Ко дну +49

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Ориджиналы

Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Ангст, Драма, POV, Hurt/comfort, Антиутопия
Предупреждения:
Насилие, Изнасилование, Нецензурная лексика
Размер:
Макси, 130 страниц, 11 частей
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Жертва, которую мы приносим, и есть любовь.

Посвящение:
Белому халату-Надежным рукам. Идейному специалисту, настоящему Врачу, небезразличному к чужой боли, призванному спасти сотни человеческих жизней. Человеку с огромным сердцем, хрустальной душой и исключительным чувством справедливости. Другу, которого судьба дает лишь однажды... Ст. Мише. Чувак, я безмерно благодарна тебе за все!

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
https://www.youtube.com/watch?v=c5deJSHamso
*****
https://www.youtube.com/watch?v=RETVHiylvjs

Бэта указана, но текст еще не прошел через ее руки! А после редакции, возникшие вопросы\претензии к этому светлому человеку, просьба отправлять мне.

часть 9

26 января 2017, 03:42
В тот день не произошло ничего примечательного, ничего, что я мог бы выделить особым событием. Однако, почему-то именно этот день, был прожит мною как первый теплый и счастливый за многие годы. Мы спорили с тобою на кухне, насчет рагу, которое я отказался употреблять в пищу во второй раз. Ты психовал, когда я признался, что оно не съедобное, и что я просто зачем-то подыграл тебе вчера. Что если ты не полный идиот, сам должен был понять – слишком много растительного масла, его есть невозможно! Не собираясь затевать с тобою скандал, тем более, по такому глупому поводу, я все же не сдержаться, чтоб не подразнить тебя. Было что-то по-детски веселое, и, стыдно сказать, захватывающее, этой игре – я прикидывался раздраженным, наблюдая, какой реакции могу от тебя ожидать, если ты решил, что обязан исполнять роль моей терпеливой сиделки из-за этой несчастной пули в плечо. Даже отвечая мне резко, даже будучи рассерженным на меня, ты держал себя в руках, не позволяя высказывать вслух и в глаза то, что обо мне думал. Будто мое состояние могло ухудшиться, заяви ты мне, какой я неблагодарный, придирчивый и неадекватный мудак.

Утром я запретил тебе произносить хоть слово в ответ – сонный и растерянный, ты смотрел на меня, склонившегося над тобою, предупреждающе выставившего у тебя перед носом указательный палец. «Я иду делать то, что должен, тебе понятно, няня?» Ты мог считать меня подонком, уже только за тон, которым это было сказано, но я хотел, чтобы до тебя дошло, и не хотел возражений. Их не последовало. На самом деле, единственное, чем я руководствовался, предупреждая твой порыв снова отправиться вместо меня в лес – боязнь услышать, что на этот раз, ты, неудачник несчастный, болван невнимательный, либо пропустишь ловушку и пробьешь вторую ногу, либо… встретишь того, кто будет охотиться на меня. И ничего не сможешь против него сделать в одиночку.

После спора о твоем злополучном рагу, ты на полтора часа скрылся от моего общества в подвале. Как выяснилось потом, не из-за заеба – чтобы навести порядок в моих медпрепаратах, инструменте и перевязочном материале. Оказалось, моему хранилищу лекарств, была необходима ревизия доктора – живя в лесу, а теперь еще и не имея возможности позвать кого-либо из лагеря на помощь, я обязан был укомплектовать свою аптечку по всем требованиям безопасности, какой ты ее себе представлял.

Ты не сердился на меня – когда я позвал тебя обедать, поднялся, как ни в чем не бывало, обсуждая минимальный список препаратов, доставку которых, мне следовало заказать в следующий раз.

Пока я проверял в ангаре состояние снегохода, подготавливаясь к завтрашнему небольшому путешествию, ты бесцеремонно лазил по моим закладкам в браузере. Движимый любопытством узнать, как ты ведешь себя, пока меня нет рядом, я подкрался по веранде, заглянул в окно – и застукал тебя читающим присланное мне одним придурковатым редактором письмо, с претензиями к некоторым моим высказываниям. Я не слышал, но судя по виду, ты фырчал и посмеивался, как будто видел что-то забавное в том, что меня отчитывают. Даже если в электронном письме, даже если не ты. Мелкая мстительная дрань, ты выглядел счастливым, таким нелепым, в своем желании что-то обо мне узнать, пока я отсутствую, таким смешным и очаровательным. Я отдавал себе отчет, что любуюсь другим парнем. Меня это мало волновало. Меня волновал ты, кем бы ты, мать твою, вредный гавнюк, не являлся.

Я взял тебя на вечерний обход – показалось, ты этого хотел. Мы вышли на два часа раньше обычного – следовало перенести тридцать шесть ловушек, меняя карту, тут же внося эти изменения в приложения моего спутникового. Ты, на самом деле, очень мне помог, Миша.

Вернулись в дом мы уже в начале седьмого – для этих мест и времени года, стоял глубокий вечер. Заварив нам чай, ты сходил в душ, а вышел оттуда переодевшимся в те мои вещи, которые показались тебе более-менее похожими на пижаму. То, с каким видом ты прохаживался по гостиной с полотенцем на голове, вызывало невольную улыбку и какое-то постороннее чувство, которого у меня к тебе быть не должно было.

-Не могу на это смотреть… иди сюда, я нормально перевяжу твои пальцы, док. Вижу, что пока был в подвале, пытался сделать это сам, но одной рукой менять перевязку неудобно. – Я сидел у стола, просматривая полученное сегодня предложение по работе – но для такого важного дела, как твоя перевязка, мог его отложить, - что и сделал, достав из ящика карандаши, с готовностью перемещаясь на диван, приглашающе похлопывая по нему рукой.

Ты завис, с чаем руках. Замер, глядя на меня и что-то переворашивая в своем загадочном, темном, как ночь, умишке – взвешивая все «за» и «против». В итоге, отставляя чашку, беря из комода бинты, ты присел рядом, с видом покорившегося судьбе великомученика.

-Ладно. В последний раз.

-Хех… делаешь мне одолжение? Болван… а почему в последний раз? – не понял я тогда, даже не догадываясь, что ты произнес «в последний раз» - говоря буквально.

Пожав плечами, ты изобразил недоумение – мол, разве не очевидно?

-Ну, так… в следующий раз мне придется просить тебя самому, верно?

У тебя были красивые руки, док. Видеть твои пальцы в столь ужасном состоянии, почему-то стало невыносимо – я идиот, мне следовало заказать для тебя специальную гипсовую повязку! Кем меня можно назвать? – снова сооружаю для твоих пальцев каркас из разломанных карандашей. Почему я вспомнил об этом только сейчас? Боясь причинить тебе дискомфорт, я действовал еще аккуратнее, чем обычно. Ты предпочел этого не замечать, просто следил за моими движениями, равнодушный и отмороженный – либо очень старательно изображающий такого.

