Замок из воспоминаний

      Эмме удается убедить Лейси в том, что она ушла далеко совершенно случайно, а также в том, что дальше определенно есть выход. И спустя несколько часов вся компания уже движется по туннелю; с каждым шагом друзья становятся все отчаяннее и мрачнее, Джефферсон и вовсе выглядит полумертвым: бледный, осунувшийся, с темными пятнами под глазами. Неужели боится замкнутого пространства? Или просто переживает за своих товарищей, ответственность за которых лежит на нем, как и за неудачу в их экспедиции?       Действительно, ведь совершенно неожиданно и слишком резко, чтобы успеть это осознать, цель найти таинственную библиотеку сменилась серьезной необходимостью спасти свои жизни.       Ногу Скарлетта перевязали и зафиксировали, как только было возможно в данной ситуации, и за это надо отдать должное Лейси, предусмотрительно собравшей в свою аптечку лекарства и средства не только первой необходимости, но и второй, и третьей… Теперь Уилл может относительно спокойно передвигаться, пусть с помощью Джефферсона и таблеток успокоительного.       Что до Эммы — она просто изо всех сил цепляется за надежду, которую ей подарила встреча с Нилом. Почему-то девушка совершенно не ощущает себя в ловушке. Мало того — до появления хмурого Джефферсона и сильно встревоженной Лейси Эмма даже не помнила, что в этих пещерах они оказались не по своей воле и не могут самостоятельно выбраться.       Да, она чувствует себя неловко, что не разделяет страха товарищей. Да, она не способна объяснить, почему уверена в том, что выход в конце туннеля существует. Что еще хуже, Эмма с каждым шагом все отчетливее ощущает странную печаль, боль в сердце, становящуюся, чем дальше, тем все сильнее.       Но у нее есть гораздо более серьезные причины для беспокойства.

***

      Вечером (о наступлении вечера можно было судить только по часам на полуразряженном мобильнике Джефферсона) друзья устраиваются на привал. Еды у них немного, но пока хватает, чтобы не болели желудки. Наскоро подкрепившись, они устраиваются на собственных куртках; подушками служат рюкзаки.       Спать, однако, ложатся немногие. А точнее — только Уилл, измученный за целый день своей болью и постоянным напряжением. Лейси и Джефферсон вполголоса пускаются в пространственные рассуждения о том, как такая система туннелей могла образоваться прямо в горе и почему никто о ней предупредил.       Эмма, сказав, что ей нужно отойти, прячется за одним из ложных поворотов, которым, по сути, является углубление в стене, и погружается в мысли. А точнее — в воспоминания.       Она слишком устала теряться в догадках. Она хочет, наконец, узнать, что произошло и как она покинула замок Киллиана.       Сначала, как ни странно, ей не удается проникнуть в глубину своего сознания. Будто что-то мешает. Эмма плавно съезжает вдоль стены, на которую опиралась, и садится на каменный пол. Это сильно напоминает ей тот день в библиотеке, когда Киллиан рассказал о своем прошлом, а она скрыла от него тот факт, что Мила жива.       Острое чувство прошлой вины, или похожая поза, или пальцы, которые бесконечно теребят край кофты, погружая в медитацию, — что-то из этого определенно действует, потому что воспоминания приходят, подобно сну…

***

      …Свон находилась в своей комнате и собиралась ложиться спать. Однако ее совершенно не клонило в сон, и потому девушка стояла в ночной рубашке у открытого окна и смотрела на горы. Из ее спальни было видно лишь несколько лучей и маленький кусочек закатного диска, потому свет никогда не мешал ей, да и плотные фиолетовые шторы — единственный во всем замке предмет этого оттенка — все равно не пропускали бы назойливую солнечную паутинку.       Мысли девушки были далеко от замка. Метались от истории Киллиана к воспоминаниям о заключении в темнице. Свон не могла решиться рассказать другу о том, что его возлюбленная жива и в порядке, и потому сердце словно сжимали тиски. Тревога и чувство вины не оставляли ее, не давали спать, лишили спокойствия. А Свон уже так давно не чувствовала ничего, кроме умиротворения — или печали. Так отвыкла от страха…       Вдруг она услышала позади себя шорох и вздрогнула. Резко обернулась, отчего золотые локоны, собранные до этого в небрежный пучок, рассыпались по спине и плечам.       