Замок из воспоминаний

      Эмма и сама не замечает, как оказывается в самой глухой части парка, где её не окружает роящаяся суматоха, куда не долетают завывания сирен полиции и скорой помощи, откуда нельзя в подробностях рассмотреть искалеченное, залитое кровью тело, что каких-то пятнадцать минут назад спешило по своим делам, а теперь, возможно, бездыханно.       Но образ перед глазами Эммы слишком яркий, поглощает все мысли и чувства, окрашивает стволы деревьев, траву, дорожки, скамейки в немыслимые цвета... В него вплетаются другие, не менее отчётливые. Вязкая тьма, тусклое мерцание догорающих свечей, холодный, грубо ошлифованный гематит. В хрупкой девичьей руке — её руке — блеснуло остро заточенное лезвие ножа. По светлой ткани платья полилась горячая чернильная кровь…       Девушка чувствует отчаянную потребность разрыдаться, но всхлипы комом стоят в горле, а в глазах до жжения сухо.       Но что хуже — гораздо больший ужас вселяет картинка её испачканного кровью платья, чем виденная всего несколько минут назад авария. Роковая авария, произошедшая по её вине.       Погоди, что?       Эмма ведь совершенно не причём, откуда взялась такая мысль?!       Она понимает, что должна как можно скорее вернуться домой, выпить чай, а лучше — какао, и желательно с корицей. Успокоиться. Прийти в себя. Забыть сегодняшние переживания. Или хотя бы перестать прокручивать их в голове!       Лихая волна воздуха врывается в разгорячённый разум, сметает остатки ужаса и на вихревом гребне уносит прочь. Эмма одеревенело поднимается и, ощущая уже лишь лёгкий испуг и не более, торопливо направляется к выходу из парка. Впервые за очень долгое время она не жаждет вдохнуть аромат ветра.       — Эмма, — зовёт женский голос откуда-то сбоку.       Девушка приостанавливается и поворачивает голову вправо, скорее с подачи старой привычки быть вежливой, нежели из желания узнать, кто из знакомых тоже посещает её любимый парк.       На скамейке расположилась пожилая женщина лет восьмидесяти. Одета она в пальто, на взгляд Эммы, слишком тёплое для начала сентября. На голове красуется аккуратная шляпка с фетровыми цветами, прикрывающая седые кучерявые волосы. Лицо морщинистое, но, надо сказать, оставшееся симпатичным. Самое же притягательное — её невероятные глаза, серовато-зелёные, чуть тёмные по краю радужки, с знакомым пониманием устремлённые прямо на Эмму.       — Здравствуйте… — протягивает девушка. — Простите, мы знакомы?       Пожилая леди улыбается одними губами, а её восхитительные глаза продолжают передавать безмолвное сообщение, словно бы желая сказать что-то действительно важное. Точно так же смотрел на девушку и ворон.       — Неужто ты меня совсем не помнишь? — женщина говорит с притворной обидой. — А ведь я когда-то дала тебе очень важную вещь. О ней я и хотела поговорить.       Эмма понимает, что сейчас упадёт на асфальт или, по крайней мере, на него сядет.       Невозможно…       — Мисс Навир?.. — изумлённо произносит она одними губами, вглядываясь в лицо женщины. Определённо, это та самая старушка, которая двенадцать лет назад подарила ей книгу, ставшую для Эммы путеводной. — Вы разве не…       — Не умерла? — женщина тихонько рассмеялась, хитро подмигивая. — Если ты так думаешь, значит, всё было сделано правильно.       Их обдувает лёгкий ветерок, и Эмме отчего-то кажется, что он смеётся вместе с Навир. Потом бабулька быстро перестраивается на серьёзный лад и начинает говорить медленно, при этом глядя в глаза Нолан так, будто через них хочет выжечь свои слова в её мозге.       — Эмма, послушай. Ты должна вспомнить кое-что очень важное… Или хотя бы понять, что является воспоминаниями. От этого зависит слишком многое. Начать хотя бы с моей жизни, — на её лице мелькает тень улыбки. — Знала бы ты, как долго я живу на этом свете… Всё потому, что я не могу умереть, пока не направлю тебя на нужный путь.       Эмма сглатывает, уже перестав слушать Милу и думая лишь о том, как бы поделикатнее удалиться. Совершенно очевидно, что та слегка не в себе. Или не слегка.       — Простите, — прерывает девушка, лихорадочно соображая оправдание. — Мне… Меня ждут. Родители. Мне очень нужно домой.       И она собирается отвернуться, когда ей спокойно говорят:       — Я знаю, что у тебя нет родителей, Эмма.       Она застывает на месте.       Совершенная правда. Родителей нет и никогда не было. Ещё младенцем её нашли на обочине дороги и отправили в приют, где она и получила фамилию одного из работников, который возился с ней дольше остальных. Вскоре Дэвид уволился, потому что обзавёлся собственной семьей. Об этом, впрочем, Эмма знает лишь по рассказам.       С тех самых пор она сирота. Дважды у неё была возможность попасть в приёмную семью — в три года и в двенадцать лет. Но оба раза не увенчались успехом. А теперь она взрослая и в родителях не нуждается. Она привыкла быть одна.       Вот только откуда это может быть известно Миле Навир, с которой их объединяет лишь одна потрёпанная книга?        — Ни о чём не спрашивай, — предупреждает бабушка, делая слабый жест дрожащим пальцем. — Ответы найдутся. И вот что, Эмма: ты должна сделать всё, чтобы поехать в экспедицию.       — Откуда вы про меня столько знаете?! — не выдерживает девушка, и сильный порыв ветра ударяет ей прямо в лицо. Совсем не так, как обычно, не с любовью, не придавая сил, а словно наказывая и заставляя молчать.       — Не слушаешь меня — послушай его. Ветер.       Эмма сжимает руки в кулаки.       — Я не хочу больше слышать ваши бредни. Простите.       Она разворачивается и быстрым шагом удаляется от женщины, давая себе слово, что не обернётся, что бы та ни сказала. Нет, она не станет возвращаться, даже если той вдруг станет плохо. Что там, даже если бабушка позовёт её по имени.       — Свон!       Эмма застывает на месте, будто молнией пораженная. Чувство действительно похоже на то, как если бы её прострелило насквозь, как если бы ток пробежался от сердца к каждой клеточке тела и вылетел через кончики пальцев, отдавшись напоследок в голове.       — Как вы меня назвали? — шепчет девушка, затем со всех ног несётся обратно к бабушке, сидящей как ни в чём ни бывало, и с яростью требует ответа: — Как? Вы? Меня? Назвали?!       Спокойствие женщины просто невыносимо.       — Ты слышала.       — Я не поняла…       — Но отозвалась и пришла, этого я и хотела, — Мила Навир улыбается чуть грустно, а затем начинает говорит так быстро, что едва можно разобрать: — Все ответы найдёшь в книге. Сегодня, ложась спать, положи её под подушку. Когда будешь засыпать, постоянно думай о замке, чей образ не отпускает тебя. Думай о вороне, который тебе сегодня помог. И о ветре, который так любишь. Ответы придут сами собой.       Всё это старушка выпаливает на одном дыхании, что Эмма находит удивительным. Переварить сказанное настолько трудно, что девушка далеко не сразу осознает одну вещь.       — Постойте… О каком замке идёт речь?       Ответа она ждет, затаив дыхание, и бабушка определённо это понимает.       — Думаю, ты и сама знаешь.       Не отдавая себе в том отчёта, Эмма кивает.       — Да…       Ветерок приглаживает её растрёпанные волосы, и на этот раз как будто хваля. Или же утешая? Не имеет значения, главное, что успокоение окончательно приходит.

