Ко дну +46

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Ориджиналы

Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Ангст, Драма, POV, Hurt/comfort, Антиутопия
Предупреждения:
Насилие, Изнасилование, Нецензурная лексика
Размер:
Макси, 130 страниц, 11 частей
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Жертва, которую мы приносим, и есть любовь.

Посвящение:
Белому халату-Надежным рукам. Идейному специалисту, настоящему Врачу, небезразличному к чужой боли, призванному спасти сотни человеческих жизней. Человеку с огромным сердцем, хрустальной душой и исключительным чувством справедливости. Другу, которого судьба дает лишь однажды... Ст. Мише. Чувак, я безмерно благодарна тебе за все!

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
https://www.youtube.com/watch?v=c5deJSHamso
*****
https://www.youtube.com/watch?v=RETVHiylvjs

Бэта указана, но текст еще не прошел через ее руки! А после редакции, возникшие вопросы\претензии к этому светлому человеку, просьба отправлять мне.

часть 10

27 января 2017, 17:49
Вопроса о том, куда тебя везти, не возникало - будь в лагере хоть сто баб под именем Клара и при звании полковник, я бы не задумываясь, потащил тебя в тот же госпиталь, куда тащил сейчас. И я не соврал другу - когда нес тебя от пирса, сквозь плотный туман, едва пробивались к верхушкам елей, первые солнечные лучи. Я вернулся, быстро, как и обещал Пино. Вот только, достаточно ли быстро… Проклятое плечо не позволяло нормально держать тебя на руках, - а забросить на спину, - как уже приходилось, попадай ты в переделку в прошлые разы, - я не мог, не зная о характере твоих повреждений. Постовые, заметив, что со мною раненый, вызвали по рации помощь – тут же отчитываясь, что медики выезжают нам на встречу. Но им от госпиталя, на машине, было так же далеко, как и нам с тобою пешком до них, короткой дорогой. Неужели в этой части лагеря, на данный момент не было ни одной «скорой»? Проклятые узкие улочки поселения! Почти никто не ездил на авто.

Лагерь уже не спал – сирена разбудила всех. Вокруг царило небывалое оживление и суматоха – жители передавали это просто из уст в уста, не по спутниковым, не по рации - словами, бросаясь обнимать своего соседа, знакомых, просто людей на улице, крича в рассветное небо, долгожданные, заветные: «Республикам пришел конец!». Я собирал новость по крупицам, дополняя уже известные мне факты любопытными подробностями. Бывший министр Соло объявлен в розыск, всего восемь лет назад, огромная единая страна - по идее, снова должна была воссоединиться… По крайней мере, люди верили, что к этому шло. А пока было перемирие. Обеими сторонами подписаны бумаги о прекращении военных действий и полном разоружении. Расформировании военных частей, отводе техники от линии разграничения, демобилизации войск. Все сразу. Так не бывает. Разве, что в сказках. Но в морозном воздухе звенел заразительный оптимизм, тех, кто уже давно устал от войны и смертей... Я слышал радостный смех, восклицания, и даже рыдания на эмоциях - то тут, то там… но на данную минуту не мог прочувствовать и разделить дух общего веселья.

Ты лишился сознания еще в лодке, и сейчас лежал на моих руках, окровавленным, холодным и безучастным ко всему. На руках, неспособных транспортировать тебя, как того требовали правила – если у тебя были сломаны ребра\повреждены внутренние органы, любое резкое движение могло привести к смещениям и… фатальным последствиям.

-Война закончилась, ты слышала? – мимо пронеслась женщина, вопящая в трубку спутникового, кому-то, кто еще был не в курсе.

