Ко дну +49

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Ориджиналы

Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Ангст, Драма, POV, Hurt/comfort, Антиутопия
Предупреждения:
Насилие, Изнасилование, Нецензурная лексика
Размер:
Макси, 130 страниц, 11 частей
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Жертва, которую мы приносим, и есть любовь.

Посвящение:
Белому халату-Надежным рукам. Идейному специалисту, настоящему Врачу, небезразличному к чужой боли, призванному спасти сотни человеческих жизней. Человеку с огромным сердцем, хрустальной душой и исключительным чувством справедливости. Другу, которого судьба дает лишь однажды... Ст. Мише. Чувак, я безмерно благодарна тебе за все!

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
https://www.youtube.com/watch?v=c5deJSHamso
*****
https://www.youtube.com/watch?v=RETVHiylvjs

Бэта указана, но текст еще не прошел через ее руки! А после редакции, возникшие вопросы\претензии к этому светлому человеку, просьба отправлять мне.

часть 5

7 ноября 2016, 17:33
Пока я лежал, превращаясь в глыбу льда, ни жив, ни мертв, от того, что на нас смотрело шесть пар глаз, ты, оторвавшись от моего рта, изумительно легко и гордо поднялся, но только чтобы снова усесться у меня на ногах. Не слишком радушный хозяин. Не слишком приветливый. Абсолютно бесстыдный. Сердце все еще разрывало отголосками ударов виски, упругими ударами грудь, но теперь еще билось и где-то в глотке, будто я только что проглотил часть чужого, твоего дыхания. Кожа щек окрасилась пунцовым – я не видел, я знал.

-Рада, что ты все-таки жив. Ничего не хочешь мне рассказать по поводу этого человека?

«По поводу того, что ты сейчас выцеловывал, прижав к доскам веранды чужого военнопленного врача-волонтера, за которым пришло высшее руководство, и которого ты сейчас отдашь им, рассыпаясь в извинениях…»

-Ты и так все знаешь, если сейчас здесь. Кейн не рискнул бы соврать тебе о случившемся. Говори, зачем пришла.

-Попросила бы проявлять ко мне должное уважение, Клаус. В лагере были дела и поважнее, но я сейчас здесь, так как вопрос твоей безопасности для меня, и для моих ребят, всегда имел особый приоритет.

За время, проведенное в плену, мне повезло видеть эту женщину дважды – шесть суток, и две встречи, которых, я предпочел бы избежать. Верно, это была она - сорокалетняя худощавая широкоплечая шестифутовая сучка с труднопроизносимой фамилией, и надменным взглядом, читавшая мне мораль, когда я отказывался лечить больную туберкулезом старуху. Я послал ее тогда, дважды – до ее удивления моим хамством, и после ее удивления, - за что и был осчастливлен двумя сломанными пальцами – с новыми хозяевами не спорят, иначе, их прислужники все доходчиво объясняют на пальцах. В самом прямом смысле.

В госпитале я видел ее в кителе цвета хаки, почти без косметики, волосы собраны под беретом – застегнутая под самое горло, аскетичная, строгая и резкая. Сейчас Клара выглядела неуловимо иначе – темно-синее пальто нараспашку, - будто полковник летела сюда со всех ног, - и такой же синий военный берет – часть парадной формы поселенцев, что, правда, берет кокетливо сдвинут набок, светлая челка уложена над умело подведенными глазами. По мере разворачивающейся вокруг моей скромной персоны беседы, сама персона, начинала понимать, откуда ветер дует. Выходило, твоим носом\ртом\подбородком, кто-то успел залюбоваться еще задолго до меня. Покрывал ли ты хоть раз, так же, ее губы своим осторожным дыханием, на этой веранде?

-Пино, то, что делегация во главе с полковником здесь – твоя заслуга?

-Прости, старик. Только у меня имелась карта свободной дороги, последняя из
присланных тобою. Я провел полковника к твоему дому, как только мне было приказано сделать это. Ничего личного, Клаус. Просто приказ.

Далее, твой друг, тот парнишка, наведывавшийся сюда позавчера, говорит, словно оправдывается, что у тебя спутниковый был отключен, и по этой причине, у неравнодушных в лагере возникли переживания, и как твой друг мог убедиться, небезосновательные. Мне хочется выползти из-под тебя и скрыться в доме – на улице холодина собачья, не заметил? Мои ступни в носках заиндевели, пробитая нога ноет, спина начинает примерзать к заснеженному настилу! Но хер там отпустишь - ноги крепко держат мои, не позволяя двинуться с места. Что ты всем этим показываешь, для меня остается загадкой, которую, в принципе, на данный момент, я предпочел бы оставить без ответа.

