парень, которому Майк так страстно отдавался еще минуту назад, технично куда-то смылся, а братишка висел у Ника в захвате, и по его взгляду невозможно было что-то понять, то ли он так испугался, что сейчас расплачется, то ли просто пьян и ничего не соображает.
И Ник, переборов желание сейчас же врезать ему, решил не устраивать разборок на людях. Он достал телефон, набрал номер Дика, который катался сейчас где-то в округе, и попросил подъехать, чтобы тот забрал его байк. А следом вызвал такси.

Пока он дожидался Дика и машины и пока они ехали домой, Ник молчал, а Майк и так не осмеливался ничего сказать — сидел на заднем сиденье, втянув голову в плечи, и мелко подрагивал, обнимая себя руками. Ник лишь сжимал кулаки и надеялся, что родители еще не вернулись от бабушки с дедушкой. Не стоило им видеть Майка в таком состоянии.

В окнах дома на самом деле не горел свет, и Ник, расплатившись с водителем и вытащив Майка из машины, чуть ли не зашвырнул его в дом. Ник надеялся, что за время, пока они доедут, злость немного отпустит, но он только всё больше распалялся.
Майк, видимо, зная, что ему сейчас достанется, вжался в стенку и стеклянными глазами смотрел на брата, как провинившийся пёс. И Ник сорвался.

Он толкнул Майка так сильно, что тот, не удержав равновесия, пролетел пару метров и распластался посреди пола, затормозив о ковер сантиметрах в двадцати от журнального столика.

— Я жду твоих объяснений, Майк! Что вообще всё это значит?

Майк перевернулся, сел, отполз чуть дальше и уперся спиной в столик. Посмотрел на Ника, кусая губы, и ничего не ответил.

— Почему молчишь, маленький засранец? Что, нечего сказать? — Ник подошел к нему, склонился, схватив за толстовку, и дёрнул с такой силой, что послышался звук рвущейся ткани. — Не верю своим глазам, Майк! Ты же всю жизнь был скромным и умным мальчиком, а теперь я вижу, как тебя зажимает какой-то мужик у всех на глазах! Когда ты успел стать таким? Что за повадки мелкой шлюхи? — На этих словах Майк тихо всхлипнул и отвёл взгляд, но Ник второй рукой развернул его голову обратно, заставляя смотреть в глаза: — Чего тебе не хватает? У тебя же всё есть, тебе всё дали! Неужели так тебя родители воспитывали? Или… О! Так это всё передалось от твоей мамочки, да?
Майк задергался, вырываясь из хватки.
— Не смей даже упоминать мою маму! — крикнул он громко и с такой злобой, что Ник на долю секунды пожалел о сказанных словах. Но лишь на долю секунды.
— А что же тогда? Мои родители воспитывали тебя как приличного парня, а в итоге что? Гены Хелены всё равно взяли своё! — он снова схватил Майка за грудки и швырнул на диван. — Ты же позоришь всех нас! Прямо как твоя мать позорила! — он склонился над ним, уперся руками в спинку дивана. — Так чего тебе не хватает? Этого? — он резко задрал толстовку Майка и провел руками по его коже вверх, больно зажав между пальцами соски. Майк вскрикнул и попытался прикрыться, дернув одежду обратно, но Ник не позволил ему, перехватив его руки и зажав оба запястья.
— Перестань, — попросил Майк. — Пожалуйста, Ник…
— Нет! Ты разве не этого хотел? Так страстно выгибался в объятиях того типа! — он, продолжая одной рукой держать Майка за запястья, второй сквозь ткань джинсов сжал его пах. И, почувствовав там характерную твёрдость, злобно рассмеялся: — Да ты серьёзно, смотри! Тебе нравится!
От движений руки Ника Майк снова то ли всхлипнул, то ли что-то сдавленно простонал. А Ник уже не отдавал себе отчета в том, что делает, его сознание заполнилось злостью, перемешанной с откуда-то взявшимся возбуждением, и они бурлили в крови, не позволяла мыслить рационально.
Майк пытался вырваться, уйти от прикосновений Ника, но не мог сопротивляться железной хватке. Ник стянул с него джинсы, оставив из болтаться в коленях, и сжал сквозь ткань трусов уже полностью отвердевший член. Несколько резких движений рукой заставили Майка выгнуться и поперхнуться воздухом, а Ника от этого захлестнуло новой волной злости. Он отпустил руки Майка и замахнулся раскрытой ладонью.