Но в спальне никого не было. Только отворилась сама собой смежная дверца — ведущая в гардероб. И это могло означать лишь одно: новый подарок от Киллиана.       Свон заинтересовало не то, какое платье ее ждет на этот раз, а то, что Крюк дарит его так поздно вечером… Ведь небо уже потемнело, и хотя продолжает светить вечное закатное солнце, на небосклоне уже зажглись золотистые огоньки звезд — видимо, Темная магия не настолько сильна, чтобы окончательно остановить природу, пусть даже в одном месте.       Девушка неспешно приблизилась к двери в гардероб, почему-то улыбаясь; ее щеки горели. Свон стыдилась собственной реакции на подарок, которого еще даже не видела, и оттого краснела только сильнее.       Когда она, наконец, оказалась в гардеробе, то ахнула: посреди комнаты, на том самом месте, где всегда и обнаруживала подарки Крюка, она увидела шикарное платье ярко-алого цвета. Простой верх — неглубокое декольте и длинные рукава, обтягивающие руки — резко контрастировал с пышной юбкой из явно дорогих тканей. Платье было украшено драгоценными камнями того же оттенка.       Свон подошла ближе и потрогала ткань, едва ее касаясь; происходящее уже начинало казаться волшебным сном. Вдруг девушка заметила рядом диадему из все тех же красных камней и именно в тот миг поняла: подарок — вовсе не платье; Киллиан подарил ей один вечер из жизни настоящей принцессы.       В другой раз это вызвало бы слезы и обиду… Но не тогда. Свон, радостно улыбаясь, поспешила облачиться в шикарный наряд, достойный только принцессы.       Руки мелко дрожали, когда она, стоя перед зеркалом, надевала себе на голову изумительной красоты диадему. Возможно, в первый раз это должна была сделать ее мать?.. Образ лежащей на кровати, умирающей женщины сразу омрачил настроение Свон, и та решила не думать о родителях. Не тогда, когда все вокруг настолько волшебно.       Девушка, одетая в безупречное красное платье, выскользнула из своих покоев и сразу смутилась: куда ей нужно идти? Киллиана не было рядом, и Свон даже испугалась — вдруг платье на самом деле было всего лишь платьем?       И тут она услышала тонкие звуки музыки, доносящиеся откуда-то издалека. Мелодичные перезвоны, которые сливались в невероятно красивую мелодию, трогающую до глубины души. Невольно Свон сделала несколько шагов в том направлении, откуда доносились звуки, а когда поняла, что именно там ее ждут, пошла быстрее.       Громче всего музыка звучала за двустворчатыми дверями, где, как знала девушка, располагался бальный зал. Зал, уже давно пустующий. Она была там всего раз: несколько пыльных подсвечников, инкрустированный пол, покрытый золотой листвой… Что же там стало теперь?       Свон помедлила, прежде чем коснуться ручки двери.       Но ей не пришлось приложить каких-либо усилий, чтобы войти. Двери открылись сами собой, и прекрасная музыка зазвучала еще громче. А Свон, сделав осторожный шаг вперед, потеряла дар речи.       Зал совершенно преобразился. Каждая поверхность, начиная с пола и заканчивая подсвечниками, была начищена до блеска. Не осталось и следа давным-давно опавшей листвы, зато по стенам тянулись ветвистые темно-зеленые стебли… не плюща. Роз. Точно такого же оттенка, как и платье Свон.       Неизвестно, откуда доносилась музыка. Она словно витала в воздухе, подобно тонкому аромату цветов; рождалась прямо из солнечного света.       Свет, кстати, хотя и проникал в зал, назойливым не был. Потому что арка, ведущая на балкон, находящийся аккурат с западной стороны, была завешана плотной тканью карамельного оттенка.       Несколько свечей таинственно мерцали, создавая по-особому праздничную атмосферу; огоньки подсвечивали алые бутоны, отчего цветы выглядели магическими. Несколько звездочек, которые были видны сквозь открытое окно с восточной стороны, казались отражением свечей.       Свон не могла налюбоваться этой сказочной красотой. Происходящее все больше казалось ей сном, ведь она никогда не думала, что замок может стать еще красивее и еще таинственнее.       — Свон… — тихо и мягко, с каким-то трепетом позвал ее серебристый голос.       Девушка, все еще завороженная, повернулась. Разумеется, она ничего не увидела, но за несколько месяцев пребывания в замке уже научилась чувствовать Киллиана так, как если бы он был чуточку более реален.       — Киллиан… — прошептала она в ответ, благодарно улыбаясь. — Это восхитительно!..       