Клара не ждет приглашения, решает подняться на веранду, но под твоим тяжелым взглядом останавливается просто на середине лестницы – побледневшая и взволнованная, она, тем не менее, выглядит настолько решительно, что одному конкретно взятому неудачливому врачу, впору задуматься, какой приговор мне будет вынесен вскорости военным судом поселенцев. Если я не ошибся, и ты ей действительно небезразличен, эта баба четвертует меня, удостоверившись в имевшем место быть покушении – твоя башка в бинтах, пропитанных кровью, ты не выходил на связь с того момента, как остался наедине с проблемным конфликтным придурком, всю неделю в плену вопящем о величии Республик, из которых был похищен. Все так - от меня чего-то подобного и ожидали. Этот твой Пино, первым подкинул полковнику мысль о тебе, попавшем в беду. И за то, что его догадки оказались правдивыми, Клара теперь организует мне пышные и с оркестром похороны.

-Я не стану упоминать в отчете, в каком виде ты предстал перед уважающими тебя людьми, Клаус. Верю, это будет списано ими на посттравматический синдром, так как, за столько лет нашей…кгм, дружбы, за тобою не замечалось склонностей гомосексуального характера.

Полковник сложно и многозначительно смотрит на тебя, в этом взгляде все: ревность, злость, и сочувствие одновременно – сочувствие, как тебе, так и себе, главной жертве неловкой ситуации, которой Клара предпочла бы избежать, примерно с тем же рвением, с которым она, если верить слухам, избегала участия в переговорах с ненавистным противником. Как будто ты калека, но именно того типа, который ее устроит, калека вместе со своим, почитаемым среди поселенцев именем, и со своей ущербностью. Ты на глазах у Клары целовал меня - ущербный. Больной. Травмированный. Взявший на себя лишнее. Перешедший грань в странностях, которые эти люди привыкли тебе прощать.

-Прекрати унижаться, полковник.

Клара приложила некоторое усилие, чтобы сдержаться и не выдать больше эмоций, чем того позволял ее статус. Лишь узкие и без того губы сжались в тонкую линию.

Ты поднимаешься, на колени, на ноги, протягиваешь мне руку, которую я, несколько замешкавшись, не сразу принимаю. Помогаешь встать, не стесняясь придержать, когда меня ведет в сторону от нахлынувшего головокружения, несвоевременного, но быстро прошедшего – грядет что-то страшное, и я должен держать себя – не открывать рот без крайней надобности, или, хотя бы, блядь, управлять собственным телом и не добавлять тебе хлопот. Ты наклоняешься, и шепчешь на ухо, приказным тоном, не терпящим возражений – в ящике твоего рабочего стола пистолет, я должен его вынести тебе просто сейчас. Не задавая вопросов, ковыляя, скрываюсь за дверью, не запирая, притворяя ее за собою, чтобы иметь возможность слушать. Тебе не следовало акцентировать внимание на личном интересе полковника к тебе, черт, почему ты ведешь себя так сейчас?!

-При всем уважении, Клаус, к твоему выбору друга, его шоу подходит к концу.
Судя по состоянию твоей головы, берусь предположить, на тебя было произведено нападение. Человек, которого ты спас и сейчас укрываешь у себя, преступник, посмевший поднять на тебя руку. Твоя добросердечность граничит с безрассудством, и я обязана позаботиться о твоей безопасности, если вижу, что ты сам не способен.

-Хах… ты видишь то, чего тебе хочется. Что дало тебе основания считать, будто этот несчастный, зашуганный твоими головорезами доктор, причинил мне вред? Разбитая голова? Это был несчастный случай. Но выводы уже сделаны, как я понимаю.

- С тобою сутки невозможно было связаться! Ты никогда прежде не отключал телефон!

-Ты никогда прежде не была так мною одержима, чтобы следить, на связи ли я, и нестись сюда, подгоняя лейтенанта пинками, просто потому, что мой телефон отключен.