-Посмотрим сегодня еще один фильм?

Пытаясь скрыть моментально последовавшую за твоим предложением радостную реакцию, я дотянулся до стола и отхлебнул чая, не сразу догоняя, что из твоей чашки.

-Только если не такой тупой, как вчера. Я смотрел только из-за тебя. Этот дурачок не мог поймать ни одного малолетку!

-Пфф… сам тогда выбирай.

Плевать я хотел на фильм. Я хотел тебя на своем плече, и запах твоих волос у своего лица.

Ничего не происходило между нами, никаких физических контактов, помимо соприкосновения моей руки и твоего плеча\локтя. Твоего виска и моих ключиц. Твоей макушки и моего подбородка. Ничего не происходило, но внутри меня, мерцая всеми оттенками золотисто-желтого света, разливалось ощущение покоя, спокойного восторга, подаренного присутствием человека, который понемногу, сам о том не догадываясь, возвращал биение жизни в мою пустую, огрубевшую от гнева и горя оболочку. Мне было уютно и легко с тобою, словно ты, такой совершенно не похожий на меня – сейчас продолжал меня. Был моей еще одной рукой, второй головой, локтем, коленом – телом, продолжавшим мое собственное. Моим вторым организмом.

Подобные мысли немного пугали. Не прошло и недели, а я так привязался к человеку, волею случая, оказавшемуся в моем доме. Успевшему причинить мне массу неудобств, толкнувшему меня на поступки, которых я предпочел бы не совершать. Но в итоге, поразительная хрень – пробравшемуся в мои сны, обманчиво-сладким обещанием покоя и умиротворения. Мне казалось, пока ты рядом, я могу ощущать давно забытые, а, может, вообще не знакомые прежде, легкость и беззаботность.

Ты снова спал возле меня на полу. Как не посмотри, а моя прихоть должна была вызывать в тебе отвращение – как минимум, казаться подозрительной. Но ты не противился ей, не выказывал своего недовольства – впервые. Молитвами твоего безразличия и моей жадности, дошло до того, что я обнял тебя, прижав к себе – если ты и умудрялся засыпать, находясь в моих объятьях, то ненадолго. Дыхание выдавало тебя. Ближе к утру я, наконец, сам себе признался, насколько затекло все тело, предполагая, что лучшим решение было бы отпустить тебя, позволяя, наконец, погрузиться в нормальный сон. Отдохнуть самому, от потока мыслей, курсирующих через сознание. Но я продолжал поступать эгоистично – оставаясь в невидимом зареве исходящего от тебя света, купаясь в нем, проваливаясь в него с головой. Забывая на время, кто я, что натворил в прошлом, и какой груз вины обязан нести на себе до конца своих дней. Ты исцелял меня одним лишь своим присутствием. Делал глухим, к голосам из воспоминаний. Как я мог, когда это было так приятно – пусть и давно неудобно и тебе и мне – разжать руки, и отпустить тебя? Идиот я, допустил, что при одном только желании, могу продлить до бесконечности это ощущение внутренней свободы, оставаясь с тобою – на этом одеяле, в этом доме, в этом лесу. На земле тех, кого ты считал своими врагами.

Меня удивило, когда ты, вдруг, отказался ехать. Я считал, это должно было стать, пусть маленьким, но долгожданным развлечением для городского мальчика. Хотя, о чем это я – видимо, не такая уж и заманчивая перспектива, катить на старом снегоходе в населенный пункт поселенцев – поселок, со слабо развитой инфраструктурой, кишащий военными, которым тебе всегда было что сказать.

Впрочем, ты не назвал конкретной причины, а я не стал допрашиваться. Если тебе действительно перехотелось ехать, с чего ради, я должен был тебя уговаривать или заставлять? В итоге, меня в первую очередь волновала погрузка топлива на снегоход – точнее, верное его распределение, в багажном отделении. Световой день длился десять часов – за это время, следовало трижды съездить в поселок и вернуться.

Я выехал сразу после обхода, около восьми утра, а возвратившись спустя три часа, спрыгивая со снегохода, рванул к дому – дверь была распахнута настежь, стол в гостиной перевернут, бумаги разбросаны… первые десять секунд, я думал, что потерял тебя навсегда. Что в мое отсутствие, сюда пришли те, кто охотился за мною, и не найдя меня, отыгрался на тебе. Что стоит выйти на веранду, и я увижу твой остывающий труп на ближайшей сосне.

Но тут я заметил записку, приклеенную пластырем к каминной полке. Человеком, написавшим ее, был без сомнения, ты. Трудно сказать, что доставило мне больше боли – мысль о твоей гибели, секунды назад, или твое признание в том, как сильно меня ненавидишь, прямо в эти мгновенья. Я опустился на диван, вряд ли способный трезво мыслить – смотрел перед собою, и не видел разбитый лэптоп, как еще одно свидетельство выпущенного тобою, мне предназначавшегося гнева. В записке, ты не был многословен. Наверное, ты просто спешил покинуть это место.

«Думал, я простил тебя, ублюдок? Советую снова подружиться со своими приятелями из лагеря, так как, я планирую передать нужным людям, всю, имеющуюся на тебя информацию. Слава Республикам!»

Кто знает, сколько я мог просидеть так, ошарашенный, раненый в самое сердце, больной и обездвиженный, если бы не Пино. Он звонил мне, чтобы предупредить – их разведка владеет данными, о группе из пяти человек, недавно пересекшей линию разграничения, направлявшейся в сторону моих владений. Хех… Так быстро? Когда ты успел связаться с ними, док? Оказалось, ты умел мстить. Оказалось, ты еще поразительнее, чем я о тебе думал.

***************

Я шел на твоей моторке, Пино на своей. Когда мы отплывали, погруженный в состояние глубокой грусти и презрения к самому себе, я был очень быстро возвращен в реальность – только что переговоривший с кем-то по телефону, двести восьмой уверил меня - поступаю правильно, и как нельзя вовремя. Ему доложили, что около часу назад, вооруженная группа людей пересекла линию разграничения – с Республик за тобою послали наемников. Предупреждая логично возникнувший у меня вопрос, Пино успокоил – с главного лагеря, тебе на помощь Кларой уже отправлены ее лучшие люди. Я слышал, когда Пино звонил тебе, когда он принимал от тебя обновленную карту дороги – верно, мы же меняли ловушки. К этому моменту, ты был дома, и обо всем знал - должно быть, ненавидя меня настолько сильно, насколько умел. Я слышал тебя и не мог тебе ничего сказать.