Эти слова стали последними, которые ты произнес мне - «Война закончилась». Мать твою, док, я готов был отдать все, чтобы они не стали последними в твоей жизни! Я так хочу, чтобы ты видел, как каждый день всходит солнце над этими горами, как тает снег, как апрель украшает эти суровые места лесными цветами, красоты, которой и представить не можешь… Ты не должен останавливаться или опускать руки, лишь потому, что война окончилась – врачи, самые необходимые обществу люди и в мирное время, - если, вдруг, тебя тяготит мысль, что ты будешь бесполезен. В конце концов, на что надеяться мне, - пока шла война, я имел повод просить тебя остаться – но как поступить мне теперь? Как мне быть, понимая, что ты уедешь в свой родной город, потому, что твоя миссия закончена, ведь закончена война? Я смотрел на твое изуродованное лицо, в капюшоне моей куртки, испытывая эмоции, схожие с потерей координации движений. Будто я разучился лавировать среди окружающих меня вещей и людей, теряя обыкновенные навыки выживания, а с ними и смысл последнего.

Машина, затормозившая у светофора, просигналила мне – незнакомые люди предлагали подвезти к госпиталю. О, Боже, ну наконец-то, хоть кто-то…

…Пино нашел меня в коридоре больницы – принес кофе из автомата. Паршивейшее пойло, между прочим. В виду последних новостей, пацан, заразившись всеобщей истерией, выглядел счастливым и возбужденным, даже не пытаясь скрывать своего настроения. В итоге, хоронить тебя никто не собирался – операция прошла успешно, и сейчас ты просто спал под наркотой. Твой хирург убедил меня, что прогнозы хорошие, но опоздай мы хоть на пять минут – для тебя все могло закончиться плачевно. Повреждение ребром легкого привело к гемотораксу – ты держался, сколько мог, поразительно долго. А я в это время… а я… Запустив пальцы в с волосы, я с бессильным воем сжал их, потянув за бинты. А я бегал по комнатам, ища горючее, чтобы поджечь мертвецов. Ты мог задохнуться. Сойти кровью - у тебя мог развиться геморрагический шок. Но ты сидел на камне, и ждал, пока долбоеб насытится мщением…

- Прекращай уже, тебе нужно поспать. С самого утра тут торчишь. – Присев рядом на лавку, двести восьмой, толкнул меня в бок локтем. – Ты его спас – это главное. Никто бы не стал искать, такого, как он.

Я мог поспорить с Пино касательно этого утверждения – я чуть не убил тебя. Но мне не хотелось портить столь хороший для всех, и для этого пацана - лейтенанта, пережившего свою войну, светлый день перемирия, - обсуждениями того, каким я оказался тупым козлом. Поэтому я просто пил свой кофе, порой уходя от реальности в мазут свежих воспоминаний, и снова, то бормоча себе под нос проклятия, то взвывая от терзающей сердце и разум, невозможности что-либо исправить. Так же само, как не заметил его появления, я не увидел, когда Пино ушел, оставаясь в том же месте и положении, должно быть, еще много часов подряд.

Моя злость не имела выхода, я не мог пойти и выместить ее на виновнике происшествия – виновники уже были мертвы. И что делать далее, как унять раздирающую изнутри боль за тебя, на уродов, посмевших сделать с тобою подобное, а потом сдохших так просто и безболезненно – я не имел понятия. Все, что было мне доступно – перекладывать ответственность на себя, и злиться на себя. Неважно, каким образом, мне следовало оставить их в живых, не поддаваться искушению, выпустить пулю лоб – выбирая наказание временем и страданиями, - агонией, паникой, болью, жаждой и отчаянием! Наказание всем тем, что чувствовал в их руках ты. Тем, что чувствую я, по итогам сотворенного над тобою зверства… Пино не знал, что они насиловали тебя. Никто, кроме твоего лечащего врача, двух медсестер и меня не знал. Я понял, что было пережито тобою, едва тебя увидел. Это сложно объяснить… ты выглядел мертвым, смотря на меня вполне осознанно. Ты брел, движимый инстинктами, словно преследовал единственную цель, но не цель спастись – цель уйти из того места. Док… как же мне теперь жить, зная, чему ты подвергся, стараясь спасти меня? Как мне теперь, после всего смотреть тебе в глаза? Как называть тебя по имени? Как просить тебя остаться, и как тебя отпустить, когда уже не представляю завтрашнего дня, без тебя?