Меня осенило – здесь, никто до этого не оставался с тобою под одной крышей? Так вот оно что…

Слушая и отмечая, что разговор переходит в опасное русло, я приковылял обратно к двери, гадая, передавать тебе пистолет в открытую, или попытаться сделать это так, чтобы никто не понял смысла маневра. Настолько глупо я чувствовал себя, разве что, когда вчера валялся голым на полу, выслушивая твои насмешки. Как можно на глазах у шести других, незаметно передать человеку пистолет?!

Я, насколько уместно такое определение к хромому, выскальзываю на веранду, становя чуть позади тебя. Полковник жалит меня взглядом, наверняка испытывая сожаления о том, что не разобралась со мною ранее, когда я был в ее полной власти, а ты еще и знать меня не знал – не вытаскивал из ледяной воды, не предлагал заботу и свободу.

-Лейтенант, арестуйте доктора Полака. Он обвиняется в клевете, побеге с лагеря, нападении на штатского, и попытке убийства.

Голос Клары поднимается до нервных, звонких нот, от вырвавшихся, на мгновенье, неподконтрольных ей эмоций. Я просто вкладываю в твою уже раскрытую и протянутую ко мне ладонь, стальную тяжесть рукоятки, если что и желая замечать, то паскудную дрожь собственных рук. Звучит абсурдно, но когда окажется, что мы с тобою - против них, - какую помощь смогут оказать эти слабые\изнеженные беспечной жизнью\израненные не так давно\несросшиеся до сих пор пальцы хилого врача? Можешь ли ты вообще рассчитывать на какую-либо помощь с моей стороны?!

Полковнику едва ли удается скрыть удивление, при виде того, как передаю тебе оружие, и как ты его принимаешь. В ее глазах, ты выжил из ума, двинулся, ебанулся на всю голову, если становишься на защиту такого ничтожества! Клара ненавидит тебя прямо сейчас – недавно этого во взгляде не наблюдалось. Только что ты намеренно унизил ее перед подчиненными - дурак, что, и главное, зачем ты сейчас делаешь? Это вызов полковнику? Или просто настолько смелая\дерзкая реакция на ее попытку держать тебя под постоянным наблюдением? Вижу таким тебя впервые – у меня сложилось впечатление, что ты рассудительный и сдержанный. Впечатление оказалось в корне неверным – ты долбаный псих, и отморозок. И я сам вложил тебе в руки пистолет, усугубляя возникшую проблему.

-Ни с места. Больше никому ни шагу.

Я теряю дар речи, если еще секунду назад допуская сомнения, насчет твоей адекватности, то больше нет. О, мать твою, Клаус…Ты наставляешь пистолет на полковника, ошарашенно дернувшуюся назад, но в последнее мгновенье, сохранившую гордость звания, которое носила, выпрямившуюся в струнку, брезгливо вскинувшую вверх острый подбородок. Твой вызов был принят.

-Санта, мне кажется, тебе стоит остановиться… - Пино, замерший на нижней ступени, примирительно поднимает вверх руки, но ты целишься не в него, в его командира, за которого Пино, будь я проклят, если ошибаюсь, готов будет жизнь отдать, представься ему возможность.

Клара презрительно щурится, возможно, от того, что перед нею человек, вызывающий острое отвращение, еще недавно, дорогой, как минимум небезразличный. А возможно, все дело в снежной пыли, вскруженной новым порывов ветра, и небрежно брошенной прямо полковнику в лицо.

-За то, что ты сейчас сделал, я позабочусь о лишении тебя иммунитета. Одна моя просьба в центральном штабе, и ты пойдешь по статье, Клаус. Имя твоего отца, которое ты только что опозорил, среди поселенцев больше не будет нарицательным, оно не будет стоить ничего. Не сегодня, не завтра, но очень скоро, сюда придут те, кому будет плевать на твои детские ловушки. Не Пино, не Томас, и уж тем более не я. Возможно даже не поселенцы. И без моей помощи ты с ними не справишься…

-Ты мне угрожаешь?

-Ты укрываешь в своем доме преступника! И, Бог мой, Клаус, это ты сейчас держишь меня на прицеле! Ты готов выстрелить в меня, защищая того, кто является нашим общим врагом!

Смех, который вырывается из твоей груди клочками пара, громогласный и ядовитый. Нет ничего забавного в прозвучавших словах полковника, ровно, как и радостного – имя твоего отца, что бы он ни сделал для поселенцев, какими бы заслугами не прославился, молитвами этой мстительной сучки, будет очернено, а ты сам, принципиальный недоумок, можешь схлопотать за решетку. Неужели я представляю собой такую ценность, что ты сейчас берешься рушить все?!