Так называемая линия разграничения представляла собою ряд блок-постов, на расстоянии в полторы-две мили один от другого. Река, совершавшая еще один мягкий поворот, была здесь куда уже, что позволяло перегородить ее -над, и частично под водою, массивными стальными воротами – на случай, если поселенцы попытаются прорваться на территорию Республик на скоростном военном катере, вероятно. Эти меры предосторожности казались смехотворными даже мне – человеку, далекому от военного дела. Население западных областей, поколениями живших в этих местах, знало горную местность и лес настолько хорошо, что при желании, нашли бы сто лазеек по суше – перегородив реку, военные командиры Республик лишь показывали, насколько боятся своего более слабого врага.

С берега, к плавучему дощатому пирсу, вела крутая металлическая лестница с одной перилой – ступени, почти полностью терялись в снегу. Здесь никто не сходил и не поднимался последние три дня это точно. На берегу, - кто бы сомневался, - меня ждал солдат Республик, с лениво болтавшимся на плече автоматом и мятой сигаретой в зубах - издали расслышавший шум моторок, заранее узнавший о нашем приближении. Совершенно не знакомый мне, но один из тех парней, за которых я рвал глотку перед поселенцами. На душе должно было стать теплее – что ж, я почти дома.

Пино заглушил двигатель, дожидаясь, пока не слишком умелый в вождении и швартовке лодок я, сойду на пирс. Мы не говорили, идя по реке. Все было сказано нами, стоящими на земле, принадлежащей тебе – еще там. Однако сейчас, я хотел попрощаться с Пино, раз уж не вышло с тобою…

-Спасибо тебе, враг мой. Прости за Клауса. Я рад, что у него есть такой надежный как ты, человек.

Двести восьмой небрежно отдал мне честь - только казалось, или в действительности не испытывая на меня прежней злобы.

-Не прощу, парень. Но желаю тебе удачи, там, куда ты идешь.
Пино нетерпеливо махнул рукой, веля мне подниматься – у него оставалось не так много времени, чтобы торчать здесь, когда тебе угрожала реальная опасность.

-Кто такой, и что здесь забыл? – Спросил постовой, не выпуская изо рта незажженной сигареты, угрожающе повышая голос - не наставляя на меня автомат, но всем своим видом предупреждая о такой возможности. Я ответил так же громко, в жесте доброй воли, с которой пришел, поднимая верх руки. Где-то внизу, за моей спиной, заводя мотор, разворачивал лодку двести восьмой. На один короткий миг, у меня мелькнула мысль о том, как сильно он рисковал, появляясь здесь – автоматная очередь с берега могла легко догнать Пино. Я смотрел вверх, на отморозка с оружием, надеясь, что моим опасениям не суждено воплотиться в реальность, и вслушиваясь в шум медленно удалявшейся по реке моторки.

-Мое имя Миша Полак. Я врач-волонтер, из шестой Республики. Был взят в плен поселенцами две недели назад. Могу представить все необходимые доказательства. – Чертова нога, делай я на нее упор, отдавала прострелами в бедро. Я должен был испытывать облегчение, от одной только мысли, что скоро окажусь в нормальных условиях своего госпиталя, и получу квалифицированную помощь.

-Да, Миша Полак… разукрасили они тебя прилично… а хромаешь чего? – солдат, парень, чуть старше меня, в форме пограничных войск, но с нашивкой героя войны «за особые заслуги», рассматривал меня со смесью интереса и насмешки.
День был солнечным, и морозным, но солдат не потрудился надеть шапку, - преодолев, наконец, лестницу, я получил возможность рассмотреть его с близи, – светлые волосы коротким ежиком, открывали взгляду множество белесых шрамов от осколочного ранения в голову и лицо. Выражение на физиономии этого парня – посылавшего нахер без слов – понемногу начинало бесить.

-Был ранен. - Я попытался улыбнуться ему, но сам понял, насколько неестественно выходит. Мне следовало быть дружелюбным, но этот солдат не очень старался быть таким же со мною. - А как к тебе можно обращаться?

- А ко мне не стоит обращаться вообще. - Солдат подтвердил мои догадки – не испытывает особой радости от знакомства со мною. Почему-то. – Шагай вперед. Ребята разберутся, что с тобою делать. У нас давно не было гостей.

Этот ушлепок указал автоматом – какого хера?- на одноэтажное здание, ярдах в пятидесяти от берега – постройку из блоков прессованной древесины, размером, должно быть, в три-четыре средних комнаты. Здесь, несущие свою службу пограничники, ели, спали и как-то проводили свободное от дежурства время. Глубоко оскорбленный таким с собою обращением, я надеялся – упомянутые «ребята» окажутся более разумными, людьми - идущими на контакт.

Тем не менее, даже чувствуя в отношении себя неприкрытую агрессию, я считал целесообразным продолжать разговор, чтобы хоть немного снять повисшее между нами напряжение и развеять опасения этого козла. Не ища оправдания его поведению, я соглашался, что мог выглядеть подозрительным: меня сопровождал поселенец - Пино был в штатском, но в нем без труда угадывался военный, и по выправке, и по взгляду. Врачей, поселенцы, как правило, не отпускали. Тем более, не привозили лично, чтобы передать в руки своему врагу. Так и есть, - думал я, оборачиваясь к своему конвоиру, в попытке состроить тому располагающую, приветливую мину, - у него был повод относиться ко мне с опаской. И я не имел права требовать хорошего к себе отношения, пока не пройду положенную проверку.

-Какой номер вашей части? Сколько миль до следующего блок-поста? Было бы неплохо, если бы один из вас смог прямо сейчас отвезти меня в часть 3117 – я работаю в госпитале при ней. Запрос туда не должен идти долго… Это мой волонтерский пункт. Самый крупный на восточной передовой. Он далеко отсюда?

-Ты, блядь, любопытный слишком, для гостя, я погляжу? Шагай вперед, и помалкивай…ха, доктор!

-Но почему я должен вести себя как заложник?! Я с Республик! И хорошо знаю свои права! – Хмурая рожа этого солдата не могла меня напугать – всему был предел, а моему терпению так и подавно. Я мог доказать, кем являюсь – с чего ради, мне следовало его бояться?

-Пока ты на моей территории, у тебя нет никаких прав.

-Но…

Но то, что у меня проблемы, я понял, лишь получив тычок дулом автомата в плечо – не ожидавший чего-то подобного, не успев перенести вес тела на здоровую ногу, я вмиг растянулся на дороге. Снег был давно утоптан здесь в ледяной настил, что сделало падение еще более приятным – твоя лыжная куртка смягчила удар, однако, сам факт скотского обращения, смягчить ей было не под силу.

