Замок из воспоминаний

      Последующие дни сменяют друг друга так же быстро, как покрываются позолотой листья на деревьях. Всего-то начало сентября, ещё даже толком не похолодало, а одинокие зелёные островки в большом городе уже почувствовали дыхание осени.       Эмма Нолан — тот самый человек, который не обращает внимания на эти перемены, хотя до этого каждый год без устали наблюдала за постепенными природными видоизменениями. Теперь же каждый день её наполнен мыслями о предстоящей поездке и, конечно, тренировками.       Да, спонсоры согласились-таки на её участие. Однако, как выразился Джефферсон, с одним условием: «Либо эта мисс показывает, что действительно того стоит, либо она должна быть немедленно уволена». Девушка понятия не имеет, что и как ей показывать, но это мало её волнует. Главное, что шанс предоставлен, и теперь нужно хотя бы постараться не стать для своего отряда обузой в будущем.       Эмма успела понять, что настоящий альпинистский подъём, пусть и короткий, представляет собой едва ли не самое трудное испытание из выпавших на её долю. Потому она занимается с усердием, проводя в зале вместе с инструктором долгие часы, порой задерживаясь там до полуночи.       Нетрудно догадаться, что спит она после таких изнурительных тренировок как убитая. А потому наутро не помнит никаких своих снов.       Не помнила бы. Будь это обычные сны.       В новых снах-воспоминаниях Эмма больше не видит замка, не слышит голоса того мужчины, хотя, лёжа вечером в кровати и проваливаясь в забытьё, так отчаянно желает увидеть обладателя голоса. Гадает, каков он, ведь настолько волшебный голос может принадлежать лишь кому-то с не менее притягательной внешностью. Впервые за всю жизнь Эмма по-настоящему о ком-то мечтает.       Но те обрывки, что каждое утро проскальзывают в голове, не имеют ничего общего с виденной ранее сказкой.       Эмма помнит подземелье. Помнит слабо горящий, трепещущий огонёк свечи. Помнит холод. Помнит ощущение ледяного металла на запястьях. Помнит, как он сковывает движения. Помнит, как сильно это мучает. Помнит голод.       Помнит ненависть.       А ещё, и это куда важнее, она помнит голос. Снова голос, но в этот раз совсем другой. Как и в прошлый раз, она не видит его обладателя. Голос низкий и хрипловатый, даже немного грубый, но спокойный и наполненный искренней болью.       Не в каждом сне этот голос звучит. Но в те редкие ночи, когда Эмма может его услышать и запомнить, она различает лишь невнятное бормотание, произносимое словно за стеной воды, из которого, однако, можно выделить несколько слов:       Прости. Прости меня за…       А за что — остаётся загадкой. Эмма, руководствуясь необъяснимым порывом, даже несколько раз пробовала снова спать на книге, но это не дало никакого результата. У неё есть два варианта: либо книга и в прошлый раз была ни при чём, и дело в банальном самовнушении, либо книга сама решает, когда показывать эти сны, а когда нет.       Ещё одной загадкой для Эммы является тот самый человек, место которого она заняла. Девушка не может понять почему, но она продолжает о нём думать и терзаться мыслью, что авария произошла по её вине. Но и этого мало — она по-настоящему за него переживает.       Именно по этой причине девушка, собравшись с силами лишь накануне отъезда, то есть в последний момент, подходит к Руби и узнаёт имя того человека и больницу, где он находится. Выясняется, что как раз в день вылета экспедиции в Европу его выписывают из больницы. Завтра. Значит, это и правда последний шанс повидаться с ним и извиниться.       За что извиниться? О чём говорить? Эмма не знает, но ноги сами ведут её к центральной больнице Нью-Йорка. Сегодня ей дали выходной, чтобы она могла спокойно и не спеша собраться в дорогу. Время к обеду, а у Эммы и конь не валялся в плане сборов. Зато она идёт по коридорам больницы и, нервно покусывая пальцы правой руки и обхватив себя левой, выискивает на дверях номер палаты, где находится совершенно не знакомый ей человек.       Сто тринадцатая. Сто четырнадцатая. Сто пятнадцатая…       Добравшись до сто девятнадцатой палаты, Эмма останавливается, кусает губу и судорожно выдыхает. Понимает, что нужно просто постучать и открыть дверь, не особо раздумывая при этом. Так прыгают в воду или говорят нечто, что озвучивать не желают, просто в какой-то момент решаются это сделать и делают.       