-Старик, ты сошел с ума… опусти оружие, прошу тебя, как друг!

Пино делает шаг - плавное движение в сторону, я не солдат, но даже мне его маневр понятен – отвлекая тебя, лейтенант планирует переместиться по полю сражения так, чтобы успеть закрыть собою полковника, если момент настанет. По крайней мере, попытаться сделать для этого все возможное и невозможное, зависящее от него и нет. Ты отвечаешь тем, что крепче сжимаешь рукоятку «кольта», показательно напрягая выставленную перед собою руку. Ты поразительно спокоен – замечаю, что смотрю не на них, не в эти суровые лица явившихся за мною палачей, на тебя, прищурившегося, улыбающегося им, как только ты умеешь, ничего и никому этой улыбкой заведомо не прощая.

-Если кто из вас запамятовал - я в своих владениях! У меня есть право собственности на эту землю, на лес, и даже на реку, тебе ли, полковник, не знать. И вы пришли сюда, ко мне домой, без приглашения на то, и требуете отдать вам человека, на которого планируете повесить несовершенные им преступления. Я спас ему жизнь, несу за него ответственность, и не потерплю несправедливости - именно поэтому в моих руках сейчас оружие.

-Твое оружие направленно на полковника военно-разведывательных сил, это не только прямая угроза жизни человека, это посягательство на единство и свободу страны, за которые мы проливаем кровь! – Клара нашлась что ответить – болезненный румянец четче проступил на впалых щеках, а глаза зажглись фанатичным блеском одержимого. Ее преданность идее сейчас просто впечатляла, возможно, чуть меньше, чем ее сучья находчивость и готовность фальсифицировать факты – еще пара слов в ее адрес, и тебя обвинят в предательстве, если нужно посмертно.

-Забирай ребят, и уходи, Клара.

-Опусти пистолет.

-Я не отдам тебе доктора.

Ты был непоколебим. Внушителен. Пугающе отчаян. Я смотрел на тебя во все глаза, искренне не понимая, когда успел стать для тебя настолько важным.

-Если ты немедленно не уберешь пушку, твои действия будут расцениваться, как сообщничество с врагом, а человек, рядом с тобою, будет наказан со всей строгостью военного времени, теперь еще и за диверсионную деятельность! Это расстрел, Клаус. Доктор Миша Полак будет расстрелян сразу же и на месте, без судебного разбирательства, в присутствии свидетелей. У тебя на глазах.

Напряжение звенит в морозном воздухе, и хотя в эти минуты решается в первую очередь моя личная судьба, меня занимают мысли о том, какой ты долбоеб, и во что, в итоге, выльется тебе твое упрямство! Естественно, я не хочу идти с этими уродами, не хочу добровольно возвращаться в лагерь, тем более, умирать, но и тебя, тебя, шизанутый придурок, подставлять не собираюсь. Только не после всего, Клаус…

Прежде, чем успеваю подумать над тем, что творю, еще до того, как успеваю решиться на столь самоотверженный поступок, я обхожу тебя, пряча хромоту, выступая вперед, наверное, впервые за всю свою долбанную жизнь, настолько гордящийся собственной храбростью. Всего три дня назад, до тебя, я, видит Бог, ни за что не пошел бы на самопожертвование ради кого-то, из плоти и крови.

-Клаус является заложником обстоятельств, он был обманут мною и введен в заблуждение! Этот человек не имеет со мною ничего общего, и никаким образом не связан с армией Республик! Все его настоящие действия, следствие тяжелой травмы головы, заявляю это как врач!

-Эй, гавнюк! – Ты хватаешь меня за локоть, но я умудряюсь вырвать руку, отшатываясь. Поздно, Клаус. Я даже не обернусь. – Что ты творишь, дурак?!

-…Я пойду с вами, предстану пред судом, и отвечу за все преступления, которые будут мне приписаны этой ревнивой белобрысой тварью. А его… просто оставьте его в покое.

Полковнику, раненной тобою в самое сердце, этой невыпущенной пулей, не будет достаточно только моей головы, уже вижу это по ее перекошенной от гнева физиономии – понадобятся твои страдания, раскаянье и унижения, способные возместить ей обиду и оскорбления сегодняшнего дня. Я поздно понимаю свою ошибку, я не спасаю тебя, лишь обрываю, своим добровольным шествием на плаху, последнюю нить, способную удержать в зыбком мире тебя, и поселенцев. Как все вышло глупо – ты жил здесь, на этих землях, бок о бок с этими людьми не один год, чтобы вот так запросто, из-за одного неудачника с Республик, потерять право на свободу!