-Что это ты сделал, приятель? - Выводы, которые напрашивались по итогам услышанного, должны были отрезвить, горящего гневом, на столь откровенную к нему несправедливость, научить осторожности и благоразумию. По-хорошему, я должен был проглотить оскорбление, и дважды подумать насчет своих дальнейших высказываний. Но я не потрудился – меня пнули оружием, будто какую-то собачонку. Тебе лучше всех известно – я попросту не умел вести себя как чья-либо подстилка. – Совсем охуел? Ты на своего руку поднял? Мне там, значит, в плену, пальцы ломали, за то, что я отказывался на врага работать, а вернувшись, я получил от своих же солдат?! – Я как раз пытался подняться с колен, до последнего надеясь донести свою мысль до этого тупоголового солдата, стремясь быть услышанным… но ответом мне послужил простой и лаконичный удар прикладом в висок. В наступившей темноте, на долгое время, все дальнейшие события перестали иметь для меня какой-либо смысл.

************

Сколько бы я не ломал голову, не мог понять причины, по которой они делали это со мною. Возможно, ее и не существовало. Была затянувшаяся война, и полное бесправие людей, по вине тех, или иных обстоятельств, оказавшихся в положении заложников. Я снова находился на своей земле, но продолжал оставаться заложником. Это не вязалось в голове ни с чем… это выглядело дико – не просто неправильно и несправедливо! Чтобы проверить достоверность слов, эти уроды могли сканировать сетчатку глаза и уже спустя десять минут получить из базы данных всю имеющуюся на меня информацию, подтверждающую мои слова. Но им это было не нужно. Ебаная война, дала им оружие, власть, и как итог – чудесное право на вседозволенность.

Последние часы я пребывал в сознании – все видел и чувствовал, более того, трезво соображал, - что лишь усугубляло мое состояние. Предпочел бы не знать, того, что эти твари творят с телом, которое больше не могло оказывать им сопротивления, – приходили догадки - выжив, я попросту сойду с ума. Каким-то чертом, все еще пытаясь остановить этих невменяемых зверей в форме, я продолжал повторять разбитыми губами номер своей части, будто до тех, кто меня уже долгое время держал здесь, избивал и насиловал, могло в любой момент дойти – над кем они издеваются и как это все нехорошо.

-Тридцать один, семнадцать…тридцать один, семнадцать… часть тридцать один… военный госпиталь… моя фамилия Полак… я же из тридцать один, семнадцать… слава Республикам… - мой сиплый, сорванный от крика голос терялся в гуле их голосов, подстрекающих друг друга действовать активнее, и не задерживать очередь. Меня никто не слушал.

На этом пункте пропуска, - как ты, верно говорил, контролируемом лишь солдатами Республик, - служило четверо, включая недоноска, оказавшего мне теплый прием на берегу, уебка, со шрамами на голове. Я не успел не то, что рассердить их – раззнакомиться с этими ребятами, но продолжал получать удары, то от одного, то от другого. От кого-то, чьих лиц я даже не видел – зато четко видел руки, форму, и спущенные штаны. Из-за полученного сотрясения, я потерял возможность следить за течением времени, полагая, что ясно мыслю, но, вдруг, находя себя в ином месте, в ином положении, снова пришедшим в сознание после отключки – длительной или нет, и чем конкретно вызванной, оставалось догадываться. Вспоминая курсы психологической спец подготовки, которую проходили все военные медики на случай непредвиденных ситуаций, я как мог, старался контролировать свое плавящееся сознание, уверяя самого себя – скоро, рано или поздно, все закончится, а человеческий организм, весьма выносливая и живучая штука, - вот только боль, самая реальная, из всего, что меня окружало и заполняло, заставляла терять самообладание, снова и снова.

По какой причине, эти ублюдки находили интересным насиловать меня? Я не походил на бабу, и на мужика, который трахается с мужиками – каким образом мое тело могло вызывать у них возбуждение? Наверняка, его вызывала беспомощность. Этих извращенцев заводило то, что я не имел возможности дать им должный отпор сразу, и абсолютно никакого, теперь, когда наверняка, не нашел бы сил самостоятельно подняться. Именно беспомощность – моя сегодня, и чья-то, того, любого несчастного, оказавшегося в этом месте при подобных обстоятельствах. Я ведь наверняка не являлся первым, с кем решили позабавиться одичавшие пограничники. Каковой была дальнейшая судьба тех, над кем они поиздевались, не имея на то права, нарушая военный кодекс по всем статьям? Ответ лежал на поверхности, принять его, мешала та же боль – зудящая, наглая, сводящая с рассудка, постоянная, и уже, казалось, повсеместная. Насколько сильны не были бы сейчас мои страдания, я боялся допустить мысль, что их итогом станет обыкновенная смерть.

Когда все началось, именно боль возвратила меня в сознательное – боль не от ударов, - боль, разящая куда глубже, травмирующая гораздо сильнее, - от того, что кто-то пытался, и в итоге, смог проникнуть в меня, навалившись мне на спину двухсотфунтовым камнем. Одновременно с этим, я понял, что лежу щекой на столе, и по какой-то причине, не могу сделать выдох – в горле стоит крик, которого я не слышу. Не слышу ничего, помимо протяжного высокого звона в ушах, и отголосков боли, внезапно обретшей голос. В те мгновенья, я зачем-то вернулся мыслями к тебе, сам не понимаю как, и действительно, зачем. «Ты бы никогда не позволил себе сделать со мною нечто подобное… даже если бы хотел меня. Даже если бы я казался тебе привлекательным. Ты бы не стал! Я мог доверять тебе…». Я просто знал это, и мысль о том, что ты не такой, как эти ублюдки, имела странную силу успокаивать - как будто на ту минуту подобная чушь имела какой-либо смысл.

Они называли меня шлюхой поселенцев. Но для таких заявления не имелось оснований – была лишь прихоть этих уродов, так считать. Находясь в плену у националистов, открыто обращаясь к ним так, как я считал, они заслуживали, я честно получил в ответ два сломанных пальца, рассеченный локоть и постоянные взаимные проклятья. Кейн, скинувший меня в ледяную реку, зарядил мне в челюсть и в висок, сорвал с шеи цепочку – символ свободного Республиканца.

Однако никому, из моих врагов, как бы дерзко я с ними себя не вел, не пришло в голову опуститься до сексуального насилия. Враг повел себя со мною гуманнее, чем союзник. Если еще оставалось что-то в этой войне, способное меня шокировать – то именно мой случай. Неужели я мог настолько ошибаться – сравнивая со зверьем одних, идеализируя других?! Чью честь я защищал, расхваливая воина Республик перед поселенцами? Честь того, кто без малейших колебаний, позволил себе и своим сослуживцам издевательства над безоружным союзником? Я был наслышан про ужасы войны. Я лечил и оправлял в морг тех, кто им подвергался - никогда и подумать не мог, что стану одной из следующих невинных жертв, заканчивая подобным образом...

