Я буду твоими глазами

Pov. Якова Наверняка, у вас есть моменты, которые вспоминать не хочется. Не хочется думать, что это все было с тобой. Весь ужас, вся боль – вся измучившая боль, окутываемая страданиями. Нет, хватит, я больше не вынесу этого. Сколько еще можно? Вокруг все умирают, нужно принимать и мириться. Я вскоре также покроюсь холодной безмолвной мглой, она заберет меня в свои дурманящие объятия, высосав все переливающиеся, но так давно остывшие соки из меня, оставит другим воспоминания. И подобное произошло с Вадимом. Он в лучшем месте, я надеюсь. Да черт знает, где его сейчас носит, но уверен, так лучше для всех. Все, прочь из моей головы этих дурных мыслей. Сейчас в моем сердце лишь осталась частичка доброго светлого ангела, чья трепетная забота по сей день со мной. Но так это все сложно забыть. Невыносимо забыть, хоть прошел год. Все так быстро. Время не щадит меня, ведь казалось, оно быстро испепеляется для счастливых, но счастлив ли я? Устал и измучен, вот есть я. За этот год столько всего. Столько невзгод, столько неудач, столько радости… куда я сую свои страдания, когда должен наслаждаться такими искрометными моментами? Ах, я ведь говорю о Доминике. Мой слепой мальчик стал счастливым, стал зрячим. И он ничуть ни изменился. Все тот же славный застенчивый Доминик, от взгляда которого хочется растаять в примитивную жалкую лужицу. Признался ли я ему? Ну… он ничего не говорил. Ничего. Ничего, твою мать! Я, блядь, в течении всего года в моменты, когда оказывался с ним наедине, пытался свести разговор к тому поцелую в больнице, но меня будто не слышат. Может он забыл? Забудешь такое. Может я ему разонравился? Но зная Доминика, его прямолинейный характер, который проявился, кстати, не так уж и давно, то он сам бы все сказал. Ничего не понимаю, ведь так не должно быть! Но будто это что-то могло значить. Остыл ли я к нему? Я вас умоляю, смерть Вадима окончательно убила во мне ощущения. Светлых чувств будто и не осталось. А, я ведь пытался от этого избавиться. Я пытался наслаждаться своей жизнью, пытался пробудить в себе те добрые и трепетные чувства, чувства привязанности, но они будто погибли вместе с Вадимом. А может и без него, может я сам убил их. Сам убил человека в себе. Мне лишь важно знать о его искренности тогда. Может она что-то сможет изменить. – Насколько сильное это удовольствие смотреть вот так в потолок? уже двадцать семь минут сорок три, сорок четыре секунды… – уставшие глаза Ника все это время смотрели на меня. Взгляд был опустелым, но в голосе присутствовала доля энтузиазма. – Сорок пять, сорок шесть, сорок семь, сорок восемь … - я не был слишком усталым, но ситуация казалась безразличнее безразличного, поэтому я выглядел достаточно меланхолично. И еще, мне безумно нравился выцветший белый полоток в комнате Ника. Если бы меня никто не тревожил, я бы смотрел в него часиков этак тридцать пять. – Сорок девять, пятьдесят. Последняя цифра была произнесена на выдохе с сопровождением нелепой усмешки. С чего бы это ему усмехаться? – Так тебе понравилось сегодня? – в последнее время, я все чаще выкидываю вопросы не в тему. Хотя, какая тема может быть в настолько скучной ситуации? – Не знаю, мне было весело. Хоть, хоккеем я и особо не интересуюсь. – Я тоже, что таить, я даже не допер, кто там выиграл, и за кого мы вообще должны были болеть, – ни черта не шарю в хоккее, правда. – Возможно, за тех, кто был в синем? Или в красном? – Чувак, я, правда, не знаю, – даже смешно, эх. К слову, уставшие мы после сегодняшнего похода на матч по хоккею. А матч ли? Матч вроде в футболе, нет? Да, блядь, ни черта не шарю в спорте. Никогда не нравилось. Ну а пошли мы, потому что хоккей любит Дима. А Диму любит Алисин. А Алисин люблю я. А меня не любит Доминик. А может и любит. Но так ничего и не говорит, от чего хочется усадить его