Ее правую ладонь обвило прохладное, ставшее уже привычным, прикосновение призрака.       — Свон, ты выглядишь… — начал Киллиан, но не сумел закончить, только лишь выдохнув; мелодия в этот момент дрогнула.       — Я знаю, — улыбнулась девушка чуть игриво.       Музыка зазвучала громче, плавно переливаясь в другую мелодию. Танцевальную, поняла Свон за мгновение до того, как Киллиан медленно произнес:       — Ты окажешь мне честь?       Она испуганно моргнула, осознав, что ведь совершенно не умеет танцевать!       — Я… Я никогда раньше не…       Однако рука призрака уже тянула ее за собой, и Свон просто не могла заставить себя сопротивляться.       — Это же вальс. Тут все просто, Свон, — говорил Киллиан более расслабленно, как обычно, и явно улыбаясь. — Главное — хороший партнер.       Было ясно, что он — именно такой, и потому девушка опустила глаза, чувствуя, как краснеет, и затрепетала, когда он легко коснулся ее талии. И вдруг она поняла, что ее правая ладонь лежит вовсе не в руке…       — Говоришь, у тебя вместо руки крюк? — Она, заинтересовавшись, попыталась провести пальцем по металлическому изгибу, однако смогла нащупать лишь прохладу, как и всегда.       — Да… — чуть неловко ответил Киллиан.       Свон не стала больше ничего спрашивать, а Киллиан ничего не говорил: они начали танцевать.       И девушка поразилась, насколько это оказалось просто! Она легко шагала, ведомая своим незримым партнером, плавно вытягивала руку, когда чувствовала, что это нужно, делала элегантные обороты, склонялась и выпрямлялась, снова шагала… И хотя ее руки не могли бы вопросительно сжать плечо мужчины, не могла бы она, покачнувшись, удержать равновесие, сильнее перехватив его крюк — это было ненужно. Потому что она чувствовала каждое движение Киллиана, понимала каждый его вдох. Она просто доверяла ему.       — Должен сказать, Свон, — мягко прошептал Киллиан ей в самое ухо, когда танец подходил к концу, — ты прирожденная принцесса.       И девушка снова улыбнулась и опустила глаза, скрывая свое довольство.       Они не замечали, как сменяют друг друга мелодии. Они танцевали и танцевали, бесконечно долго, не замечая, что догорают последние свечи, что музыка становится все тише.       В какой-то момент Свон поняла, что они, сами того не желая, остановились и стоят посреди зала. Его руки обвивают ее талию, а она едва касается его плеч. Они стоят, уже не двигаясь, в полной тишине и полумраке, который теперь освещают лишь несколько упорных огоньков и назойливых лучей солнца, все-таки сумевших проникнуть за слабую завесу.       Свон чувствует, что хочет лишь одного: простоять вот так всю свою жизнь. Ее сердце колотится слишком быстро, а глаза прикрыты: за время танца она совершенно забыла, что ее партнер — призрак, и теперь она старается как можно дольше сохранить это наваждение. По правде, уже давно она представляла, что танцует с тем мужчиной из зеркала…       А говоря без утайки, Свон верила в глубине колотящегося сердца, что так оно и было.       — Свон… — позвал Киллиан очень тихо и как-то по-особенному. Слова раздавались близко, слишком близко, прямо рядом с ее лицом, и девушка боялась шелохнуться. — Я уже давно хотел сказать кое-что…       Одна часть Свон таяла в этих прохладных руках и желала узнать, что же он скажет. Желала услышать эти слова, впитать их в себя, узнать, какого это, когда они звучат.       Но другая именно в этот момент будто очнулась от волшебного сна. И именно она подтолкнула девушку к разуму, напомнила о том, что прямо сейчас может произойти такая ошибка, за которую будет не расплатиться вовеки.       — Постой, — шепнула Свон, мягко и очень медленно отстраняясь, делая космически маленький шажок назад. — Сначала я.       Она чувствовала, что Киллиан одновременно заинтересован, встревожен и слегка разочарован. Та первая часть Свон вопила, чтобы она замолчала и дала ему продолжить, но вторая становилась все увереннее.       — Что-то не так? — с плохо скрываемым расстройством спросил Киллиан. Он явно улыбался, но слишком грустно. И от этого Свон хотела заплакать и просто обнять его, как он тогда обнял ее…       Но нельзя.       — Я должна рассказать одну важную вещь. — Набравшись смелости, она подняла взгляд. Пусть она его не видела, но почему-то была уверена, что смотрит точно в его глаза. Голубые. Конечно же, они должны быть голубые. Ведь он моряк. — Я скрыла от тебя кое-что очень важное.       — Говори, Свон, не мучай меня, — с нарастающей тревогой просил Киллиан. А когда девушка замолчала, прикусив губу, он схватил ее за руку и стал почти умолять: — Скажи, что такое? Что произошло?       — Ничего, то есть… Киллиан, когда я была в замке Темного, я ее видела, — на одном дыхании выпалила Свон, немного успокаиваясь. Теперь уже все, она сказала. Уже все сделано.       Однако Киллиан решил мучить ее до конца.       — Кого видела, Свон? О ком ты говоришь?       Свон поджала губы, после чего сказала с непонятным спокойствием:       — Милу. Она жива.       Воздух не просто похолодел — на мгновение он будто промерз насквозь. Те жалкие свечи, что еще горели из последних сил, резко потухли. Свон задрожала, и не только от холода.       Киллиан ничего не говорил. И это был первый раз за долгое время, когда девушка не могла определить, какое у него настроение, не могла понять, о чем он думает.       — Она воспитывала Бэя… И меня тоже, — не совсем уверенно прибавила Свон, чувствуя, что ей становится страшно. — Она стала мне, как мать… Киллиан, прошу, прости меня, что не сказала сразу! Но я испугалась, не знаю, чего именно…       — Свон…       — Я просто… Не знаю, придумала себе что-то, но это была ошибка!       — Свон!       — Прости, я правда очень хотела бы исправить это…       — Свон, прекрати, все в порядке! — Теперь только девушка услышала его слова, и целая минута потребовалась ей, чтобы почувствовать на своих плечах его руку и крюк. — Я хотел тебе сказать именно это. Что Мила… Я больше не испытываю к ней тех же чувств.       Свон изумленно распахивает глаза, не веря, что на самом деле слышала это.       — Да, я… Я безумно рад, что она жива, но это не та радость, которая могла бы возникнуть. Потому что у меня теперь есть ты, Свон.       — Я? — беззвучно повторяет девушка.       — Да… Я никогда не думал, что смогу забыть мою первую любовь, что кто-то способен заменить ее. Пока не встретил тебя. — Он говорит негромко, но с невероятной силой и целой бурей чувств в простых словах, и Свон не может даже вдохнуть, потому что продолжает сомневаться, что все это не сон. — Наверное, какая-то моя часть всегда будет любить ее. Но это не идет ни в какое сравнение с тем, что я испытываю к тебе. Свон… Ты знаешь, я тоже не рассказал тебе кое-что важное. О проклятии. Я сказал, что снять его невозможно. Так вот, я соврал.       Свон судорожно выдыхает, переполняемая эмоциями. Только что она не могла справиться с волнением, слушая эту невероятную песню, которая лилась из уст Киллиана, а теперь на нее накатила целая волна радости.       Неужели у них все может быть хорошо?..       — Как? — с нетерпением подбодрила она, облизнув пересохшие губы.       — Темный безусловно умеет шутить, — более хмуро продолжал Киллиан. — Потому что средство все то же, что и от любого другого проклятия… Поцелуй Истинной Любви. Вот только как можно поцеловать призрака?.. Да и как в принципе его можно полюбить?       В последних словах Киллиана скользил явный вопрос. И Свон хотела тут же броситься в ответные признания, а затем дотронуться пальцами его незримого лица, найти губы — мягкие, конечно же, они мягкие и теплые, — и нежно коснуться их собственными губами… В какую-то секунду она даже собралась это сделать, ни капли не стыдясь собственных мыслей и намерений.       И тут она вдруг поняла.       Будто сложилась в голове картинка, разорванная на кусочки. Вырванная из книги иллюстрация, которую она мысленно склеила, вновь сделав единым рисунком, который так четко обрисовывал сцену из книги…       Совпадений не существует. Этот урок она выучила давно. И вот пришло время им воспользоваться. Открыть самый реальный, а потому самый болезненный его аспект.       Темный изначально не убил Милу, но вырвал ее сердце. Позже не убил ее, Свон, зачем-то удерживая у себя. Только для того, чтобы выдать за своего сына? Но зачем? Неужели лишь потому, что она принцесса? Хотел сделать Бэйлфаера правителем королевства ее родителей? Но ведь могущественному магу открыто множество иных путей, зачем захватывать чужие земли обыкновенным браком?..       