***********

Я пролежал в госпитале пятнадцать дней, успев за это время, влюбить в себя половину женского медперсонала, а затем, закономерно вызвать ненависть абсолютно у всех, тем или иным образом, задействованных в моем лечении врачей. Дело было в том, что если сперва, я удостаивался жалости и симпатии – грустный, молчаливый, и безучастный ко всему доктор – читай, послушный. То потом, оклемавшийся достаточно, чтобы интересоваться ходом своего выздоровления\препаратами\проведенной мне операцией, выходящий из себя по любому пустяку, раздражительный и нервный, я начал давать советы\команды\приказы всем, без исключения, доводя врачей и медсестер до нервного срыва. Не могли же это остолопы лечить меня, не получая оценки своим действиям? О, да. Они меня помнили, когда я был доставлен сюда силой, как их коллега – отказываясь работать на поселенцев, я ходил и орал вверенным мне пациентам, как им здорово повезло. Лечил, тут же в этом упрекая больных, и матеря всё и всех, имеющих отношения к этому госпиталю. Меня помнили, но… не аккумулировали на меня злости. Пока я не пошел на поправку и не стал снова самим собою – не желавшим держать рот на замке, имевшим и отстаивавшим свое профессиональное мнение. Да я мог утереть здесь нос любому! Изнывая от скуки, врач, специализирующийся на торакальной хирургии, осознающий, в данном случае, важность сроков своего лечения, - я признавал, что должен задержаться в этом светлом месте – теперь, искал и находил развлечения, наведываясь в соседние палаты. Коллеги, меня за это не благодарили. С трудом терпели, считая дни до моей выписки.

Стребовав свою историю болезни, я удивился количеству пробелов, в перечне травм, с которыми на самом деле поступил сюда. Хирург, после долгих уговоров признался, что по твоей просьбе вынужден был смолчать о факте сексуального насилия надо мною. Мне сделали множество анализов, когда я еще валялся в невменяемом от препаратов состоянии, с кислородной маской на лице. Они сделали это чтобы исключить возможность заражения инфекционными заболеваниями и ВИЧ. К счастью, то чего боялся ты и мой врач, не подтвердилось. Единственный вред, нанесенный мне теми уебками – были физические травмы и разрывы, ну и, так, по мелочам - травма психологическая – которую я не то что, обсуждать с кем-либо, наедине с самим собою обдумывать отказывался, быстро и действенно заедая проблему транквилизаторами. Я старался не оставаться надолго один, если не спал – на самом деле, не зная, что конкретно мне грозит в этом случае... не будучи полным дураком, я прекрасно понимал - психологическая реабилитация мне просто необходима – однако, не сейчас. Не в этом месте. Не с помощью кого-то, из этого лагеря, из этого госпиталя, весь персонал которого, справедливо считал меня неблагодарной мразью.

За все эти пятнадцать дней я не видел тебя ни разу. Не скажу, что ждал твоего визита, однако первое время, почему-то, вскидывался, открывайся в мою палату дверь. Не скажу, что считал, будто ты был обязан навестить меня, но будучи спасенным тобою, я рассчитывал, что получу законную возможность выразить тебе свою благодарность. Вероятно, это являлось последним, в чем ты нуждался.

Мне звонили родители. После объявленного перемирия, ты без зазрения совести отыскал их, созвонился с моим отцом и тот, конечно, выразил готовность лично справиться о моем самочувствии. О... я рыдал от радости! Кто, мать твою, Клаус, тебя о таком просил?! Сам не приближаясь ко мне, после всего увиденного брезгуя даже оказаться со мною в одном помещении, ты, зато протягивал свои щупальца везде, куда тебя не просили, пытаясь руководить мною дистанционно! Будь ты неладен! Манипулятор чертов!

Настроение испортилось окончательно, стоило вспомнить – завтра меня выписывали, а уже послезавтра, я должен буду встретиться с отцом на границе первой Республики – теперь существовавшей только на документах, времени министра. Мне отчаянно не хотелось возвращаться к родителям – только не таким образом. Не как жертва войны. Я покидал дом врачом, и врачом должен был в него возвратиться! Гордо и с улыбкой! С багажом знаний и памятью о спасенных и сохраненных человеческих жизнях. Но ты… кусок дерьма, ты, казалось, намеренно лишал меня такой возможности – планируя передать лично папочке в руки, как какого-то недоразвитого, не способного принимать собственные решения, малолетку-лузера!