на холодный стул в темной комнате и пытать, пытать, пытать, пока этот сукин сын наконец мне не объяснит, какого черта вообще происходит. Ведь идти туда, где тебе не нравится, с человеком, который тебя убить готов лишь от одного молчания – не обязательно, ведь так? Или он попросту в хороших отношениях с ребятами и ему в радость ходит гулять с ними. Ах да, забыл припомнить, что от чужой радости меня начинает несказанно воротить. И все-таки, холодный и злой Яков был во мне всегда. – Мне уйти, я не мешаю? Хотелось бы знать, зачем я вообще согласился прийти к нему домой. В планах было заказать пиццу и рубиться в доту хотя бы, но так как электричество отключили, я считал царапины на обоях. Да и Ник несказанно веселился: снова сидел в книгах. Как можно столько читать? Загадочно, так часто погружаться в настолько разные миры. Интересно, а сколько он вообще прочитал за всю жизнь? Много видно. – Почему ты такой нервный и озлобленный? Можешь пусть даже ночевать у меня, ты же знаешь, что не можешь мне мешать, Яков, – добрый потревоженный тон. И все-таки, что-то продолжает меня привлекать в этом мальчике. – Я не злой. Смотри. Протягивая свои исхудалые ручонки, я приобнял Доминика за плечи. Он, усмехнувшись, откинул книгу, которой еще только что был увлечен и обхватил мою талию, придвигая к себе. – Так гораздо лучше. Он тихонько поцеловал меня в висок. Внутри все вздрогнуло, и будто огромная скала льда обрушилась в теплую воду, тая еще при падении и издавая ужасающий рык куда-то в пустоту. Этот рык и пробудил то давно спящее чувство. То чувство к моему Нику. Я растаял от одного незначительного прикосновения губ, сам себе поражаюсь. Ощущаю себя невинной влюбленной девочкой. Ах, это забавно. Я должен спросить. – Я все еще тебе нравлюсь? – чтобы не испытывать неловкости, я старался не смотреть ему в глаза. Замолк. Не дождавшись ответа, продолжил. – Нравлюсь так, как тогда, тогда еще в больнице, помнишь? – неловко, я тормозил на каждом слове. Хоть и не волновался. Нет, ни сколько. Он молчал. Молчал и смотрел на меня. Я не видел его глаз, его взгляда, однако ощущал его на себе, едва чувствовалась какая-то слабая дрожь в руках, что продолжали меня обнимать. Неужели он взволнован? Или уж хуже, напуган? Будет ужасно неловко, если он соврал тогда. – Знаешь, а я ведь до последнего надеялся, что в палату тогда вошла Инна, а не ты, – странное осуждение в его голосе бесило, но тревожило. Отлично, он точно врал, ох, черт. – Но вряд ли бы Инна поцеловала меня. Да и запах твой слышен был. Но я почему-то не хотел верить в это. – Неужели нет? – безнадежно, измученно, испуганно, но надеявшись, вот так выглядел я. Отрицать, но надеяться – в этом весь я. – Ох, Яков… ты все также глуп. Я глуп? Это я, блядь, глуп? Но если бы я не просил сейчас, то что бы? Ты бы оставил эту тайну внукам? Ну, уж нет, мать твою. – Хватит. Хватит всего этого. Скажи мне правду, и я уйду, – отрицаю, но надеюсь. – Ты глуп. Отчаявшиеся синие глаза потемнели, окинув осуждающий взгляд на меня. Вот не нужно так смотреть, это слишком. Как же ты не понимаешь, я не могу. Не могу больше терпеть твоего присутствия. Вот так, весь холод и безразличие покинули меня от одних твоих глаз, а их место заняло встревоженное чувство. То чувство, что тогда я ощутил, лишь увидев тебя. Вдохнув глоток уверенности, я хотел пустить его и уйти. Нет, скорей убежать и не возвращаться. Но, что уж там… Даже не дав мне шанс освободиться от его дурманящих оков, Доминик прижал меня сильнее. Смотрел так безумно мне в глаза. Это пугало, я чувствовал его тяжелое дыхание. – Ах… – меня отпустили и кинули на спину. Не так резко и грубо, как обычно делал Вадим. Но, черт, не самое лучшее время вспоминать Вадима. Мои мысли заткнули поцелуем. Таким нежным и страстным. Я даже не думал скинуть его с себя или что-то в этом духе, к черту, я