Замок из воспоминаний

      — Ты что, все помнишь?       Эмма смотрит ему в глаза и понимает, что не сможет соврать под этим пристальным, теплым, родным взглядом, полным надежды и… любви. Облизнув пересохшие губы, сглотнув в отчаянной попытке вернуть себе голос, Эмма впервые дает волю своим чувствам, отключает разум. Впервые она вслух признает реальность своих воспоминаний.       — Помню… Бэй.       Она пытается улыбнуться, но очередная подступающая волна слез искривляет ее губы, заставляет подбородок дрожать. Девушка хочет отвернуться, чтобы хоть немного привести себя в порядок, но не может оторвать взгляда от лица Нила, которое наполняется уже не просто робкой радостью, а счастьем и облегчением.       Его шепот заставляет Эмму вздрогнуть всем телом:       — Одетта…       Нет! Ее зовут Эмма!       Девушка успевает себя одернуть. Пусть она и вспомнила, что называлась Эммой и в той, прошлой жизни. Пусть она и знает, что имя Одетты было дано ей врагом и тюремщиком. Пусть она и отказалась от этого имени. Но для него, для Бэйлфаера, она навсегда останется Одеттой.       Очень осторожный, почти незаметный кивок и дрожащая на губах полуулыбка. И для него этого достаточно, как всегда было.       Нил срывается с места, как будто мгновенно отмерев, и сгребает Эмму в охапку, прижимая к себе с такой силой, что едва не ломает ей кости.       — Одетта… Одетта… Как я скучал… Моя Одетта… — беспрерывно бормочет он, зарываясь лицом и рукой в ее спутанные волосы, хоть они и собраны в хвост.       А Эмма — Одетта?.. — не знает, как ей реагировать. Ведь какой-то своей частью она тоже его помнит и по-своему любит… Но насколько далеко эта часть? Ведь, раз Нил — Бэй! — здесь, рядом с ней… Значит ли это, что в воспоминаниях ее преследует не прошлая жизнь, а лишь забытая?       Теперь у нее есть человек, который может ответить на этот вопрос.       — Послушай, Нил… Бэй… — она снова облизывает губы, неловко кладя руки на плечи мужчины и гадая, надо ли обнять его в ответ или мягко отстранить от себя. — Я действительно помню… Но не все… Не до конца…       — Это не важно, — вдруг говорит Нил, слегка отстраняясь, чтобы посмотреть Эмме в глаза. — Главное, что ты помнишь меня, Одетта.       Она снова улыбается, и он тоже. И вдруг девушке становится страшно. Что если он не знает о замке? Что если он не знает о Киллиане?..       Эмма понимает, что ее улыбка стала натянутой, но не успевает даже отвести взгляд — Нил замечает в ее глазах испуг.       — Что такое? — сразу же спрашивает он, делая шаг назад.       — Нил…       — Бэй, — исправляет мужчина, пристально вглядываясь в лицо Эммы. — Называй меня Бэем, это ведь мое настоящее имя.       Неловкость Эммы моментально испаряется, а ее желание узнать о том, что известно другу о Киллиане, сменяется жаждой истины.       — В каком смысле настоящее? — Нил хмурится, а Эмма распаляется еще сильнее. — То есть, все это не прошлая жизнь? А что тогда? Я ведь с детства живу здесь, в этом мире, а воспоминания… В них я изначально, с рождения в темнице!       Ее слова больно ранят друга — он морщится и сутулится, как будто Эмма его ударила и продолжает бить. Но она не испытывает чувства вины. Потому что и Нил не должен бы его испытывать.       — Одетта… — справившись с собой, произносит Нил слегка изменившимся голосом. — Что последнее ты помнишь?       — Что?..       — Что последнее ты помнишь? — с еще большим напором спрашивает мужчина.       Эмма хочет сказать «свой побег», но снова понимает, что не сумеет соврать ему. Но как сказать правду? Как сказать, что она встретила другого мужчину, которого… Нет, она не может быть в этом уверена.       И все же, как описать свое последнее воспоминание?..       …Они стояли на самом солнечном балконе и смотрели в вечный закат. За месяцы пребывания в замке девушка привыкла к постоянному яркому свету, ее глаза приспособились к ослепляющему солнцу. Но она успела соскучиться по розовым зорям, которые любила встречать во время своего путешествия. Ее сердце изнывало и болело, так жаждало увидеть следующие мгновения этого застывшего во времени заката — когда диск солнца только-только скрывается за горизонтом, но его лучи продолжают освещать облака… А потом синий цвет неба все увереннее вытесняет золотой.       Она соскучилась по тому, как ночной мир освещают одни лишь звезды, и по тому, как прекрасны едва распустившиеся цветы в нежной лиловой росе.       И пусть она познакомилась с этими моментами лишь после побега. Она успела полюбить их.       — Вы в порядке? — спросил мягкий баритон, возвращая ее в место, где не бывает ночей и рос.       Киллиан ни разу с тех пор, как показал ей зеркало, не назвал девушку по имени. Он понимал ее, понимал слишком хорошо, читал, как открытую книгу. Он понимал, что теперь она сама не знает, как ее зовут.       И каждый день он задавал один и тот же вопрос: в порядке ли она.       Это был уже четвертый раз.       — Да, — четвертый ответ. — Буду.       Он молчал. Его напряжение ощущалось до того явственно, что девушка вздрогнула; кожа на плече покрылась мурашками.       — Я хочу сделать вам один подарок, — неожиданно сказал Киллиан, некоторое время перед этим поколебавшись. — Но скажите прежде, как мне все же вас называть?       Она хотела тут же выдохнуть «никак», но вовремя остановилась. Пусть она не хочет больше называть себя Одеттой, как в напоминание о годах плена, и пусть не готова пока быть Эммой в память о родителях, у нее есть другое имя. Данное человеком, от которого она видела больше добра и тепла, чем от кого-либо еще.       — Свон. Зови меня Свон, — и она улыбнулась, немного неуверенно, хотя сама до конца не поняла, что именно хотела выразить этой улыбкой. Доверие? Дружбу? Благодарность?       Или?..       Киллиан замер. Девушка только теперь поняла, что сказала ему «ты». В первый и последний раз такое происходило возле зеркала.       Исправиться она не успела: прохладный ветерок дотронулся до ее волос и легонько, словно перышко, смахнул прядь с плеча.       — Как пожелает твое сердце, — тихо сказал Крюк.       Сердце девушки заколотилось, к щекам прилил румянец, и она не могла перестать улыбаться.       Она смотрела прямо перед собой, но почему-то была уверена, что глядит в глаза своего друга. А еще — что он улыбается сейчас точно так же.       Мягкий серебристый смех заставил ее смущенно потупить взор.       — Идем, покажу твой подарок…       Ведомая волшебным ветром, девушка шла по коридорам и лестницам замка. Это болезненно кололо в самое сердце, потому что очень напоминало тот день… Свон не хотела об этом думать.       Они пришли к непримечательной на первый взгляд двери из черного дерева. Замок щелкнул будто сам по себе, дверь отворилась. Свон помедлила, но, решившись, шагнула вперед.       — Закрой глаза, — игриво попросил Киллиан. Когда девушка скорчила в ответ рожицу, он, как бы в оправдание, добавил: — Это сюрприз!       Тогда Свон послушно прикрыла веки. На ее запястьях сомкнулись два прохладных невесомых кольца, и руки Киллиана потянули ее вперед. Всего мгновение девушка колебалась, но затем вспомнила и твердо сказала самой себе: она может и должна доверять Киллиану.       Не переставая улыбаться, девушка шагала вслед за невидимым другом. Ее шаги были очень громкими — каблуки стучали по камню, явно мрамору. Под веки не проникал яркий свет, однако и слишком темно не было. Свон поняла, что в этом крыле замка бывала очень редко.       — Можно открыть? — спросила она, не в силах побороть свое любопытство.       — Нет-нет, еще нет, — спокойно ответил Киллиан, хотя и в его голосе слышалось сдерживаемое нетерпение.       Вот он отпустил ее руки, попросив остаться на месте, и куда-то исчез.       Неожиданно раздался звук развевающейся ткани, и на лицо девушки полился более яркий, хотя и не слепящий свет. Свон подставила лицо лучам, с наслаждением вдыхая откуда ни возьмись появившийся лесной аромат.       — А сейчас уже можно? — с улыбкой и деланым спокойствием повторила она свой вопрос.       Киллиан с явным волнением, словно боялся ее реакции, но одновременно страстно хотел порадовать.       — Хорошо… Сейчас!       Слегка помедлив, Свон осторожно приоткрыла глаза…       И тут же их распахнула, громко ахнув.       Библиотека! Огромная библиотека, заполненная книгами!       Комната с очень высоким потолком в форме купола и несколько шкафов, что упираются в него и что от нижней до верхней полки плотно уставлены самыми разными книгами. Шкафы эти из чисто белого мрамора, как и стены, как и пол, и некоторые из них овиты темно-зеленым плющом. Все в стиле этого замка, все так же прекрасно и волшебно. А из высоких окон без стекла, едва завешанных тканью из золотисто-белого бархата, открывается вид на лес, до которого, кажется, всего один шаг пути…       — Не могу поверить! — воскликнула она, с восторгом оглядываясь, не зная, в какую сторону смотреть. — Я не видела столько книг за всю жизнь!..       Она вообще никогда не видела больше трех книг за раз, но в тот момент это было неважно.       — Ты… довольна? — В голосе Киллиана звучала радость, но очень осторожная. Он все еще не был уверен, что она счастлива.       — Еще бы! — В этом выдохе была заключена лишь ничтожная часть того, что чувствовала девушка, однако она понятия не имела, существуют ли слова, способные описать ее восторг и благодарность.       И, чтобы хоть как-то дать ему понять, сколько для нее значит этот подарок, Свон порывисто подалась вперед, вытягивая руки, словно собиралась обнять невидимого человека. Крюк тут же ответно потянулся к ней — об этом свидетельствовал порыв ветерка, — и прохладные невесомые пальцы переплелись с ее воздушной волной.       — Большое спасибо! — сказала Свон тихо, но со всеми чувствами, которые колотились в ее груди вместе с ударами сердца.       И вдруг ей показалось, что этот момент был чем-то большим простой благодарности…       — Одетта? — зовет Нил, вырывая девушку из водоворота мыслей и образов.       Она прикусывает губу, понимая, что воспоминания буквально разрывают ее мозг. Такого никогда раньше не было. Ведь за какие-то десять минут перед глазами развернулись несколько дней. Причем так ярко и четко… И не просто дней, а важных дней. Как будто в ее голове включили фильм, и никак не возможно поставить его на паузу или убавить звук.       — А ты что помнишь? — решается она подать голос. Ничуть не удивляется, когда перед тем, как произнести фразу, приходится несколько раз прокашляться.       К удивлению Эммы, Нил выглядит растерянным и не может сразу ответить. Карие глаза, которые только что фактически выпытывали из нее ответы, бегают по всей пещере.       — Я не могу… тебе сказать, — выдавливает, наконец, Нил. Едва заметив возмущение подруги, он кидается в оправдания: — Раз память еще не полностью вернулась, рассказывать тебе может быть опасно! Потому и спрашиваю: что последнее ты помнишь, Эмма?       Если он обратился к ней этим именем, значит все серьезно, причем в обеих жизнях, решает Эмма.       — Твоя мать помогла мне сбежать, — неуверенно говорит она, а видя спокойствие и молчаливую поддержку, продолжает чуть быстрее. — Ее ворон привел меня в замок. В особое место, где время не движется, а Темный маг не может меня найти. Хозяин этого замка приютил меня…       Мысли о Киллиане заставляют сердце бешено девушки колотиться, и ей приходится несколько раз моргнуть, чтобы прогнать наваждение — почти реальный звук его нежного и чуть хрипящего голоса.       — Помню несколько дней в замке… Ну, даже месяцев… И больше ничего.       Эмма вовремя останавливает себя от того, чтобы рассказать Нилу о видении в зеркале — своих родителях. И уж конечно она не собирается пускаться в рассказ о Киллиане, его подарках, его голосе… Об их чувствах.       «Каких чувствах, Свон?» — одергивает себя Эмма… Но ее сердце делает кульбит при одном воспоминании о прозвище, данном Крюком, которое стало уже таким привычным и правильным, и девушка понимает, что если их чувств и нет, то точно есть ее.       Нил молчит. И выглядит одновременно шокированным и успокоенным. Изумленно-разочарованный взгляд и грустная улыбка. Прежде чем Эмма успевает понять, о чем свидетельствует это необычное сочетание, друг очень мягко, но тихо спрашивает:       — Ты встретилась с Киллианом, верно?       И снова имя из прошлого, впервые произнесенное вслух, подгоняет к ее сознанию целую волну эмоций, выплескивающуюся со слезами. Эмма понятия не имеет, какое умозаключение сделает Нил из ее реакции, но ей уже все равно. Она просто плачет.       К ее удивлению, Нил подходит и обнимает ее, ничего не спрашивая, не говоря больше вообще ничего. Просто прижимает к себе, поддерживая, успокаивая, делясь своей уверенностью.       Никто и никогда не обнимал ее так. Ни в этой жизни, ни в той.       Но он остается тем самым единственным человеком, способным заставить ее почувствовать себя в безопасности. В этой жизни она и вовсе не смогла найти подобного человека, только он, снова он.       Во всяком случае, единственный из тех, кого она помнит.       — Откуда ты про него знаешь? — шепчет Эмма, справившись с подкатившим рыданием. — Что произошло?       — Моя мать знала его. Она мне рассказала, еще тогда. Сразу после твоего освобождения.       — Побега, ты хотел сказать, — машинально исправляет девушка и хмурится. Потом отстраняется и переспрашивает дрогнувшим от волнения голосом: — Твоя мать? Тетя Мила?       Нил кивает, непонимающе глядя на нее.       — Я видела ее. Здесь, — говорит Эмма, а сама пытается ухватиться за какую-то мысль, которая буквально не дает ей покоя… Что-то другое существует, связанное с Милой… Что-то важное… Что-то о Киллиане, что она определенно должна вспомнить…       — Знаю, — с легким разочарованием отвечает Нил. — Я в курсе, что она тоже попала сюда… Не спрашивай! — восклицает он, видя возникший в глазах Эммы вопрос. — Эх, как жаль, что мне нельзя тебе рассказать!..       — Погоди, — резко выдыхает Эмма. Ее глаза расширяются, она не может выдохнуть, потому что в голове все переворачивается.       Воспоминания на этот раз, кажется, приходят еще быстрее. Короткой вспышкой, мигом озарения… И Эмма без остановки прокручивает слова Киллиана, сказанные так давно… и будто только что.       — Бэй, я вспомнила, — говорит она, даже не замечая, что назвала друга тем именем. — Я вспомнила, как твоя мать познакомилась с Киллианом и почему отправила меня к нему! Он рассказывал…       — Свон, — позвал Киллиан слегка дрогнувшим голосом.       Девушка оторвалась от книги. Она сидела прямо на полу в окружении нескольких приключенческих томиков и с трудом могла заставить себя что-то одно, не отвлекаясь на другое. А Киллиан находился поблизости, не мешая ей читать, но и не желая уходить.       — Да? — рассеянно откликнулась Свон, краешком сознания отмечая, что небо за окном уже чуть потемнело. Прошло много времени.       — Я подумал, — продолжал Киллиан, приближаясь и опускаясь рядом, — что раз я знаю о тебе уже достаточно много, справедливо, чтобы и ты услышала мою историю… Не очень отвлеку?       От изумления Свон не сразу смогла ответить, и ее промедление едва не было воспринято неправильно.       — Нет-нет! Конечно, я очень хочу услышать… твою историю.       Она сорвала лист с плюща, овивающего ближайший шкаф, и заложила как закладку между страниц, а затем подтянула колени к себе, шурша бледно-лиловой тканью, и положила на них голову. Глазами она зацепилась за одну из книг на полке — ярко-красную, с золотистым тиснением.       — Когда-то я был обычным человеком, таким как ты, — начал Киллиан. — Я служил в королевском флоте под командованием моего брата, Лиама Джонса. Я всегда любил море, оно было всей моей жизнью. В те времена мне казалось, что это свобода: корабль, морской воздух, океан вокруг — что еще нужно человеку?.. Но я ошибался. Ведь мы были не просто слугами короля — его рабами!.. — Поняв, что увлекся и пугает своими словами девушку, он осекся и продолжил говорить уже спокойнее. — Однажды нас отправили на далекий остров с очень важной миссией: найти некое растение, способное быстро излечивать раны. И мы его нашли. Вот только мор-шиповник оказался не лекарством, а смертельным ядом. Мой брат случайно поранил руку, и…       Голос его подвел. Свон выдохнула, не справившись с волнением. Она машинально протянула руку вперед, желая коснуться ладони Киллиана, успокоить, дать понять, что все в порядке… Но единственной возможностью утешить для нее были слова.       — Мне очень жаль, — почти беззвучно произнесла девушка, и Крюк продолжил рассказ.       — Я понял тогда, что наш король — лживый варвар! И я не хотел больше служить такому человеку. Я… Свон, я стал пиратом. Команда пошла за мной, за капитаном Джонсом. Корабль мы переименовали в «Веселый Роджер» и стали нападать на королевские судна — только королевские, конечно же… В одном из сражений я потерял левую руку и вместо нее стал носить крюк. И я был беспощаден ко всем слугам короля. Это была моя месть за брата. Но, Свон, я так сильно ошибался, когда думал, что больнее быть не может…       Девушка всхлипнула. Как же много в его жизни было горестей! Сколько боли! Как много ужасов он пережил — так за что его продолжают наказывать?! Она молчала, желая скорее узнать, что было дальше.       — Потом я встретил женщину. Это было в одном из трактиров, когда мы с командой заходили в порт… Я увидел ее — и в моей жизни как будто зажегся свет. До того момента я ничего не желал, ни к чему не стремился, просто был пиратом. Но она… Она была прекрасна. Не внешностью, нет, хотя впоследствии она стала для меня самой красивой на свете. В ее глазах была сила. От нее исходила какая-то потусторонняя энергия, невозможная; глядя на нее, хотелось бороться. И можешь себе представить, насколько сильным было мое изумление, когда чувства оказались ответными? Мы с ней поговорили всего раз, после чего стали часто встречаться в том трактире. Свон, кем я был? Всего лишь грязным пиратом! А она полюбила меня. Как? Что она увидела во мне?       Свон не могла сдержать грустной улыбки, слушая о его чувствах, но ее собственное сердце раскалывалось на две половинки. Одна часть души болела за то, что никто и никогда не говорил таких слов о ней и вряд ли скажет когда-нибудь… Может, Бэй мог бы…       Но другая половинка сердца разрывалась от осознания того, насколько наивными были робкие предположения, что рождались в ее голове бессонными ночами… Осознания, что она — всего лишь юная неопытная девочка, которая совершенно не знает жизни и не знает Истинной любви.       — Конечно же, счастье не могло бы достаться так просто. — Тон Киллиана резко изменился, и Свон насторожилась. — Оказалось, что у нее есть муж, которого она ненавидит и от которого мечтает уйти. И маленький сын. — Крюк тяжело вздохнул, а Свон просто расширила глаза и слушала с еще большим вниманием. — И вот… Мы с ней сбежали, вдвоем. Команда приняла ее с удовольствием — почему-то все видели в ней не только близкого по духу человека, а еще и лидера. Говорю же, рядом с ней хотелось бороться. И я боролся, Свон! Я боролся, не переставая, за наше будущее, за наше счастье! Мы планировали позже вернуться за ее сыном… А ее муж… Он был трусом, никем! Не способным даже подраться за свою жену — он ведь приходил, думал, что я ее украл, но он испугался сражаться и просто убежал!.. Но позже, пока мы несколько лет путешествовали, он… сильно изменился.       Киллиан замолчал, собираясь с духом, и Свон поняла, что сейчас будет самая страшная часть повествования.       — Он стал злым колдуном, очень могущественным к тому же. И пришел на мой корабль, чтобы вернуть свое. Свон, я ведь сражался, я пытался бороться!.. Но Темный маг слишком силен. Его магия… Она не сопоставима ни с чем, ее ничто не может победить. Он убил всю команду, потопил моего «Роджера»… А у Милы вырвал сердце, и она умерла у меня на руках…       — Что? — невольно сорвалось с губ девушки.       Киллиан не отвечал, и она поняла, что слишком не вовремя вставила свой вопрос.       — Ох, прости, пожалуйста…       — Нет, я понимаю, странно такое слышать, — грустно усмехнулся он. Девушка решила не говорить пока, что спрашивала совсем о другом. — Он с помощью магии вырвал у нее сердце, и она умерла, пока я…       — Прошу, не нужно, не рассказывай! — снова не сдержалась Свон, но она уже плакала и попросту боялась разрыдаться, так и не узнав то, что хотела. — Что было дальше?       — Дальше? Дальше Темный решил, что слишком мало наказал меня. И он наложил на меня проклятие. Отправил сюда, в этот замок, где время навсегда застыло, а меня самого к тому же сделал призраком. И я не могу ни покинуть это место… ни снова стать человеком. Иначе говоря, вообще не могу больше жить, он словно вычеркнул меня из сказки. — Киллиан снова горько усмехнулся. — Жестокая шутка… Ну, вот и вся моя история, Свон. Как видишь, хорошего в ней не много.       Он замолчал, и Свон поняла, что больше он ничего не будет говорить. Тогда, некоторое время подумав, она выпрямилась, прислоняясь спиной к холодному мрамору стены. А затем, по-прежнему не отводя глаз от какой-то книги, очень тихо спросила:       — Как звали этого Темного мага?       Киллиан словно задумался и не слышал ее вопроса, потому что переспросил. Девушка повторила, чувствуя нарастающее волнение. Возможно, стоило что-то ответить на его долгий рассказ, как-то утешить, но догадка билась в ее голове с такой силой, что Свон не могла терпеть.       — Румпельштильцхен, — с ненавистью произнес Киллиан.       Свон вздрогнула всем телом и поняла, что не может вдохнуть. Одними губами она произнесла про себя имена: Румпельштильцхен, Мила.       Нервно вцепившись пальцами в подол платья и изо всех сил стараясь не трястись, она четко спросила:       — Их сына звали Бэйлфаер?       Ей нужно было лишь одно: подтверждение. Потому что она уже поняла, что права.       Воздух резко стал очень холодным, и Свон не смогла сдержать дрожи, которая сразу же перешла с пальцев на все тело.       — Да… — в голосе Киллиана откуда ни возьмись появился металл, и от этого Свон затряслась еще сильнее. — Откуда ты знаешь?       Несчастная девушка поняла, что говорить не сможет, и потому подняла глаза в надежде, что Киллиан увидит в них зверский страх и угадает его причину.       