***

      Вечером Эмма никак не может решить, стоит довериться Миле Навир или нет. Однажды книга, подаренная этой женщиной, определила её дальнейшую судьбу. И ведь Эмма ни разу не пожалела о сделанном выборе. Может, стоит рискнуть?       В конце концов, что случится, если она всего-навсего положит книгу под подушку? Разве что обложка подпортится, как никак восемнадцатый век, все дела. Ну, может, ещё наутро будет жуткая головная боль.       Решившись, Эмма выключает свет в своей спальне, идёт к кровати и, сунув книгу в красной обложке под подушку, ложится. Она ощущает себя по меньшей мере странно: пытается уснуть на книге, учитывая, что спать ей совсем не хочется.       Ах да! Нужно ведь думать о… Ну, о замке.       Страшно. Эмме по-настоящему страшно погружаться в эти образы. Какими бы прекрасными они ни были, они заставляют её бояться чего-то. Сердце сжимается каждый раз, когда девушка представляет этот удивительный замок.       Но ведь разок можно, да?       Закрыв глаза, Эмма возрождает в мыслях образ огромного светлого холла, где две широкие лестницы по бокам ведут на второй этаж, где окна от пола и до высокого потолка, такой же длины невесомые кремовые шторы…       Она сидела на мраморной скамейке в саду, где было множество изумительных роз: красных, розовых, белых, оранжевых… Больше всего — мягко алых. Акации, пихты и можжевельник окружали два фонтана с белыми фигурами ангелов.       Этот изумительный сад она не могла назвать садом. Деревья, кустарники и розы были такими же пленниками замка, как и она. То, что другой человек назвал бы садом, она могла назвать лишь безвольной оранжереей, запертой меж двух башен на высоте гибели от реки.       Она сидела, обхватив себя руками, и гадала, здесь ли, в этом замке, её спасение, или он — лишь красивая могила для неё.       Подул ветер. Казалось бы, обычное дело на такой высоте, на скале, открытой для всех ветров. Но он был другой. Живой. Это был нежный, приятный ветер. Успокаивающий. Дарящий умиротворение.       — Не бойтесь. Здесь вы в безопасности.       Эмма вздрагивает и просыпается. Сердце колотится, дыхание сбилось, кожа отчего-то пылает. В ушах продолжает звучать мягкий мужской голос, добрый, чуть с хрипотцой, красивый… Постепенно на первый план выходит пронзительная трель.       Девушка осознаёт, что вернулась в реальность, нехотя прогоняет воспоминание о сне, в котором звучал этот удивительный голос, и берёт свой телефон, разрывающийся звонком.       — Руби, в чём дело? Сейчас… четвертый час ночи?       — Без двадцати четыре. Эмма, я просто не могла дождаться утра, чтобы кому-то рассказать! Ты там проснулась? — всегда живая и общительная секретарша сейчас просто бурлит эмоциями, выкипающими наружу, и это ясно даже по телефону.       — На моём телефоне очень громкий сигнал. В следующий раз поставлю на твой номер, скажем, пение птиц, или что там еще не слишком заметно?..       — Эмма, он сделал мне предложение! — визжит Руби, и можно только представить, насколько громок её возглас для соседей девушки. Или Джефферсона. — Представляешь?! Эмма, я выхожу замуж! Мы сейчас же начнём подготовку, и как только он вернётся из экспедиции, будет свадьба!       Эмма резко перестаёт слышать голос подруги и понимает, что не может пошевелиться. А ещё понимает, что всё внутри заледенело от одного лишь слова: свадьба.       Перед глазами замелькали картинки.       …Она в изумительно красивом белом платье спускалась по ступенькам в темноте сырой башни…       …Она чувствовала на талии и на руках ледяные руки, кажущиеся оковами…       …Она видела на белой, подобно снегу, ткани багровую кровь…       …Она бежала по мосту из черного камня над пропастью, мелькала молния, дождь заливал юбки, отчего ноги путались в них еще сильнее, чем раньше, а фата прилипала к волосам и спине…       …Она поспешила за ним, подобрав руками десяток пышных юбок. Безучастный к окружающему ворон летел над поросшей равниной и крутыми холмами, легко планируя и ловя крыльями ветер, а девушка, едва поспевая, бежала за ним. Ветер, помогая и подыгрывая, подхватывал волосы и атласную ткань юбок, словно это были перья его птички…       Эмма не знает об этом, но в тот самый момент пожилая женщина, одиноко сидящая на скамейке в городском парке, легко улыбается. А затем буквально рассыпается, превращается в дым и улетает в ночное небо.       — …Эмма, ты меня слышишь или уснула?!       Девушка часто моргает, надеясь прогнать образы из головы, но ничего не выходит — свадебное платье накрепко сплелось в её сердце с леденящим ужасом. И страхом.       — Да, Руби… Поздравляю, я очень за вас рада, — Эмма понимает, что её голос хрипит и норовит сорваться, вовсе не потому, что сонный.       — Нет, ты определенно уснула. Он согласился, Эмма!       — Что? Я думала, Джефферсон делал тебе предложение, а не наоборот.       — Да я не о том! Он согласен на твою просьбу, он попробует взять тебя в поездку!