Ты явился под вечер – я как раз возвращался с процедур, отчитывая сопровождавшую меня медсестру по поводу ее халатности к пациенту из соседней палаты – мне следует самому постоянно проверять дозировку вводимого ему препарата? Разве я работаю в этом госпитале, что должен волноваться о других больных? И еще, ей лучше усвоить - когда пациенты зовут сестру, срывая горло, нужно откладывать свой журнал и приходить, а не… Ты стоял в дверях моей палаты, и эта новость почему-то вымела из головы все настоящие важные, и не очень мысли. Собирая всю силу воли в кулак, сто один раз за секунду повторяя себе, что мне безразлично, каким ты меня видел в тот утро, мне совершенно не стыдно смотреть тебе в глаза, я вошел в палату, отталкивая тебя с пути. Должно быть, вышло резко, так как ты тут же извинился. За то, что я тебя толкнул.

-Это ты извини. Не рассчитал расстояние. – Не желая, просто не имея сил оборачиваться и смотреть на тебя, я засуетился у своей койки, складывая в пакет надаренные мне местной ребятней новогодние безделушки. Я ожидал, что ты придешь попрощаться и мысленно все распланировал – теперь следовало этого плана придерживаться. – Я занят, так что, сразу перейду к делу. Я очень тебе благодарен за спасение, Клаус. Я твой должник. Мы не увидимся больше, так что… долг свой я отдам тебе деньгами на карточку. Ну, или, если ты такой принципиальный, что не захочешь брать деньгами - не отдам тогда вообще.

-Ты не можешь смотреть мне в глаза?

Вопрос застал врасплох, и я не больше и не меньше – вздрогнул. Твой голос звучал непривычно тихо. Как-то не по-твоему. Мне очень хотело увидеть тебя в эти мгновенья, но я боялся прочитать в твоих глазах то, что имело реальную силу убить – а я договорился с самим собою, что должен жить, коль уж остался. Жалость. Отвращение. Брезгливость. Осуждение. Что-то из этого списка, или все сразу.

-Могу, конечно. Ха. Что за бред? Но не стану. Не хочу… разочаровываться.

-Ясно. – Ты тяжело и поспешно вдохнул. – Я был к этому готов. Что ж… у тебя есть все причины, чтобы меня ненавидеть. Я чуть было не угробил тебя, моя ошибка едва не стоила тебе жизни. Здесь простого «прости» не достаточно, я в курсе.

-Ха… это такая шутка, подъеб? Ты меня вытащил оттуда, чувак. Или я еще чего-то не знаю? Или, думаешь, не помню, как все происходило? – поразительным образом, уже спустя минуту после напоминания себе о том, что я так сильно этого боюсь, забыв, оборачиваюсь, глядя просто тебе в лицо. Бледный, будто мало спишь и плохо питаешься. Со свежим шрамом на лбу, прямо под линией роста волос, там, где я оставлял повязку. Там, куда я бил. - Как я могу ненавидеть того, кто меня спас? Я чудовищно зол, что меня игнорировали две недели, и что посмели связаться с моим деспотичным папаней, теперь наверняка, растрепавшимся всему нашему городку, какой его сын неудачник! Вот за это, Клаус, я действительно зол! Вот об этом, я тебя бы не попросил!

Все время стоящий у двери, ты несмело шагнул в палату, заметно, что подбирая слова. На тебе была знакомая дурацкая рубашка в крупную клетку, и джинсы, в которых, разве что, дрова колоть – деревенщина сраный. Где твоя куртка? Или ты, чтоб приглядывать за мною, обитаешь пока где-то неподалеку, в лагере? Волосы отросли сильнее прежнего – лохматый, хоть и видно, причесавшийся не так давно. Если бы не тот факт, что моя жизнь была спасена тобою, - страшно подумать, трижды, – я бы ни за что, никогда не стал общаться с кем-то, вроде тебя! А не то, что спать на одном одеяле!