Так и произошло.       — Боже… — прошептал он, касаясь плеча Свон будто в непонимании, что ему делать. — Это он, да? Он тебя похитил?       Свон часто закивала, а потом поняла, что снова плачет. И тогда она ощутила нечто странное: ее тело как будто погрузилось в тепловатую воду… даже скорее, будто ее закутали во влажную ткань.       Объятия. Холодные, от которых она должна была бы задрожать сильнее, но которые заставили ее почувствовать тепло…       Совершенно неожиданно для обоих издалека раздается голос Лейси, громко зовущий подругу по имени. Эмма приходит в себя от оцепенения, в которое ее погрузило коротко воспоминание о рассказе Киллиана… и скорее даже об их объятии.       — Кто-то идет, — вдруг заторопился Нил. — Эмма, раз помнишь, хорошо.       — Он думал, что Мила мертва… — бормочет та, окончательно запутавшись в том, что она вспомнила, что рассказал Нил и о чем еще его нужно было расспросить…       Неожиданно Нил, уже вроде бы собравшийся уходить, выдает:       — Кстати, я ведь совсем забыл! Ты взяла с собой брелок, который я тебе подарил?       В первый миг Эмма не понимает, о чем он.       — Ах да, точно!.. Кажется, взяла… А что такое? Он важен?       — Да, и очень, — Нил кажется сильно взволнованным. — Дело в том, что он волшебный. Вещица из той жизни.       Эмма судорожно вдыхает.       — Ты так и не рассказал…       — Теперь уже нет времени. Слушай внимательно: ты выбрала правильный туннель; идите все время вперед, никуда не сворачивайте, а когда впереди станет виден просвет, брось этот брелок себе под ноги и больше на него не смотри. И не возвращайся за ним.       Девушка непонимающе качает головой, с большим трудом представляя себе, как это может ей помочь.       — Но зачем?       Ответ был настолько туманный, что дал лишь больше вопросов:       — Чтобы это место узнало присутствие кого-то, кому известна истина.       Все это довольно странно. Ведь ей истина так и не открылась, так почему это место вдруг должно «узнать» ее? И что вообще под этим подразумевается?       Голос Лейси звучит все ближе. Нил еще раз сжимает плечи подруги, смотрит ей в глаза, и кажется, что все эти воспоминания, их прошлое, настоящее и будущее — все это для него не важно. Теплота и любовь смешивается в его глазах с тоской.       — Мы с тобой больше не увидимся, прости… — говорит он с печалью и смирением.       Даже для Эммы все прочее на какие-то секунды меркнет. И всего на мгновение она вновь ощущает себя беспомощной пленницей Темного мага, для которой единственном источником света стал сын ее врага.       Бэйлфаер подается вперед и прижимается губами к ее лбу. Его губы сухие и горячие, как она и представляла.       — Я люблю тебя, Эмма, — шепчет он, и от этого отчаянного признания по телу девушки проходит волна, теплая, но горькая. — Всегда любил и всегда буду любить.       Она прикрывает глаза, на которые опять наворачиваются слезы, и почему-то упускает момент, когда прикосновение Бэя исчезает, оставляя покалывающие следы на плече, шее и лбу. Когда Эмма открывает глаза, его уже нет рядом.       Вообще нет. Словно все это ей только привиделось.       Но маленький брелок с желтыми перышками, откуда ни возьмись появившийся в сжатом кулаке, реален…       Эмме хочется заплакать оттого, что она больше не увидит Бэя — именно Бэя, а не Нила, ведь только Бэем она его знала. Почему-то девушка всей душой, заболевшей с новой силой, верит: они действительно уже не встретятся.       Но еще больше она хочет плакать потому, что чувствует вину: Бэй любит ее и любил всегда, а она никогда не могла ответить ему тем же и теперь никогда не сможет. Ведь ее сердце было создано для другого и уже отдано ему.