Пино с готовностью движется мне на встречу, но следующее, что до меня, запутавшегося, дезориентированного, замерзшего на залитой солнцем заснеженной веранде, и так или иначе, смирившегося со всем меня, доходит – ты стреляешь по ступеням лестницы, попадая аккурат у самых ног полковника, в миг побелевшей как полотно. Сердце замирает в груди, когда ты рывком тянешь на себя, хватая за предплечье с такой силой, что я невольно издаю вскрик, и оттаскиваешь куда-то себе за спину. Удается мельком увидеть твое лицо – теперь без тени улыбки, жесткий и упрямый рот, холодные, без малого черные от гнева глаза, угрожающе нахмуренные брови.

-Ни шагу больше. Я буду стрелять в любого, кто шевельнется.

-Не твори глупостей, старик! Мы просто заберем этого козла, и уйдем… он ведь пытался убить тебя, о чем я и предупреждал! За кого ты держишься?! Кого выгораживаешь?

Пино не выдерживает, нервы подводят твоего друга, который, выходит, и правда, друг, раз до последнего борется за тебя.

Не стоило, правда, переходить эту черту… я со стоном досады, рассеянно перевожу взгляд с одного солдата на другого – пять стволов теперь направленно на тебя, пять человек, Клаус, могут открыть по тебе огонь одновременно, превращая Санту в сплошное открытое пулевое ранение. Полковнику нет нужды отдавать приказы, ее малейший жест, кивок головы, взмах одной из рук, медленно идущих сейчас вверх, будет означать, что команда отдана. Возможно, она так же принципиальна и категорична, как ты, и рискнет собою. Возможно, нам остаются считанные секунды до конца…

Снежная пыль кружит в вихрях, живя своей жизнью, поднятая разгулявшимся ветром, осыпается на твои пепельные волосы, на плечи полковника, на деревянные поручни и ступени лестницы. В сегодняшнем, залитом солнцем дне, так много всего, помимо нас, что затянувшаяся война, заложниками которой являются все эти люди, включая тебя и меня, больше никого не пугает. К смерти и пролитой на снег крови относятся также спокойно, как к завтраку или чашке кофе после него. Свои претензии друг другу, прощение ошибок и непрощение их, обиды, ревность и страх, те, кто стал частью войны, выражают насилием. Я поднимаю лицо, чтобы увидеть напоследок самое прекрасное, но слезящиеся от ветра глаза вместо небесной синевы, различают лишь настырно лезущую под ресницы, пыль снежных вихрей…

-Ты еще пожалеешь о своем решении. – Внезапно, Клара, словно, очнувшись от тяжелого сна, тянет губы подобием на улыбку, нервную и жестокую. Ее руки, так и не поднявшись выше груди, возвращаются в исходное положение – правая, на кобуру, а левая, напряженно замирая вдоль тела. – Опустить оружие, ребята. Мы уходим.

Пино колеблется, другие четверо присутствующих здесь военных, заметно, что без особой радости, но прячут пистолеты. В итоге, твоему другу приходится подчиниться приказу вслед за остальными. Я почему-то не сомневаюсь, что он первей всех готов был стрелять на поражение, и чувствую в связи с этим нелепую обиду за тебя – кому теперь ты сможешь доверять?

-Мудрое решение.

Ты задерживаешь дыхание. Я не вижу, знаю. Мне так просто передается твое состояние, возможно потому, что я ощущаю примерно то же – усталость и гнев. Ты так же само, до конца не уверен, что все на этом закончилось, по крайней мере, на сегодня – еще минуту назад мы оба смотрели в лицо смерти.

С горечью улыбнувшись тебе, полковник разворачивается и сходит ступенями, бросая через плечо последнее предупреждение.

-Не смей больше показываться ни в одном из лагерей. Я издам запрет на любые контакты с тобою, так что не трать понапрасну время на звонки моим людям с очередной просьбой. Для поселенцев ты умер.

А между строк, крупным шрифтом «…и для меня».