Ее побег был подстроен. Тетушка Мила все делала не по своей воле — ведь ее сердце в руках Темного. И этот загадочный ворон — наверняка слуга Румпельштильцхена. Темный хотел, чтобы Свон пришла в этот замок, чтобы она влюбилась в Киллиана и сняла проклятие поцелуем. И тогда Киллиан, разумеется, попытается мстить за то, что Темный с ним сделал, за все эти годы в облике призрака. Уже ничто не будет его держать в замке. Он уйдет, а Свон останется, но Киллиана убьют — вот, чего Румпельштильцхен добивался. У замка появится другой хозяин — Свон… Вот она, цель Темного мага: не просто уничтожить всех ненавистных людей разом, а заставить их уничтожить друг друга самим.       Свон поняла, что невольно произнесла все это вслух, задумчиво глядя в пространство. Она чувствовала, как воздух то холодеет, то теплеет, становится то острым, то мягким… К концу ее слов Киллиан уже не держал девушку за плечи, а просто стоял рядом, наверняка пристально глядя в ее лицо.       — Ты все еще не доверяешь мне? — напрямую спросил он.       Девушка не сумела набраться сил, чтобы сказать «да». Но так и было. Она не могла поверить, что Киллиан на самом деле чувствует то, что описывал. По одной простой причине: как ее возможно полюбить?..       — Свон, — произнес Киллиан тихо и с плохо скрытым волнением. — Свон, я никогда бы тебя не оставил. Я могу поклясться в этом…       — Это ты сейчас так думаешь, — выпалила Свон, поднимая взгляд и сжимая руки в кулаки. — Потому что ты призрак. Ты наверняка по-другому все воспринимаешь и чувствуешь. Когда ты станешь человеком, все изменится, Киллиан! А даже если и нет… Чего ты хочешь от меня? Даже не так — каким ты видишь наше будущее? Уходить отсюда мне все еще нельзя, Темный сразу увидит и убьет. Так значит, мы навсегда останемся здесь, в этом замке? Прости, но такого я не смогу вынести… Я просто не выдержу!..       Девушка замолчала, потому что слезы мешали ей говорить дальше. Киллиан ничего не говорил в ответ. И Свон могла его понять — она была права, и ему было нечего ответить.       Внезапно он сказал неожиданную вещь:       — Ты вольна сама выбирать, чего хочешь. Я тебя не держу. Но, Эмма, я буду бесконечно счастлив, если ты останешься.       Девушка выдохнула и замотала головой, отступая назад. Слезы катились по щекам, в груди все разрывалось. Девушка нащупала рукой дверь и перед тем, как выскочить в коридор и убежать в свою спальню, громко крикнула:       — Не называй меня Эммой!

***

      Собственный выкрик раздается в ушах Эммы громким эхом, и девушка вздрагивает всем телом. Она чувствует страшную боль и тяжесть в горле, жжение в глазах, как будто сама только что плакала, однако ресницы ее совершенно сухие. Что еще хуже — сильной болью разрывается ее грудь. Никогда раньше Эмме не было настолько больно. Даже когда ее обижали в детском доме, даже когда не хотели принимать в несколько школ, даже когда ей сообщили, что ее родители якобы мертвы… Никогда.       От боли, стиснувшей грудь, девушка не может толком вдохнуть. Так тяжело. Так больно…       Собрав все силы, Эмма поднимается на ноги. Сколько времени прошло? Кажется, что целая вечность… Настолько яркий образ, настолько сильные эмоции… Словно только что она кружилась в вальсе с призрачным другом, одетая в алое платье. Словно только что она говорила ужасные вещи, на самом деле думая об одном: она должна оставить Киллиана, чтобы он никогда не покидал замка, ведь за пределами этого места Темный маг его убьет. Пусть лучше он остается призраком, но он будет жив.       На негнущихся ногах девушка возвращается к месту их временной стоянки. Уилл вовсю храпит, Джефферсон похож на человека в коме — тоже спит, но стал как будто еще бледнее, — а Лейси выглядит очень задумчивой.       Эмма старается нацепить на лицо слабую сонную улыбку, опускается на собственную куртку, уже кладет голову на рюкзак, как вдруг раздается тихий и неожиданный вопрос:       — Что за книгу ты носишь с собой, Эмма? — Лейси не смотрит на нее, карие глаза по-прежнему сверлят потолок пещеры.       Эмма невольно сглатывает, растерявшись.       — Какую?..       — Ты знаешь. — Лейси на мгновение улыбается уголком губ. — Я не любопытствую и уж конечно не буду ее забирать. Хотя экземпляр такой редкий, что надо бы. Но мне кажется, что это нечто важное. Что?       Конечно, надо бы соврать или просто промолчать. Однако Эмма говорит, чувствуя усиливающуюся боль в груди:       — Это секрет. Связанный с моим прошлым. Я сама не разобралась толком, так что не могу ничего тебе сказать, прости.       