немного упустил тот момент, когда у меня были шансы сопротивляться. Да и не хотел. Столько раз представлял, и еще буду против. Углубляю поцелуй, периодически отрываясь от его губ, чтобы заглянуть в глаза. Я хотел в них видеть взаимность, но кажется, видел что-то большее. Он бесился, от таких перерывов. Волна чувств накрыла его покруче меня. Ох, я едва слышно постанываю от его тепла. Такой горячий, укрыл меня своим телом. Хочу его. Поцелуи шли все ниже. Я слегка приподнялся, чтобы скинуть футболку. Откидываю голову назад. Снова потолок. Снова тусклый белый потолок надо мной. Всегда казалось, что сейчас он спуститься и раздавит меня. Ах… это далеко не те ощущения. Пылающий кончик языка хаотично странствует по моей груди. Ох… ребра сами выпячиваются из-за глубокого дыхания. Оно сбивается, в животе буйствует огонь возбуждения. Кажется, я кончу от одних поцелуев. Безумец. Нет уж, не сейчас. Мгновенно перекидываю Доминика на спину, а сам повисаю над ним. Не просто накрыть его всем телом. На его фоне я никчемная хрупкая птичка, не способная передать хоть долю тепла. Срываю с него рубашку, спотыкаясь пальцами о с трудом расстегиваемые пуговицы. Целую в шею, тихонько спускаясь. Какой он… ах, я бы сожрал его, честно. Не сдержавшись, впиваюсь зубами в ключицу. Доминик аж передернулся. Ну, я изверг, но черт, его тело сводит с ума. Вкусный и горячий. И мой. У меня талант пропускать моменты, когда меня раздевают. О боже, я голый и возбужденный, посасываю член Ника. Когда я только успел? Вверх мечтаний! Ха, мечты не сбываются. Они никчемны по сравнению с этим. Доминик изгибается, стонет, впивается руками в простыню. Не знаю, как долго я тут извиваюсь, просто чувство времени улетучилось, но Ник как чокнутый дергается. Нет, еще рано мой дорогой. Подползаю к нему, пытаясь втолкнуть посильнее в кровать, я прижимаюсь и целую. Внутри все горит и ноет. От этого изнывающего чувства я чуть ли не откусываю пухлые губы Ника. Чувство заставляет тереться об его горящее возбуждение. Неумолимое чувство, ною от нехватки продолжения. Хочу ощущать его в себе. Он как-то тепло целует меня в нос, как-то безмятежно и не принуждающее. Скидывает, я не понимая, продолжаю лежать на животе. Ох, палец уже кружит вокруг моей дырочки. Та давно пылает как очертевшая. Ах, поддаюсь сам вперед, слишком долго. Два пальца тихонько и нежно проходят по моим стеночкам. Столько нежности никогда не было. Ни с кем. Эти теплые любящие поцелуи в спину будят еще больше. Еще больше возбуждения. И такие нежные надкусывания кажутся самыми дорогими. Упругий и ноющий член тихонько входит в меня. Даже слишком тихонько и аккуратно, что невыносимо. Сам насаживаюсь, издавая громкий стон от боли. Да, так мне нравится больше. Как-то не слишком уж нежно меня вдавливают назад в кровать. Продолжаю лежать на животе и быть вплюснутым лицом в подушку. Ах, он навис надо мной. Это горячее тело полностью охватывает меня. Будто сливаемся воедино. Поддаюсь вперед, прямо на встречу, в ожидании, что сейчас меня отжахают покруче Вадима. Нахуй всякие нежности, резко так, грубовато, больно. Я сжимался, стонал, царапал одеяло, а Доминик продолжал… Громкие стоны едва глушат мои мерзкие нелепые жалкие вопли. Это до невозможности безумно. Он выкрикивает, больно сжимает мои бедра и кончает. Но не спешит вынимать, я продолжаю наслаждаться им внутри себя. Ник переворачивает меня на спину, сгибается надо мной, сжимая мой член в руке. Не знаю, хотел ли он пойти дальше, но я кончил. Как невинный девственник, блядь. Доминик растекся в понимающей улыбке и принялся слизывать сперму с моего живота, так неаккуратно выпущенную мной. Ах, горящий язык несказанно успокаивающе ходил по мне. Доминик устало, но довольно лег рядом со мной. Обнял как хрупкую куколку за плечи, крепко прижав к себе. - А знаешь Яков, ты мне все же нравишься…