…Глаза слипались – я сделал смелое предположение, что левый, из-за гематомы над бровью, а правый просто потому, что был залит кровью, теперь стянувшей кожу и склеившей ресницы. По мере поступления в мозг новой информации, которую тот старался обрабатывать небольшими порциями, я осознал – начинаю паниковать – с каждой новой минутой, отгромыхавшей ударами сердца внутри, все больше вникая в суть и последствия произошедшего кошмара…

Из одежды на мне оставалась только твоя футболка - растянутая и влажная, она мало чем могла сейчас помочь – я чувствовал, что замерзаю. Очнувшись несколько минут назад, понял, что лежу в пустой неотапливаемой комнате на бетонном полу. Почти пустой. В серости раннего утра, заполнявшей комнату через окно, были херово, но видны очертания металлического шкафа у одной из стен, стул без спинки, и каркас разломанной раскладушки, с наброшенным сверху тряпьем, кажется, грязного постельного белья – и внушавшего мне теперь последнюю надежду. Как для человека, с разбитой головой и забитыми внутренними органами, после множественных ударов ногами в живот, после болевого шока и предшествовавшего всему сотрясения мозга, я довольно четко соображал, мог определить степень тяжести своего состояния, и примерные последствия полученных травм. Это, конечно, в случае оказания мне своевременной помощи.

Если бы у меня был спутниковый… е6сли бы я не отдал его Пино, – я не имел права звонить тебе, оказавшись на территории Республик, и не имел права звонить вообще, - если бы эти ублюдки, будучи беспечными болванами, оставили его при мне… стал бы я сейчас просить тебя о помощи? Один-единственный вопрос! Я понял, что плачу – беззвучно обжигая горячими слезами висок. Да ни за что, Клаус. Я бы ни за что… будь я проклят, но не захотел бы чтобы ты увидел меня таким.

Много сил и времени ушло просто, чтобы подняться – головокружение бросило меня в сторону, и лишь то, что я успел схватиться за распахнутую дверцу шкафа, уберегло меня от падения. Мир кренился и плясал перед глазами, а желудок в один миг скрутило спазмом – опустившись на корточки, изо всех сил держась за скрипучую дверцу, что могла напомнить визгом, моим палачам о существовании проблемного гостя, - я очень долго рвал, содрогаясь всем телом. Кровь - которой был полон рот, и содержимое желудка, смешалось с омерзительным запахом, исходящим от моего тела – понимание того, что со мною делали много часов подряд, сводило с ума куда сильнее физической боли, казалось, набрасывавшейся со всех сторон, пронзавшей насквозь при каждом надрывном паническом вдохе – повторяясь ржавым эхом в каждом поврежденном дюйме организма. Зажмурившись, я сцепил зубы, заглушая собственный вой. Мне бы сейчас анальгетик… хотя бы одну инъекцию… Чтобы я мог двигаться и просто дышать. Грудная клетка отдавала особо острой болью с правой стороны – если эти твари сломали мне ребро, и оно проткнуло легкие… я отбросил эту мысль – кровь бы уже поднялась по пищеводу в рот. …и вернулся к ней спустя мгновенье, осторожно ощупывая свой бок ледяными пальцами… Но если не задето крупных межреберных сосудов – то не обязательно. Я не был уверен в диагнозе. Будучи врачом, я не мог абстрагироваться от того факта, что «осматриваю» самого себя на наличие травм и переломов. В ушах зашумело, а чернота крупной кляксой залила и без того полуслепые глаза. Так не пойдет, я терял драгоценное время.

Справляясь с новой волной тошноты, я подтянулся на руках, заставляя себя встать – это вызвало новый приступ боли в груди, и очередной, мощный толчок ставшего слишком плотным, враждебным к моему хрупкому телу, воздуха, наскочившего сейчас на меня, ударившего. Вестибулярный аппарат выражал свой протест, вертя реальность вокруг, как в барабане кофемолки – комната шла кубарем, будто я был пьян. Но блядь, я не был. Сплюнув на пол почему-то все равно черную в полумраке комнаты слюну, я попробовал сделать шаг к раскладушке, еще один… и отпустил дверцу. Я должен был бороться до конца. Я не исключал того, что не смогу спастись. Что упаду и замерзну где-нибудь в лесу, не дойдя до лодки или не найдя ее там, где оставлял. Я даже не знал, куда отправлюсь, если сяду в моторку – к тебе не имел права, - только не в таком виде, не после всего, - а больше идти было не куда. Но уйти отсюда и умереть на морозе, казалось лучше, чем умереть здесь. Оплеванным, униженным, оскорбленным и брошенным на погибель в холодной комнате. Я не мог умереть жертвой. Я был гребаным врачом, который заслужил уважение и требовал его к себе от каждого сраного урода! Даже с отбитыми почками и разорванной задницей, вашу сучью мать!

Намотав на себя все, что было найдено из простыней, - вспоминая первый день в твоем доме, и твою простынь вместо одеяла, - я порвал последнюю, сделав себе импровизированные сандалии – херня, конечно. Намокнув, они быстро придут в негодность, но пускай на короткое время, защитят ступни от холода. Дверь в комнату оказалась заперта, что сперва, повергло меня в шок… но уже спустя минуту несложных мыслительных вычислений, даже при осмотре окна с моего места, вызвало улыбку – какой она только могла выйти у человека, в столь хуевом состоянии. Раз они закрыли меня, то предусмотрели мою попытку бежать. Видимо, имея на счет меня далекоидущие планы. Или на мой труп…что ли? Ебаные уроды.

-Слава Республикам… - прохрипел я себе под нос, вслушиваясь в приглушенные стенами, пьяные голоса военных где-то в соседней комнате. Сопротивляясь новым позывам тошноты, я приковылял к окну, аккуратно, - чтобы не заорать от боли и чтобы не заскрипеть рамой, - потянул на себя фрамугу окна. Они что, думали, я стану бить стекло, чтобы бежать – я похож на такого идиота? Окно ведь предусматривало открытие. Подоконник не доходил до бедра, а до земли, - до снега, в который я проваливался едва не по колено, - было чуть более шести футов. Я просто перевалился наружу, перекидывая ноги, падая, как мешок с ветошью…относительно тихо и благодаря снегу, мягко. Лежа на спине один черт знает сколько минут, зажимая рот ладонью, впившись в нее зубами изо всех сил – на долгое время, боль от совершенного телом маневра, оглушила сознание, лишая всех мыслей, кроме самой последней «не ори…не вой...заткни пасть!».