Она сама не помнит ту секунду, когда постучала по белому пластику и нажала на металлическую ручку. Кажется, вот она ещё стоит в коридоре — и тут вдруг оказывается в чистой белой комнате, где сильно пахнет лекарствами. Сердце колотится так, что в ушах стоит звон.       Эмма медленно прикрывает распахнутую дверь, попутно осматриваясь. Палата оборудована для четверых пациентов, однако две кровати идеально застелены, как если бы на них давно никто не спал, одна смята — с неё встали, очевидно, пару минут назад, — а на последней лежит молодой человек с газетой в руках и смотрит на вошедшую.       Черты его лица и весь внешний облик можно охарактеризовать так: не голливудский актер, но в общем вполне симпатичный. Чёрные спутанные волосы не слишком портят вид. Правая рука перевязана и покоится у груди, но в остальном он выглядит хорошо. Эмма тут же расслабляется.       Сердце снова пускается вскачь, едва она натыкается на взгляд больших карих глаз мужчины. Он смотрит так, словно знает её, но это не так удивительно, как тот факт, что и Эмме он кажется знакомым. Очень смутно, издалека, как если бы они виделись сотню жизней назад…       Эмма вовремя понимает, что говорить об этом однозначно не нужно. Она моргает и отводит взгляд, а когда вновь глядит на него, лицо мужчины уже совершенно иное — заинтересованное и непонимающее. И если бы не остаточные искры изумления и узнавания в его глазах, Эмма бы и вовсе подумала, что первая эмоция ей привиделась.       — Здрасте… — выдавливает она, стараясь взять себя в руки. — Вы Нил Кэссиди?       Тот отрицательно и очень медленно качает головой, при этом продолжая сверлить Эмму необычайно поражённым взглядом. А потом встряхивается и отводит глаза.       — Да, это я. А вы?..       — Меня зовут Эмма Нолан, я тоже работаю в агентстве «Oldastime».        — Эмма… — тихо и мягко повторяет мужчина, на его лице отражаются напряжённые мысли. Затем он растягивает губы в улыбке. — Рад знакомству, Эмма.       На мгновение его фраза кажется девушке безумно глупой. Всего на мгновение.       — Я, может быть, не должна была приходить… — она пытается подобрать слова, чтобы объяснить свой визит, но это почти так же трудно, как было трудно дать определение её потребности попасть в экспедицию, — но… дело в том, что я — тот человек, который поедет в Европу вместо вас… И хотя это, наверное, глупо, я чувствую себя немного виноватой…       Нил смеётся так искренне и заразительно, что Эмма тоже не сдерживает улыбки.       — Что вы! Вы тут совершенно ни при чём! Правда! И я, честно говоря, очень за вас рад! Желаю удачной поездки!       Странно, но девушке кажется, что куда проще было бы, если бы он её винил. Тогда он был бы частично прав. А тут… острое чувство, что он попросту не знает всей правды, а если бы знал — говорил бы по-другому.       Эмма, впрочем, не собирается посвящать Нила Кэссиди в свои тревоги, а потому достаёт из сумки пакет зелёных яблок и опускает на столик.       — Вот, возьмите. Наверное, это меньшее, что я могу для вас сделать…       — Эмма, о чём вы говорите! — Нил качает головой с усталым укором, и этот жест кажется до безумия знакомым. — Нет, я не могу так. Сейчас…       С недоумением девушка смотрит, как он достаёт из тумбочки ключи, снимает с них брелок и протягивает ей. Брелок в виде маленького амулета, ловца снов.       — Это вам.       — Зачем?! Не нужно!       — Считайте это просто залогом того, что я вас не виню. Возьмите с собой — пусть оберегает на незнакомой земле. Хотя бы от кошмаров.       Эмма ещё некоторое время упрямо смотрит на мужчину, однако, видя его не меньшее упрямство, сдаётся и принимает брелок. При этом она случайно касается кончиком пальца ладони Нила — шершавой и теплой. И вновь как будто знакомой.       — Спасибо.       Они ещё несколько минут разговаривают, а после Эмма говорит, что уже должна идти собираться в дальнюю дорогу. Выходя из палаты, она остро чувствует на себе взгляд Нила. И абсолютно точно знает: он смотрит на неё всё с тем же недоумением, узнаванием и тоской.