-Я подумал, что ты не захочешь оставаться в лагере после выписки. Да и мне будет спокойней знать, что ты под присмотром… - ты пожалел о сказанном – мой ядовитый смех тут же заполнил палату колючим звоном, поднялся к потолку. Если хотел меня зацепить – то, в точку. Браво!

-Я, по-твоему, инвалид? Ребенок? Я, блядь, с виду, что немощный? Неполноценный? Ущербный? Беспомощный? – преодолев разделяющее нас расстояние, я гневно толкнул тебя в грудь слабо сжатым кулаком. – Мм? Или на мне написано – его смогли избить свои же? У меня это на лице читается? И теперь каждый сможет обидеть? Каждый сможет…

-Не хотел, чтобы ты попал в новую переделку. Вот и все. – Перебив меня, ты не позволил произнести вслух то, чего не хотел услышать. - Так уж вышло, что на этих землях ты легко находишь неприятности. Это единственная причина, мнительный болтливый гавнюк.

-Ах…вот оно что. Значит, причина в этом? – Грудь сдавило, и я приложил некоторые усилия, чтобы продолжать дышать в прежнем режиме, не хватая панически воздух, которого, вдруг, стало мало, не кладя машинально руку на бок – где еще недавно отдавало эхом боли при каждом полноценном выдохе. Врать самому себе, казалось глупо - я прекрасно знал, в чем заключается причина моего гнева на тебя. Но признавать подобное – все равно, что кричать о своей слабости, а слабым себя я не считал.

Верно. Меня злило, что ты больше не предлагал отправиться к тебе домой, в этот мрачный карцер посреди леса, где можно было забыть обо всем на свете, спать на полу у камина под запах хвойного масла, смотреть глупые фильмы, не думая, каким покажешься человеку сидящему рядом. Как будто я больше не являлся тем, в чьем обществе ты нуждался – может, ты и не нуждался никогда. Спасался мною от скуки… всего-то. Безусловно, я мог задать тебе прямой вопрос, и, зная тебя, получить такой же откровенный ответ – но я трусил…

- Правильно. Мне некуда идти, выпишись я завтра из этого гадюшника. И я ненавижу, - ты сам знаешь, как ненавижу эти земли и всех, кто на них живет. Так что, зря сержусь. Мне, правда, лучше будет уехать немедленно. С отцом, или без него – похрен.

Контролировать себя становилось труднее, и я предпочел завершить нашу, однозначно для тебя и меня тяжелую аудиенцию, возвращаясь к своему ненужному занятию по сборке немногих вещей. Лежа тут я встретил Новый Год и Рождество – Пино, в отличие от некоторых, и тот принес мне подарок. Одна сердобольная медсестра, даже, - Боже, стоит подумать, мурашки по коже, - полковник – не являясь лично – передав мне через своего подручного новенькую, неплохого качества рубашку. А ты… Ты же терпеть меня не мог больше – как бы ты пришел? Что ж я, совсем дурак, не понимаю, по-твоему?… Обида, до которой я не имел права опускаться, нелепая обида того, кем с недавних пор пренебрегали, кто к этому не привык, и уж никак этого не ждал - ковыряла мне сердце кровожадным червем.

Две чашки, пара вязаных носков, шоколадный батончик, спортивные штаны, кого-то, кто носил мой размер, свитер, ни разу мною не примеренный. Журнал по медицине, брошюрка с судоку и фломастеры. Все мое добро, честно полученное в дар местными, замечательными людьми, которых, - я упрямо врал тебе, - будто ненавижу. Из всех, в этом лагере, я, по правде сказать, терпеть не мог только одного человека - себя. Видимость, какого-то хера, испортилась – но что я делаю?! Что, вдруг, за сантименты? Выравнивая дыхание, я прикрыл глаза, концентрируясь на возникшей проблеме - тебе в моей палате. Ты - раздражитель, ты - еще смеющий проявлять заботу, уже отказавшись от меня, ты - по прежнему стоящий за спиною, словно в ожидании чего-то.