Я жалею, что не в силах придумать ответ этой суке, пока она здесь, и жалею что настолько долбоеб – по-прежнему, даже после всех предостережений судьбы, и самого последнего, в виде направленного на меня оружия, готовый продолжить свои никчемные попытки отстоять нашу с тобою, смешно, но сейчас одну на двоих честь. От цветущей буйным цветом несправедливости, от так и не сложенных мною во что-то внятное, достойных слов полковнику, просто перехватывает дыхание, и я глотаю морозный воздух улицы, ощущая на языке вполне реальный вкус горечи и разочарования. Жалкий трус… я просто побоялся ее окликнуть.

Ты смотришь, как пышущая местью Клара, в своей парадной форме, пришедшейся не к случаю, уходит, уводя за собою солдат, смотришь, пока они не спускаются с холма, окончательно скрываясь за ветвями празднично украшенной снегом косматой хвои. Я перевожу на тебя взгляд, ожидая увидеть отражение собственной беспомощной злости, но спотыкаюсь о твою странную и такую неуместную улыбку. Ты, действительно, смотришь туда, где еще совсем недавно виднелись силуэты, и усмехаешься, как будто на самом деле, с самого начала вообще не верил в реальность нависающей над тобой угрозы. На долю секунды я поддаюсь этому обману, представляя тебя гениальным стратегом, кем-то вроде супер-человека, просчитавшего наперед все ходы противника… иллюзия тает – твоя улыбка не от осознания превосходства. От чего угодного другого.

Зимнее солнце заходит за облако, и, оказавшись в тени, я вдруг, начинаю ощущать всю жестокость пронизывающего ветра, на самом деле, к этому моменту, уже достаточно преуспевшего в своих попытках выгнать из меня последнее тепло. Довольно продолжительное время, страх являлся куда более серьезным раздражителем моей нервной системы – какой уж там холод!

-Ну, хватит уже, болван…

Подняв припорошенное снегом одеяло, ты тянешь меня за локоть, заталкивая в дом, заходя следом и запирая дверь на задвижку. Если не ошибаюсь, впервые запираясь днем изнутри.

*********
Совершаемые нами действия повторялись с завидным постоянством. Я причинял тебе боль - ты возвращал ее мне. Ты тратил последние силы, чтобы спасти мою никчемную жизнь, и я тратил свои, спасая никчемную твою. Как будто мы, что-то нематериальное, абстрактное, постоянно брали друг у друга взаймы, считая своей святой обязанностью поскорее эту вещь вернуть – просто испытывая потребность постоянно находиться в тесном контакте?! Спонтанно родившаяся мысль меня поразила. Я не готов был признаться сам себе в зависимости от кого бы то ни было. Но факты на лицо - взять хотя бы ту же перевязку… почему за прошедшие полутора суток я не нашел времени сменить бинты на своей голове? Почему ждал, что этим займешься ты? Мне хотелось, чтобы это был ты? Я считал, что возясь со мною, ты хоть каким-то образом станешь возвращать мне долг? Находиться в контакте, значит… Мысль удивила и развеселила. Что ж, если исключить вариант того, что я ебанулся мозгами и начал испытывать влечение к существу одного со мною пола, существу, чуть было не проломившему мне в знак благодарности череп, - конкретно к тебе, - остается придерживаться версии, будто у меня не имелось другого выхода, кроме как снова доверить тебе, как врачу свое лечение. Ты ведь являлся врачом – хоть с этим не поспоришь.

Ты закончил с ссадиной на затылке и теперь обрабатывал ту, что причиняла основное беспокойство, над лбом, сам при этом усиленно изображая хладнокровное безразличие, но только изображая – охвативший тебя при виде наставленного на нас оружия, и до сих пор не отпустивший испуг, скрыть было не так-то просто. Пальцы мелко дрожали, несмотря на все твои попытки, эту дрожь унять. Крутящиеся на языке издевки, по поводу твоей неспособности держать себя в руках я гуманно оставлял не озвученными, ограничиваясь тем, что понимающе улыбался, не сводя с тебя глаз, приводя этим своего горе-врача в еще большее смятение.

За последние сутки твой внешний вид не особо изменился, разве что отечность сошла с лица почти полностью, и синева гематом на, казалось теперь еще больше выступавших над впалыми щеками скулах и под левым глазом, потемнела до драматичного буро-фиолетового. Идея протянуть ладонь и проверить, есть ли у тебя жар, была пресечена догадкой, насколько остро ты сейчас отреагируешь на мое прикосновение. Я здорово разукрасил тебя на самом деле. Ты имел все основания для ненависти. Как, собственно, и я для издевок над тобою. В какой-то момент устав прятать глаза, ты не выдержал.