***

      Вечером Эмма ещё раз проверяет чемоданы. Все вещи собраны, остались только туалетные принадлежности, которые она упакует утром. Одежда — джинсы, футболка и кожаная куртка — тоже готова, лежит на стуле. Телефон заряжается.       Самая главная задача для Эммы — выспаться. Вылет в шесть двадцать утра, сбор у здания агентства в полпятого, а хорошо бы прийти ещё раньше. Приходится заводить будильник на три часа, соответственно Эмма проспит пять с половиной часов, если уснёт прямо сейчас.       Вряд ли это возможно. Волнение в груди только нарастает, причём нельзя сказать, что это как-то отражается на пульсе. Сердце вовсе не колотится, как это было днем. Просто изнутри съедает чувство предвкушения, а ещё — тревоги.       Однако девушка заставляет себя переодеться в пижаму, распустить волосы, снять очки, выключить свет и лечь в кровать. Лежит, не мигая уставившись в тёмный потолок. Несколько раз пытается их закрыть и постараться уснуть, но постоянно обнаруживает веки широко распахнутыми.       Провалявшись так с полчаса, Эмма встаёт и, не включая свет, шарит по столу и полкам в поисках книги. Какое-то внутренне чутьё подсказывает, что потрёпанный фолиант под подушкой как минимум улучшит её сон… А как максимум — расскажет сегодня ночью очередную историю.       И действительно, стоит положить книгу на отведённое ей место, Эмма тут же зевает, её так и притягивает одеяло, перина, подушка… Она ложится и мгновенно проваливается в сон…       Девушка резко вырывается из забытья и громко вскрикивает. Пиликающий будильник разрывается, и в первый момент Эмма думает, что это его громкий звук так сильно её напугал. Но едва пальцы яростно нажимают кнопку выключения будильника и комната погружается в тишину, сердце вовсе не успокаивается, а, наоборот, начинает колотиться с удвоенной силой. Дыхание сбивается, кислорода не хватает, и чувство такое, что лёгкие отказываются работать.       Эмма изо всех сил прижимает руки к груди, которая рассыпается на части миллионом оттенков чувств: страхом, ужасом, ненавистью, холодом, болью… Надеждой.       Но она снова не помнит ничего из своего сна, за исключением трепещущего пламени свечи, цепей на руках и слов «прости меня за…». Правда, на этот раз голос кажется ещё более знакомым, чем раньше.       Как будто находясь в трансе, Эмма запускает руку под подушку и достаёт книгу, с опаской смотрит на блёкло-алую ткань и чуть поблёскивающую в первых рассветных лучах нашивку.       Игнорируя необходимость вставать, чтобы не опоздать к выезду, она открывает книгу. И недоумевающе выдыхает.       Либо её зрение снова ухудшилось, либо на страницах и правда нет ни слова. Абсолютно чистые желтоватые листы.       Девушка на всякий случай надевает очки, поднимается и подносит книгу к окошку, за которым уже посветлело, отчего-то забыв про возможность просто включить свет.       Страницы на самом деле пусты.       Эмма аккуратно пролистывает всю книгу с конца. И вдруг примерно в середине замечает текст. Быстро возвращается на то место и жадно впивается взглядом в слова.       Страница едва ли исписана наполовину, но во фразах достаточно чёткое описание, чтобы девушка мгновенно узнала свой первый сон. Всё, начиная с описания сада и заканчивая чувствами и мыслями самой Эммы, абсолютно всё, включая слова, произнесённые тем человеком: «Не бойтесь. Здесь вы в безопасности».       На одно мгновение Эмме кажется, что она слышит этот голос.       Сглотнув, она нервно заправляет за ухо прядь волос, упавшую на разворот, и чуть трясущимися пальцами начинает переворачивать страницу за страницей в поисках сегодняшнего сна.       