— Перестань, Ник! Перестань! Ты обещал, что никогда не причинишь мне боль!

Ник замер, так и не опустив руку. Перед глазами вдруг ясно встала картинка из детства — после того случая, когда он разобрался с хулиганом, задиравшим Майка. Майк спросил потом, зачем Ник помог ему — и сколько же одновременно благодарности и детской наивности было в его светлых глазах тогда! И сейчас, взглянув снова в эти же глаза, не изменившиеся с того времени, но теперь испуганные, слезящиеся, с расширенными зрачками… Ник отступил. Опустил руку, сделал шаг назад и ужаснулся сам себе. Злость схлынула быстро, будто вода в открытый слив ванной.

Майк полулежал на диване, дрожал и пытался прикрыться, а Ник, осмысливая, что натворил, не зная, что на него нашло, пытался понять, как всё исправить. Когда он подошел к брату, тот дёрнулся и отодвинулся, снова испуганно посмотрев на него.
— Прости меня, — тихо сказал Ник. — Я больше ничего тебе не сделаю, Майк, я… — Он опустился на диван рядом с ним и закрыл лицо руками. — Какой же я идиот. Я ведь не хотел всё это говорить, я… я просто разозлился из-за… — он замолчал, обдумывая слова, но так и не нашел, что сказать. Не нашел адекватной причины своей злости. — Знаешь, я просто никогда в жизни не мог подумать, что тебе могут нравиться парни. Ты всегда был таким наивным и скромным, что увидеть тебя…
— Мне никогда и не нравились парни, — перебил его Майк. — Я даже не знаю, что это такое, когда кто-то нравится. — Он пожал плечами и сказал абсолютно ровным тоном: — Я просто тебя люблю, вот и получилось всё так.
Ник посмотрел на него удивленно, совершенно не улавливая логики в словах Майка.
— Что ты имеешь в виду?
— То и имею. Вообще-то, ты никогда в жизни не должен был узнать об этом, но раз всё вылилось в такое, не вижу смысла скрывать что-то дальше. И я не жду, что ты поймешь, я сам не понимаю ни черта. Я сегодня первый раз в жизни выпил алкоголь — и то случайно. Этот парень — Вэйд — уж не знаю, чего от меня хотел, но он не казался мне каким-то там извращенцем, который специально подливает в колу виски.
Майк сделал паузу, натянул штаны, застегнул ширинку и пуговицу, а потом его понесло. Он говорил сбивчиво, но уверенно и равнодушно. Будто рассказывал, как прошел у него день, или зачитывал доклад по истории:
— Он меня целовал — и это тоже было у меня первый раз в жизни. Я закрыл глаза и представлял тебя — по-другому не получалось. У меня вообще уже больше двух лет по-другому не получается, понимаешь? Везде ты: снишься, кажешься. И даже когда ты действительно где-то рядом, это еще хуже. Вот и говорю, что я тебя люблю. Не по-братски, понимаешь? По-настоящему. Со всякими там извращениями и пошлостями. И порой такими, что скромный я сам себе поражаюсь. Знаешь, я надеялся избавиться от всего этого, когда поступлю в медицинский, специально подыскивал универ в другом городе, чтобы не видеть тебя… И самое смешное, что я вроде как умный, могу сам себе объяснить, что именно происходит в моем организме и почему у меня такие проблемы с психикой — почти сам себе психолог. Но это вообще никак не помогает! Вот так ирония, скажи, Ник? Ты меня с детства ненавидишь, а у меня на тебе свет клином сошелся. Такой я ненормальный. Весь в мать. — Он замолчал, еще несколько секунд поглядел на Ника в упор, а после встал с дивана и, пошатываясь, ушел наверх.

А Ник так и остался сидеть в гостиной, ошарашенный той информацией, которую на него только что вывалил младший брат.