Свет из комнаты, в которой меня держали много часов, подвергая побоям и издевательствам, ложился на снег косым прямоугольником – как странно оказалось, смотреть на комнату своих пыток с этой стороны. Имея ничтожную, но все же возможность, бежать…

В комнате было шумно и весело – ублюдки что-то горячо обсуждали. Не поленившись, я подкрался к окну, и, закусывая губы, предупреждая непроизвольный стон, насколько вышло, подтянулся на носках – если повезет, все четверо найдутся в комнате – никто не должен нести патруль в это время. Мне следовало проверить, так ли это. Опасаясь быть замеченным, я приник к стене… сердце взбунтовалось, подбрасывая меня тахикардией, мешаясь и сбивая и без того тяжелое дыхание – так некстати. Уперев голову в стену, я стоял, зажмурившись от накатившего головокружения, и слушал, о чем говорят нелюди внутри. Мне было холодно, чудовищно холодно, наверное, впервые настолько холодно, за всю мою жизнь – холоднее, чем тогда, в реке. Холод проник и поселился, казалось, даже внутри меня – в каждом органе, с руслах сосудов, в пористых мешках легких, наверняка задетых этим проклятым сломанным ребром… Но после услышанного, я стал цельным куском льда – ссадины и ушибы, скрытые сраной простынею занемели. Занемел рот, кончик носа и пальцы на руках – почему я это так воспринял? Почему эта новость так подействовала на меня? Я же… должен был быть рад… Я же врач, чье призвание спасать жизни.

Отделившись от стены, я, продолжая сражаться с головокружением, поковылял к берегу, почему-то не интересуясь более – несет ли свою службу один и четырех бравых солдат, как, собственно и тем, дойду ли я до моторки. Найду ли силы уплыть отсюда. Раве что-либо теперь вообще имело смысл?! Когда… когда… Я понял что слезы, паскудные, омерзительные слезы, выжигающие полосы на грязном от крови лице, мешают видеть дорогу. Я же ждал этого дня, так давно… все его ждали… так почему я сейчас плачу? Неужели моя жизнь по-прежнему настолько важна, когда все кончено?

*************

Полковник приняла мои извинения – а я был с ней искренен. Я не извинялся за тебя в моем доме и отказ выдать ей твою задницу – но за угрозу оружием и намеки касательно ее увлечения мною. Полковник поняла. По сути, не произошло ничего сверхъестественного – разделавшись с непрошенными гостями, я, Пино, и двое парней из личной охраны Клары, вернулись в центральный лагерь отчитаться ей о проделанной работе\поблагодарить за помощь. Я, и, правда, сомневался, что смог бы справиться с этими наемниками в одиночку, тем более, если б не был предупрежден Пино про их визит.

Обменяться со мною приветствиями привели и того кретина, которого я ранил в бедро – выглядел он неважно, и меня позабавил тот факт, как быстро ему промыли мозги. «Мне очень жаль, сэр. Я был введен в заблуждение относительно вас… мне все о вас рассказали. Вы и ваш отец спасли наш народ. Спасибо, что рискуя жизнью, вернули меня в лагерь, сэр!». Фразы были громкими, но меня порадовали. Второго дурачка, пытавшегося меня убить в ту ночь, не привели – он находился в госпитале в тяжелом состоянии. Я почему-то не воспылал желанием проведывать его. В итоге, еще сочтемся. Не последний же раз я в лагере…

Пино, даже когда мы пропустили с ним по стаканчику пива, - уникальное событие, учитывая тот факт, что двести восьмой не пил спиртного, - казался глубоко несчастным. Я же, несмотря на твое предательство, и все последующие события, в виде квинтета смельчаков, получивших от тебя наводку, имевших доступ к приложению моего спутникового, явившихся меня убить, - не чувствовал себя расстроенным и угнетенным – ко мне вернулся старый друг. Да, было хреново и горько, где-то на самом дне души… в самой темноте, куда боялся заглядывать я сам… но общее состояние, и тот Клаус, которого я всем показывал, были не такими уж скверными. Я ощущал себя обманутым одним недоумком, которому я отдал больше, чем он заслуживал, но спасенным и незабытым теми, кого уже много лет считал своей строгой семьей.

-Тебе нужен будет новый ноутбук.

-Ага. Этот кретин… Ха… Не хочу говорить о нем. – Я состроил Пино гримасу беспечного выпивохи, салютуя надпитым стаканом, - Не произношу тосты, но сегодня… сегодня, за хорошего друга, который даст мне попользоваться недельку своим лэптопом.

Пино хмыкнул, отводя взгляд. Еще щеки пылали, и я уж было, решил, что другу стоит показаться врачу – если присмотреться, двести восьмой выглядел не очень, и вполне себе мог сейчас ходить с жаром и головной болью. Это было похоже на него – забывать о себе ради достижения какой-то важной, - более важной, чем его самочувствие или даже жизнь, - цели.

-Старик, скажи…он был тебе… ну… не пойми неправильно… - подыскивая слова, и осекшись на каком-то одном, Пино отхлебнул еще пива, снова уходя взглядом куда-то за окно уличного кафешки, открытого сейчас лишь потому, что клиентами были мы. Я машинально проследовал за его взглядом, уставившись в черноту глубокой зимней ночи. Стоило ли возвращаться домой до рассвета?

-Я пойму так, как нужно.

-Он был дорог тебе? В том смысле, в каком ты понял мой вопрос.

-Ха… так вот чего ты покраснел… Дурак я. – Наблюдая, как Пино трогает свое лицо ладонью, тут же одергивая ее, я невольно улыбнулся. – Тебя смущает эта тема. Ты же видел, как я его целовал.

Двести восьмой не отвечал, только вертел свой стакан в руках, задумчиво кивая склоненной над столом головой. Я знал, насколько сильно в нем желание отправиться в казарму и провалиться сон, и не знал, почему, со своей стороны, я не настоял на том, чтобы мы разошлись. Пино не обязан был развлекать меня пока я в лагере, я мог без проблем найти место для ночлега, или остаться пить в гордом одиночестве. А правда крылась в том, что этому пацану было, что рассказать мне – иначе он бы не торчал здесь.

-Возможно. Да, это немного… смущает. Я не знал, что ты способен что-то чувствовать к другому мужику. Но речь не о том. – Пино поднял лицо так неожиданно, что я замер, удивленно глядя ему в глаза и теперь реально не понимая серьезности этого разговора. – Дорог ли был тебе Полак? Или ты просто видел в нем спасение от одиночества?