Она не ошиблась. Это действительно её сны. Потому что ближе к началу книги Эмма обнаруживает целую страницу, исписанную текстом, и нескольких выборочно прочитанных слов хватает, чтобы понять — это её сегодняшний сон и все предыдущие видения.       Читая, Эмма не просто представляет картинку, как обычно это бывает во время прочтения книг, она вспоминает.       А потому не составляет труда узнать человека, увиденного во сне. По какой-то невероятной причине он существует и в реальности.       Его зовут Нил Кэссиди.       В тот вечер темница была такой же холодной, тёмной и сырой, как и всегда, а единственная свеча привычно теплилась на полусгнившем деревянном столе. Девушка лежала на каменном уступе, слабо устеленном старой соломой, и пристально смотрела на огонь. Ей казалось, что в пламени она видит лица своих родителей. Лица, которые сама не видела никогда.       В отражении свечи, в блике на ржавых цепях, сковывающих её бледные худые запястья, она видела лицо своего врага. Видела свою месть, которая — она верила — однажды свершится.       Где-то далеко щёлкнул замок. Девушка перевела взгляд на решётку, за которой находилась, и стала выжидать. Хозяин замка, её пожизненный тюремщик, вряд ли воспользовался бы дверью. Значит, либо это стража, либо служанка несёт ей очередной заплесневелый обед и несвежую воду, либо…       В темноте туннеля показывается высокая крепкая фигура в потёртом плаще. Едва заметив его, девушка чувствует, что в груди всколыхнулась уже погасшая было надежда — точно так же, как и при каждой их встрече. Она поднимается так быстро, как только может, наскоро приглаживает вконец запутанные волосы и оправляет грязное платье, уже висящее лохмотьями.       Всю её жизнь единственным лучиком света был этот человек.       — Бэй, — хрипловато зовёт она, подходя к решётке.       — Одетта, — отзывается молодой человек и тоже приближается. В таком привычном жесте они подносят свои руки к промежутку между прутьями и переплетают пальцы. Оба не могут сдержать улыбок при виде друг друга — слишком близки они стали за прошедшие годы.       — Спасибо, что пришёл. Ты всегда появляешься в тот момент, когда я перестаю надеяться.       — Прости, что долго, но отец беспрестанно за мной следит.       Одетта хочет протянуть и вторую руку, чтобы успокаивающе погладить его по щеке, но цепь на левом запястье короче и не позволяет этого сделать. Заметив её неудачную попытку, Бэйлфаер болезненно морщится.       — Прости, мне так жаль…       — Перестань, не надо, — девушка качает головой, стараясь убедить друга, что в происходящем нет его вины. — Ты тут ни при чём.       — Но ты же знаешь, что он планирует.       — И я повторю: это не твоя вина.       — Но Одетта, я ведь даже не могу сопротивляться! — его рука непроизвольно сжимает пальцы девушки сильнее. Больно, но той всё равно.       — Мы оба пленники.       Бэйлфаер пристально смотрит на девушку, а потом, словно решившись, выпаливает:       — Он сказал, время пришло.       Одетта замирает.       — Уже…       — Да. Но я не позволю этому случиться! Мы с тобой много раз это обсуждали, и я не дам ему так с нами поступить.       На мгновение в изумрудных глазах девушки мелькает извинение и что-то другое, похожее на внутреннюю борьбу.       — Ты ведь знаешь, Бэй, что дело не в тебе. Если бы всё было по-другому… Если бы…       — Знаю, — он мягко улыбается, хотя смотрит с грустью. — Тогда я бы и сам попросил твоей руки. И ты это знаешь.       Одетта улыбается в ответ.       — Знаю.       Они смотрят друг на друга, и в этом взгляде оба чувствуют поддержку и доверие. Но потом понимают, что сын Тёмного мага не может оставаться рядом с пленницей дольше. Напоследок он ещё раз сжимает пальцы девушки и в каком-то порыве прикасается к ним губами.       — Прости. Прости меня за отца.