***



Майк разглядывал потолок своей комнаты. Сейчас, при выключенном освещении, он казался серым, хотя на самом деле был белоснежным, и на нём еще должны были мерцать фосфорные звёздочки, если бы напитались светом.
Пытаться не думать о том, что произошло десятью минутами ранее, внизу, в гостиной, не получалось. В какой-то степени Майк даже был рад, что всё так сложилось. Ему, конечно, было больно и довольно мерзко от того, что творил и говорил Ник, зато у него появилась возможность выговориться. Майк на самом деле никогда раньше не думал, что расскажет Нику о своих чувствах, но теперь, когда рассказал, стало как-то очень легко. Словно камень с души упал. Майк еще не знал, какие последствия всё это повлечет за собой, да и не хотел знать, хотя бы пока что…
Сейчас его не заботило даже собственное безрассудство, которое и привело ко всему, что случилось позже. Он действительно совсем не отдавал себе отчета в своих действиях: и когда пошел на байкерский слёт, и когда сел на мотоцикл Вэйда, и уж тем более когда принял из его рук стакан. Может, это была такая себе финальная стадия отчаяния — когда уже ничего не страшно?

От мыслей его отвлек раздавшийся стук в дверь. Ник вошел и уселся на край кровати.
— Ты ничего себе не ушиб? — тихо спросил он. Комнату освещал только свет фонарей да луны из окна, но даже так Майк видел выражение вины на лице брата.
— Всё в порядке, — сказал Майк, тоже усаживаясь на кровати. И он правда совершенно не злился на него, хотя и должен был. Ник чуть ли не изнасиловал его, наговорил ужасных слов и оскорбил, но Майк готов был стерпеть что угодно за то, чтобы брат просто вот так сидел рядом и говорил с ним.

Ник молчал, обдумывая, видимо, что сказать.
— Прости меня. Я не могу придумать достойное оправдание своим действиям, поэтому могу только попросить у тебя прощения.
А Майк снова повторил:
— Всё в порядке. Нет, правда, Ник, тебе не стоит извиняться. Ты жалеешь меня, а я в этом не нуждаюсь. Я справлюсь. Ты только не говори никому и сам не грузись всем этим.
Тот фыркнул в ответ:
— И как же прикажешь не грузиться после всего, что я тебе наговорил и чуть не сделал? Да я чувствую себя монстром!
Майк улыбнулся:
— Ну, может, тебе стоило закончить начатое и выбить у меня всю эту дурь из головы? Я бы стал тебя ненавидеть так же, как ты меня, и всё прошло бы…
— Да не ненавижу я тебя!
От этих слов у Майка кольнуло в сердце. Но он не поверил:
— Врёшь. Я очень хорошо умею различать, когда меня ненавидят, у меня в детстве был один достойный учитель. Была, точнее.
— С тех пор уже чёрт знает сколько времени прошло, Майк. Не знаю, что ты там умеешь, а я уж давно перерос всю свою подростковую неприязнь к тебе. Может, я и не проявлял никогда особо тёплых чувств, но мне нравилось то, каким ты рос: стремительным, умным. А увидев тебя сегодня, там, на съезде… Не знаю, что со мной произошло. Вот ты сказал, что разбираешься в своей психике лучше психологов. В моей не хочешь разобраться?
Майк помотал головой:
— Не хочу. Сам разбирайся.

После еще пары минут натянутого молчания Ник спросил:
— Как мне теперь заслужить твоё прощение?
Передёрнув плечами, Майк сказал:
— Обними меня и скажи, что всё будет хорошо.

Ник так и сделал: протянул руки, обнял пододвинувшегося ближе Майка и крепко прижал его к себе. Майк уложил голову ему на плечо и прикрыл глаза, ощущая, какой брат тёплый и как вкусно он пахнет — так же, как подушка, которую он обнимал всегда, засыпая в комнате Ника. И казалось, что для счастья больше и не нужно ничего — только вот это: настоящие объятия и теплота. За них Майк готов был продать мир.

— Всё будет хорошо, — шепнул Ник.

Вот только Майк знал, что ничего хорошо не будет, потому что такие истории хорошо не заканчиваются. Боль придёт потом — обязательно. И снова будет тупик, и снова он, теряясь, не будет понимать, куда деться от рвущихся чувств. Сейчас он был счастлив, когда его обнимали любимые руки. Сейчас он был счастлив, зная, что Ник его не ненавидит.
Вот только Майк действительно был неплохим психологом сам для себя и понимал, что надежда, которую брат сейчас поселил в нём, — это очень хреново. Надежда слишком живуча, от неё тяжело избавиться, и слишком часто она бывает ложной: рисует несбыточные картины, не оправдывает ожидания. Раньше чувства Майка были абсолютно и совершенно безнадежны, а теперь…

— Всё будет хорошо, — снова повторил Ник, баюкая Майка в объятиях. — Обещаю.

И Майк очень хотел бы верить ему.

Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.