Я бы рассмеялся, не закладывай Пино в этот вопрос фундаментальной важности. Ему не было любопытно. Двести восьмой не спрашивал меня о том, могут ли мне нравится мужчины, и даже не о том - ты просто мне нравился, или успел стать кем-то особо дорогим. Пытаясь прочесть между строк, я всматривался в выражение лица Пино – крепко сжатые челюсти, ритм дыхания, который он пытается держать под контролем. Что-то волновало его в том, как я отвечу – но я понятия не имел, что конкретно. Ты вернулся в свои Республики, ты давно слил обо мне все, что я рассказал\то, что тебе самому удалось узнать - и не мог навредить мне больше, чем уже навредил. Ты делал меня счастливым – короткий промежуток времени, когда я был рад просто касаться тебя, а одна лишь мысль о возможности поцеловать тебя в губы, вызывала слабость в конечностях и легкое головокружение. Ты меня пьянил и окрылял – два или три дня подряд. Еще когда я сам того не догонял, но уже прочно сидел на крючке, находился под воздействием твоей психотропной дряни – Миша Полак, сероглазый республиканский ублюдок, острый на язык, теплый и доверчивый в объятьях. Ты очень шустро прогрыз путь в мое сердце – тонкий кровавый тоннель вглубь меня, и так же шустро съебался в свое крысиное логово, оставляя меня каждым вспоротым нервом помнить. Пино смотрел, с каким лицом я о тебе думаю, и, безусловно, больше не нуждался в моем ответе. Браво, Санта… даже со стороны видно, что тебя, взрослого мужика, развели как лоха!

-Какая разница, пацан? Этот мелкий недоносок меня предал. Я конечно дурак, но не до такой степени, чтобы вспоминать свои чувства к предателю. И ты, - Я хлопнул по столешнице, призывая ко вниманию, - Пообещай, что никогда больше о нем не спросишь! И этот свой таинственный тон… оставь нахер! пообещай, - я дотянулся через стол, беря Пино за руку, крепко сжимая ее в ладони. – Пообещай, что больше никаких секретов! Плевать, что за мысли ты сейчас гоняешь в своей черепушке о моем сбежавшем докторе… это что-то, о чем я не знаю, понятно же. Но я и не хочу знать. Слышишь?!

Пино, немного неуверенно кивнул, но тут же снова отвел взгляд, словно на душе у него было примерно также хуево и тяжело как у меня.

-Убери руку, старик, пока я не решил, что ты меня домогаешься.

-Хахахах… придурок! Ты умеешь сменить тему…- Я запил пивом смех, на который меня пробило после фразы этого болвана. В груди все еще содрогалось от приступа нездорового веселья, а голова понемногу наливалась усталой тяжестью, призывая заняться поисками ночлега – хотя, зачем, если уже вот-вот расцветет? – Пойдем… тебе пора домой, а мне… тоже.

Поднимаясь из-за стола, я расплатился за нас двоих, хотя хозяин кафе, сейчас дремавший в кресле – обычно отказывался брать с меня деньги.

-Я обещаю. Это будет тяжело… но я больше не стану хранить секреты. – Пино, встал у меня на пути, перегораживая дорогу к выходу. – Для тебя тяжело, старик.

-О чем ты?

-Пожалуй, сегодня меня хватит только на один твой секрет. А за вторым вернешься завтра. – Двести восьмой снял висевшую на спинке стула куртку, запуская руку в карман. Его лицо по-прежнему горело пунцовой краской, и оставалось напряженным, что не могло меня не пугать – чего еще мне следовало бояться по итогам прошедших суток? Могло ли оставаться что-либо, способное удивить? – Он отдал мне это, чтобы Республиканцам не попало в руки ни грамма информации о тебе.

Далее двести восьмой мне торжественно вручает спутниковый, который был твоим, и я теряю дар речи.

-Он позвонил в тот вечер, когда тебя пытались убить наши остолопы. Ругал меня. Просил дать ему право приехать и извиняться перед Кларой вместо тебя. Умолял помочь тебе. Я сказал, что ему следует исчезнуть, и лишь тогда я помогу… - Пино, наконец, ответил на мой ждущий взгляд – он ощущал себя виноватым. Вот, что было в его глазах все это время. – Я сказал, что полковник не позволит тебе возобновить контакты с лагерем, пока он в твоем доме. Полак обещал уйти, и даже разработал план. Два дня… я дал ему два дня, которые он так просил, чтобы, по его версии – ты оклемался достаточно для поездки в поселок, по моей – попрощаться с тобою, как он это понимал.

Хозяин кафе, проснулся, и, замечая, что мы уже собрались уходить, засуетился, решая убрать со стола стаканы. Он протянул мне, было деньги, но не отдал, услышав, что лейтенант ведет речь о чем-то важном, ретировался в подсобку – в лагере никто из трезво мыслящих людей, не имел привычки подслушивать разговоры военных.

-Но те пятеро…- я до сих пор не понимал, хотя, казалось бы, куда элементарнее.

-Стечение обстоятельств. Мы стояли с доктором на берегу, когда мне сообщили.
Он был расстроен, что вынужден уходить, а я уверил его – поступает правильно. Хотя, Клара, узнав, что тебе угрожает опасность, направила своих людей еще и близко не слыхав, об отъезде этой занозы в заднице, Полака.

-Куда ты его отвез? К блок-посту?

-Куда ж еще? Там не были ему особо рады, судя по реакции постового… - Пино похлопал меня по плечу, видимо, на этом, окончательно снимая с себя ответственность за проебаный мною в полном неведение день. – Последний свой секрет услышишь завтра. Я, конечно, потеряю друга… но коль ты поставил вопрос ребром, считаю, что обязан буду рассказать.

-Но…блядь, пацан, почему ты не сказал мне сразу?! Ты не подумал, что только я вправе решать, как мне поступать со своей жизнью? – Не то, чтобы я был зол на Пино, но сдержать эмоции попросту не мог.

-Он попросил никогда не говорить тебе правды. Чтобы ты считал его последней тварью.

-Но, твою ж сучью мать, зачем?! Зачем ему это было нужно? – не заметив, я вышел и себя, забываясь настолько, что сейчас орал на лучшего друга.

-Я думаю… не знаю, мне не приходилось испытывать каких-то особых чувств к мужику… но думаю, он просто не хотел, чтобы ты по нему страдал.

************

Пино был категорически против этой затеи – только кто его спрашивал? В итоге, он уже обязан был понять – если речь заходила о тебе, я мигом отбрасывал и логику и страх.

-Во-первых, его уже может там не быть! С чего парню ночевать на блок-посту? Он, вероятнее всего, уже вернулся в свой госпиталь…

-А во-вторых? – Я спешил к реке, на прощание махнув знакомым постовым, на выходе из лагеря. Двести восьмой не отставал, толи, планируя плыть со мною, толи, до последнего стараясь отговорить.

-Во-вторых - ты идешь к врагу! О чем ты станешь говорить с ними?!