-Прекрати пялиться! Я выгляжу настолько забавным? Да, блядь! У меня дрожат руки, и я ничего не могу с этим поделать! У меня шок! – ты привстаешь и тянешься к столу за бинтами, используя это время как удобный момент, чтобы перевести дыхание – тебе неуютно рядом со мною. Здоровая рука при помощи поврежденной второй профессионально ловко расправляется с вакуумной упаковкой, вытряхивая ленту стерильного бинта и собирая его в повязку. Хмуришься, все-таки избегая встречаться со мною взглядом, но для меня теперь это просто дело чести – добиться твоей откровенности. Мы ведь так толком и не поговорили после случившегося, не считая коротких перепалок в невменяемом состоянии, когда мы стекали кровью и поочередно проваливались в беспамятство от перемерзания и нанесенных друг другу побоев. – Ты шокировал меня. Ты бросил меня на спину, едва не сломав мой многострадальный позвоночник, затем забрался сверху, и стал угрожать мне, наверняка, по окончанию своего обличительного монолога о том, какая я тварь неблагодарная, собираясь свернуть мне шею. Но в последний момент передумав, ты придавил меня к настилу, и начал целовать! Меня…я…- вдруг, задыхаясь, ты рывками набрал полные легкие кислорода, невольно при этом всхлипывая, - я… я ведь не… а ты разве?

От взорвавшего грудную клетку смеха, меня отшатнуло в сторону, и твои руки с повязкой на миг зависли у моего лица. Ты растерянно замер, обвиняя меня своим страдающим взглядом.

-Дурак…Черт тебя дери, ты романтичный дурак, док! О чем ты сейчас вообще? – я не без удовольствия наблюдал, как меняются оттенки в палитре эмоций на твоем изуродованном мною, но все равно по-мальчишески хорошеньком лице, превращая панику в изумление, изумление в гнев, а гнев в откровенный стыд. – Нас только что едва не убили, тебя и меня. Тебя объявили диверсантом и собирались расстрелять без суда и следствия. Нам чудом удалось спасти твою, да уж чего душой кривить, и мою шкуру. А ты сейчас паришься по поводу какого-то поцелуя?!

-Какого-то?! Ты! Да пошел ты! Долбоеб! Перевязывай себя сам! – Ты вспыхнул, как подожженный фитиль - швырнув бинты мне в лицо, вскочил с дивана, и, ковыляя, унесся из гостиной, с остервенением хлопая за собою дверью в ванную комнату. А я продолжал смеяться, все никак не способный унять своего издевательского веселья, кто знает, возможно, являвшегося ничем иным, как реакцией на стрессовую ситуацию, выплеском так долго сдерживаемых эмоций. Но, правда, ты был так отчаянно смущен и так разозлен моей выходкой – оказалось, куда больше, чем приходом полковника. Кто бы мог подумать. Впечатлительный гавнюк!

На самом деле, я даже не представлял, что за сила толкнула меня на сближение с тобою, и что за агония ощущений охватила меня там, на веранде, пока я прилежно препятствовал твоему скулежу вырваться изо рта, целуя твои отдающие зубной пастой губы со всей возможной осторожностью заботливого любовника. Предпочитал пока не углубляться в темные дебри размышлений, сам перед собою оправдываясь примерно так, как привык делать последние тридцать семь лет жизни – мне захотелось этого, и я поддался порыву своего желания. Вот так и вышел тот поцелуй, ставший, между прочим, для меня еще большей неожиданностью, чем для тебя. И на этом, мать твою, гавнюк, у меня пока все!
Я вслушивался в предполагаемый шум воды в раковине\в душевой кабине, и не слышал его.

-Иди сюда, истеричка. И закончи начатое! Какой ты нахрен доктор после этого?

Я звал тебя, подавляя новые приступы смеха, теперь казавшегося чем-то крайне нелепым даже мне самому, смеха, так взбесившего моего нового, а после сегодняшних событий, возможно теперь единственного, ненадежного, непредсказуемого, и я бы даже сказал, опасного друга. Звал несколько раз, пока ты не соизволил вернуться и с каменным выражением лица, пятнами нездорового румянца на щеках и все тем же тремором рук, завершить мою перевязку.
Отношение автора к критике:
Не приветствую критику, не стоит писать о недостатках моей работы.