Она ждет, что Лейси задаст еще один вопрос, однако девушка лишь шепчет:       — Спокойной ночи.       Некоторое время Эмма прислушивается к ее дыханию, становящемуся все более тихим и медленным. Вскоре она понимает, что подруга уснула. Неудивительно — такие испытания выпали на долю неудачливых исследователей!       Но сама Эмма никак не может уснуть. Она ворочается на своем месте бесконечно — то локтю больно, то коленкам холодно, то голове твердо… Пока, наконец, не понимает, что дело вовсе не в неудобной позе.       Ее душа продолжает болеть.       Повинуясь непонятному порыву, Эмма осторожно, стараясь не слишком шуметь, достает из рюкзака книгу в красной обложке. Она уверена: воспоминание прервалось слишком рано, что-то важное произошло, чего она не сумела «увидеть», просто не успела. И чутье подсказывает: в книге этот момент уже записан.       Достав фонарик — слабого света, что проникал сквозь щели в потолке, не хватало для чтения, — Эмма очень тихо встает и возвращается на то место, где погружалась в прекрасные, но такие тяжелые воспоминания.       Она снова устраивается прямо на полу: усаживается над раскрытой книгой по-турецки, включает фонарик и принимается листать страницы дрожащими пальцами. Витиеватым почерком исписано уже больше половины книги. Эмма вздрагивает. Неужели история подходит к концу? И неужели она так и не получит ответы?       Глаза бегают по строкам, узнавая слишком знакомые фразы, слишком точные описания. Редко попадаются иллюстрации, при одном лишь взгляде на которые Эмма закусывает губы, ощущая усиливающуюся боль в сердце. Вот она — абсолютно точно, это она! — стоит, одетая в светло-желтое платье, в балконном проеме, слабо держась руками за две колонны и готовясь прыгнуть вниз, в пропасть… На рисунке не видно, что внизу бурлит река.       А вот она стоит в темной комнате напротив зеркала — между прочим, того самого, что видела в пещере! На переднем плане хорошо видна ее рука, которую обвивает рука призрака, нарисованная тонкими белыми линиями. А в отражении… В отражении вовсе не ее родители, а тот самый мужчина. Эмма невольно улыбается. Выходит, это правда был Крюк? Странно, что на иллюстрации обе руки у него на месте.       И вдруг — яркая картинка, которая заставляет Эмму всхлипнуть. Прекрасная девушка в алом бальном платье и с рубиновой диадемой в волосах, которую кружит в вальсе видимый лишь ей одной кавалер. Он нарисован очень бледными красками, его силуэт размыт. Интересно, это сделано лишь для красоты, или автор иллюстрации на самом деле думал, что Свон могла видеть Киллиана?..       Встряхнувшись, Эмма жадно впивается глазами в текст. Довольно быстро находит собственную фразу, брошенную сгоряча: «Не называй меня Эммой!». И видит, что после этих слов текста очень мало — всего несколько абзацев. Она скорее начинает читать:       «Следующим утром Свон переоделась в самое удобное платье, которое только смогла найти в своем гардеробе — из плотной ткани цвета темного шоколада. Она собрала волосы в высокий хвост, чтобы не мешали, взяла наиболее вместительную сумку, в которую сложила только самое необходимое: запас еды, взятой со стола во время одинокого завтрака, да несколько предметов одежды. Больше ей ничего не было нужно.       Девушка решила немного прогуляться по замку в последний раз — конечно, ей было грустно покидать это волшебное место, в котором ей было так тепло, спокойно и радостно, как нигде. Труднее всего оказалось стоять на балконе, с которого открывался вид на остальную часть замка, на горы и холмы, на прекрасный закат. Этот балкон Свон давно уже мысленно окрестила жемчужиной замка…       Она смотрела вдаль. Руки покоились на холодном мраморе широкого подоконника. По стене ползли плетистые кусты очаровывающей красоты роз, их тонкий аромат призывал раствориться в опьяняющем великолепии здешнего пейзажа. В такие минуты, оглядывая нескончаемые природные богатства этого изумительного края, где правит один лишь ветер, она чувствовала себя королевой. Его королевой. Соглашаясь, ветер любовно трепал её распущенные волосы — золотистые локоны — и венчал голову незримой короной, сотканной из дыхания этого мира.       Но нет, ей уже никогда не стать королевой, потому что какая из нее принцесса? И никогда она не сможет стать невестой ветра…       Свон уже собиралась уйти, когда ее взгляд упал на нежные бутоны роз. Такие свежие, словно только что распустились… Но нет, они цветут уже вечность и будут цвести еще столько же. Не замечая того, девушка приблизилась к ним, а потом легонько коснулась губами шелковых лепестков. Прощай, замок. Прощай, мой маленький мир.       