Сирена завыла над лагерем, примерно в те секунды, когда я запрыгивал в моторку. Это могло означать одно из двух – началась активная фаза военных действий. Или… второе мне, почему-то, казалось нереальным. Пино замер в нерешительности – ему следовало спешить в штаб, но на лице проступало мучительное нежелание отпускать меня сейчас одного за тобою. Я помог пацану решить дилемму - обещая возвратиться еще до того, как войдет солнце. Отдав Пино честь, как это было у него заведено, и просто потому, что ему нравилось, когда я так делаю, я вырулил моторку к центру реки, гадая, сколько жертв на этот раз повлекут за собою обстрелы наших позиций, и как в самые короткие сроки обезопасить покинутую поселенцами на востоке границу…

Я знал, что шум мотора доложит о моем прибытии, и, поступая благоразумно, высадился на берег более, чем за двести ярдов до блок-поста, перед поворотом реки. Перейдя на бег, уже спустя три минуты, я добрался до места, приостанавливаясь на разумном расстоянии, и далее крадясь вдоль валунов, отбрасывающих хорошую тень. Небо выцветало, растворяя мазут ночи в предрассветном сиренево-сером тумане. С моего места хорошо было видно здание части – помойная яма, а не блок-пост. За этими козлами тянулась дурная слава – по крайней мере, если речь шла о тех же, кто был призван сюда в прошлом году. Но насколько мне известно – мобилизации в частях восточного фронта не проводили уже давно… За блок-постами, - этим, и несколькими за ним, севернее от реки, - не закрепили мед-пункта. Дважды в месяц воякам, как скоту, привозили провизию и сигареты - судя по слухам, и выпивку. Пино не подумал, что делает – отдать тебя руки этим долбоебам! Неужто он ничего не слышал, про здешний притон?! Пацан!

Свет горел в одном из окон части, внутри мелькали тени. Я смотрел в сумеречную серость раннего утра, выискивая взглядом постового, но в упор его не наблюдая на горизонте. Даже если ходил отлить, уже обязан был вернуться на пост – обходить территорию. Точно говорили слухи – полный беспредел. Но тут, я обратил внимание, на отделившийся от здания, ранее не замеченный мною, белый силуэт – он направлялся от постройки блок-поста к берегу, шел медленно, шатаясь, словно пьяный… и он был тобою.

Не помню, как бежал к тебе, но очнулся, лишь держа тебя в своих руках, онемевая от ужаса. Ты… не мог самостоятельно стоять на ногах, и… выглядел как покойник. Но кровь на лице, на разбитой голове, перепачкавшая твои рыжие волосы, изменившая твой светлый образ до неузнаваемости - еще не высохла. Как и слезы – практически закрытый из-за отека глаз, и второй, которым ты мог видеть - смотрели на меня, меня не узнавая.

-Док?! Док! Отчаянный мой... Дурацкий док... - На твоем лице застыла гримаса страдания, как будто каждое движение, и каждый вдох давались тебе через невыносимую боль. Контрольный в голову – простыни, обмотавшие твое тело… кровь была даже на них. Проступала?! - Ты ранен? Куда? Ты должен мне сказать, гавнюк!

Ты знал, а я еще нет - под материей скрывалось что-то ужасное – открытая рана, - пулевая, ножевая… На то, чтобы все это отметить, у меня ушло пару мгновений, а далее, я скинул с себя куртку, набрасывая тебе на плечи. Стянув свитер – разостлав его на камне, я попытался усадить тебя, следом замечая твои босые, обмотанные тряпками ноги.

-Клаус… тыыы… слышал? – Стоная, сдерживая крик, дрожа всем телом, но тут же пытаясь успокоиться, только чтобы эту дрожь унять – как я и боялся, тебе причиняло дискомфорт любое резкое движение, ровно, как и дыхание, - ты попятился к камню, влекомый моими руками, воя сквозь зубы. – Больше ммм… ничего… не имеет смыслаа, Клаус. – В своем самом страшном кошмаре, я не мог представить тебя настолько разбитого, настолько потерянного… черт… эти твари!

-Верно… я тебя нашел, живого! Остальное мне похуй. Ну, кроме, разве что, еще одной крохотной детали… - Убедившись, что ты сидишь и до моего возвращения с камня не упадешь – на что я, в действительности, очень надеялся, - поспешно пробежался пальцами по твоей голове, по плечам, словно собирая тебя, рассыпанного, воедино. ...И вернулся к лицу, задерживаясь подушечками пальцев на липких висках, пытаясь словить твой взгляд – он мутнел, или это я терял способность мыслить.

-Война закончилась. – Губы, разбитые, сейчас просто огромные и черные от крови, уродовали и искажали твой голос.

-Правда? Ха… вот оно что… - Я смеялся. Как психопат. Как больной на голову ублюдок. Смеялся, не боясь, что меня услышат мои враги. – Вот оно значит, что… сирена же завыла! Ха. Хахаха… война, говоришь, закончилась? – Вытащив пистолет из кобуры, я снял его с предохранителя, оборачиваясь и шагая, а уже спустя пару секунд переходя на бег – мча к постройке блок-поста, внутри которой меня определенно ждали. – Я считаю - еще нет.

Мне, оказалось мало - просто убить их, но большего, я не смог сделать, как бы ни хотел! В итоге, высадивший мозги всем четверым, я, рыча от бессильной ярости, пиная трупы, вбежал в соседнюю комнату, ища то, чем они заправляли генератор. Мне некогда было с ними возиться – ты терял силы, и я боялся, кровь. Время шло на минуты. Плеснув из канистры на ноги распластанных по полу, мертвых уродов, я полез в карман к одному из них, ища и находя нужный атрибут - раз эти твари любили веселиться, я мог закатить им прощальную вечеринку.

Тут до меня дошло, что я поспешил – мне следовало поджечь их живьем, предварительно отстрелив яйца… но, вовремя понимая – месть нехило замутнила разум, и я имею все шансы потеря тебя, возясь с трупами чертовых ублюдков, я чиркнул зажигалкой, выходя из комнаты, а затем из здания. Огонь озарил серость туманного зимнего рассвета, шелестя пламенем за спиною, которого становилось все больше…

Не оборачиваясь на его шепот, я бежал обратно к тебе. Ты оставался в сознании. Сидел и смотрел на совершённое мною, а в затопивших глаза, хрустальных слезах, отражались огненные искры пожара. Ты ничего мне больше не говорил, только выл едва слышно, кусая кровящую губу.
Примечания:
Осталась последняя, я надеюсь, часть. Пожелаю себе терпения и мужества, а Мише - доброго здоровья))

Отношение автора к критике:
Не приветствую критику, не стоит писать о недостатках моей работы.