Прощай, Киллиан. Я никогда тебя не забуду.       …С той самой минуты, как она вошла в замок, девушка не покидала его. Впервые с той самой минуты она коснулась высоких дверей и впервые спускалась по длинной мраморной лестнице. Кажется, прошла вечность с тех пор, как она здесь поднималась… Но теперь же она не слышала бурлящую внизу воду, не думала о том, что может упасть. Не смотрела вперед, но и не оглядывалась. Потому что ее разрывала боль.       Когда девушка ступила на землю и оказалась в тени высоких зеленых елей, она уже не могла свободно дышать. В груди будто все превратилось в большой камень, тяжелый и раскаленный добела. Но она упорно продолжала идти, а когда заметила впереди ворона, побежала за ним, так ни разу и не обернувшись на замок, который оставила…»       На страницу капает слеза. И еще одна. Эмма всхлипывает и спешит вытереть слезы, по крупицам собирая последние силы, что у нее еще остаются.       Теперь понятно, откуда эта всепоглощающая, тянущая боль внутри. Все из-за них. Из-за воспоминаний. Она просто не успела увидеть все.       Эмма, как в трансе, закрывает книгу, выключает фонарик и возвращается к спящим товарищам. Но ее мысли улетают домой, в ее квартирку в Нью-Йорке (неужели это действительно ее дом?..), где в дальнем углу ящика письменного стола лежит сто раз скомканный тетрадный лист. Лист, исписанный ее эмоциями, которых Эмма тогда совершенно не понимала.       Теперь всему нашлось объяснение.       Мысли, воплощенные в сбивчивых фразах, были той самой болью. Правда, тогда это была еще не боль — лишь ее слабое эхо. Боль одиночества и вины. Теперь ясно: она винила себя за то, что бросила замок, что оставила его хозяина — ветер…       Почти непроизвольно Эмма нащупала на дне рюкзака брелок, подаренный Нилом, и крепко сжала в кулаке. Ей показалось, что стало немного легче… Девушка, не выпуская амулет из руки, плотнее завернулась в свою куртку и поджала ноги. К груди она изо всех сил прижала маленький ловец снов, умоляя бога, чтобы ей стало легче.       Постепенно слезы, тихо скатывающиеся к левому виску, стали уютными и помогли уснуть.       Сну не было суждено стать обычным.       Однако это не воспоминание, а кое-что совсем другое.       Как только Эмма погружается в сладостное забытье, перед ее глазами встает образ Нила. Вернее, Бэя. Именно таким, каким она помнит его, а не в джинсах и футболке этого мира.       Эмма не может понять, наблюдает ли она со стороны или от первого лица, однако глаза друга направлены прямо на нее.       — Одетта, — зовет он. Девушка не успевает ответить. — Я очень надеюсь, что ты видишь это, потому что я хочу рассказать кое-что важное. Мне жаль, что я не собрался с духом сделать это раньше… Дело в том, что я знаю всю правду о твоих родителях и о тебе. Я знаю, как и зачем ты оказалась в плену моего отца.       Эмма слушает, будто замерев. Впрочем, даже если бы она могла что-то сказать или сделать, у нее бы не получилось.       Кажется, это послание. Записанное еще в той жизни…       А Бэй, сглотнув, продолжает:       — Одетта, ты — принцесса. Твои родители — король и королева Зачарованного леса. И они вовсе не собирались с тобой расставаться… Понимаешь, это был разгар войны с ограми. Зачарованный лес терпел поражение: множество людей погибло, сотни деревень сожжены, города и замки повержены… Единственное, на что твои родители могли надеяться, — магия. Черная магия. И они отправились к Темному магу за помощью, выбора просто не осталось. Мой отец согласился помочь, но попросил кое-что взамен. А он мастер заключать сделки… — Бэй некоторое время медлит. — Король и королева должны были отдать то, о чем узнают, когда вернуться домой. Они как раз ждали известий с юга и потому согласились. Отец в тот же день остановил войну, уничтожив всех огров. А королева, сразу по возвращении, узнала, что беременна. И они все поняли. Их ребенок был ценой.       Эмма всхлипывает.       — Что они только не придумывали, чтобы избежать расплаты… Но сделку с самим Румпельштильцхеном отменить невозможно, — и Бэй с ненавистью сверкает глазами. Однако быстро усмиряет гнев, чтобы продолжить. — В итоге они решили отправить Белоснежку и Принца — так звали твоих родителей — в другой мир, мир без магии. Где королева родила бы, где они бы вырастили свою дочь. Но роды начались слишком рано, волшебный шкаф для перемещения не был готов. Он мог перенести только одного человека… И они попытались переместить туда тебя, вот только не успели — Темный появился в тот самый момент, когда Белоснежка впервые взяла тебя на руки, и сразу же забрал, отнял от материнской груди… Одетта, я все это рассказываю, потому что знаю: тебе будет нужно знать о своих корнях, знать, откуда ты и кто ты. Да, я ведь чуть не забыл! Родители назвали тебя Эммой. Помни об этом имени, всегда помни, как тебя на самом деле зовут.       Картинка меркнет, и Бэй, словно сам это видит, торопливо заканчивает:       — Времени уже нет… Мне пора перемещаться… Эмма, не сдавайся! Ты найдешь свое счастье, я верю в тебя!.. Ты спасешь…       И он исчезает.       …Эмма просыпается от того, что ее сильно трясут за плечо.       — Эмма, ну же, проснись! — громко шепчет чей-то голос.       Девушка чувствует, что ее голова лежит на чем-то мокром, а горло будто горит. Потом она вспоминает сон.       — Ты так сильно плакала, что с тобой? — снова шепчет Лейси, внимательно вглядываясь в лицо подруги; она сильно щурится, потому что темнота пещеры не позволяет толком видеть.       Эмма снимает очки и вытирает мокрое лицо. Горло все еще болит, да так, что она не может говорить. Но куда хуже становится, когда девушка садится. Внутри все горит, как будто ее сердце вырвали и стали давить, причем беспрестанно.       — Сон… — выдавливает девушка, прижимая руку с амулетом к рвущейся на части груди. — Всего лишь плохой сон…

***

      На следующий день все четверо идут в абсолютном молчании. Потому что каждый терзается сомнениями: продолжать идти дальше или возвращаться назад, пока не поздно.       Вернее, об этом думают трое. Эмма ведь отлично знает, что нужно идти вперед. Но думать о чем-либо она в принципе не может — боль продолжает усиливаться, и девушка старается хоть немного «приглушить» ее, отвлечься, расслабиться, представить себе любимый плед и кружку какао с корицей…       Их путь неожиданно прерывается, когда Уилл сдавленно хрипит:       — Умоляю, скажите, что я не один вижу свет в конце туннеля.       Джефферсон, Лейси и Эмма осознают, что именно он сказал, по очереди. По очереди замирают на месте; Эмма — последней. И потому именно ей лучше других видно, что своды пещеры вдалеке покрыты бликами солнечных лучей.       Некоторое время все стоят на месте.       А потом разом ускоряются, стремясь узнать, пришел ли долгожданный конец их странствию по туннелям, или это всего лишь обман зрения и жестокая шутка природы.       Эмма, памятуя указания Бэя, в какой-то момент бросает себе под ноги брелок. Никто из друзей этого не замечает — все, прищурившись, жадно смотрят вперед.       Когда они приближаются к выходу, Эмма оказывается последней. И потому она замирает позади всех, ослепленная ярким светом.       Но вот ее глаза привыкают к непривычной яркости… и девушка забывает, как дышать.       Впереди — изумительной красоты пейзаж. Резкий каменистый спуск ведет в лес. Густой, вечнозелёный лес, который резко обрывается, чтобы перейти в поле солнечной травы. Далеко впереди вырисовываются скалистые, заснеженные горы, а справа — насыщенно-зелёные, невысокие холмы. Внизу, у подножия холма, равнина перетекает в берег реки, над которой возвышается скала. А на вершине той скалы… старинный замок, стены которого овиты тёмно-зелёным плющом.       Эмма прикрывает глаза, подумав, что это очередное воспоминание. Несколько раз она вдыхает и выдыхает. Однако резкая боль в груди сменяется чем-то теплым и тягучим. Тянущим. Вперед. В замок.       — …который час?       Услышав эту фразу, девушка снова открывает глаза, мысленно радуясь, что стоит позади всех, и ее лицо никто не может видеть.       Она не слышала, о чем говорили друзья перед этим. Должно быть, поражались сказочной красотой обнаруженного места. Или, скорее, тем, что по какой-то причине о нем не знали.       — Второй час дня, — с растерянностью отвечает Джефферсон Лейси, после чего озвучивает вопрос, терзающий их троих: — Но почему солнце закатное?       Эмма чувствует на своих губах дрожащую улыбку и очень тихо, самой себе, говорит:       — Здесь всегда закат.