Чего ты еще мог ждать от меня, Клаус, когда я так просто согласился на все твои условия? Что, по-твоему, еще оставалось не произнесено мною, из входящего в обязательную программу прощания двух хороших приятелей, один из которых, дохуя задолжал другому - жизнь трижды! Прости... приняв тот факт, что ты, - по своим, пускай и веским причинам, - больше не видел надобности продолжать общение со мною, стремясь прекратить фарс, казавшийся мне, как минимум дружбой, я не мог сейчас рассыпаться в благодарности, горячо тебя обнимая, пожимая руку, и прощаясь, как, выходит, ты того хотел.

Говоря простым языком - мне нужно было, чтобы ты съебался – как я повернусь с мокрой физиономией? А стоять у койки уже было не зачем. Хотя, я мог переместиться к окну, там, снаружи, чудесный зимний вечер – если бы не занавески, увидел бы твое отражение в черном стекле…

-Почему ты до сих пор здесь? Дышишь за моей спиной, как маньяк… топай. Мне нужен отдых. Спасибо, что навестил. Прощай, Клаус. – Ослабленный организм, на нервную ситуацию реагировал незамедлительно – сердце начало вытворять кульбиты, и я нехотя схватился за грудь, внимая его суматошным ударам, по-прежнему причинявшим боль так просто. Ты уйдешь – и оно уймется. Продержаться бы еще чуть-чуть. Твое терпение не бесконечно.

-Если бы все было так просто, болван... В отличие от тебя, я не умею врать. Я попытался, и не смог! Я привязан к тебе, Миша Полак. Мать твою, я не хочу, чтобы ты возвращался домой! – Не веря твоему горчащему гневом голосу, я уже слышал его приближение, панически отсчитывая шаги, которые тебе оставалось сделать, зачем-то сокращая расстояние между нами. - И потому, я прошу тебя остаться со мною – в качестве того, кем тебя устроит быть. Без каких-либо причин, слышишь?!

-А как же… но почему же… - я мотнул головой, сгоняя наваждение, которое, в действительности таковым не являлось - ты на самом деле это произнес. - Почему не предложил мне вернуться в твой дом сразу? Не приходил все эти дни? Я… Ты в курсе, как те ублюдки меня опустили? Теперь тебе невыносимо смотреть на меня? Поэтому не приходил? Но если не можешь просто смотреть… Если это так невыносимо...

Закончить предложение, которое далось ценой огромных моральных усилий, ценой подкравшейся панической атаки, о которых ты еще не знал, ценой гордости, валявшейся теперь под ногами, я не смог. Твои руки окружили меня, совершая знакомый\совершенно новый, и весьма опасный фокус – мягко, едва касаясь, ты обнял меня, кладя подбородок на плечо, приникая всем своим телом к моей спине. Выдыхая мне на ухо так, будто твое дыхание могло быть речью, посредством которой, сейчас, помимо реально сказанных тобою слов, звучало что-то очень теплое и откровенное - куда более важное.

-Мне невыносимо на тебя не смотреть, док. Но и смотреть я боялся. Боялся увидеть… много чего. Не важно. Я не приходил, потому что трус. Дошло?

-Отчасти. – Я, задерживавший дыхание всю последнюю вечность, наконец, шумно, рывками, будто освобождая грудь от груза в тысячу фунтов, выдохнул. - Не объясняй. - Расслабленно откинул на тебя голову, открывая для твоего коварного дыхания шею - понимая, что могу себе позволить эту маленькую слабость – хотя бы ее. Мы ни разу не говорили вслух о том, что нас связывает. И ты никогда не предлагал мне всерьез остаться. Но мы шутили, ты шутил - а я, отвечал молчаливым согласием. Конечно, трудно представить себе двух взрослых мужчин нормальной ориентации, по воли произошедших событий, - частично, благодаря помешательству одного из них, или обоих, - осознавших, что хотят видеть друг друга рядом каждый день, и решающих сказать об этом прямо. Как бы это тогда прозвучало? «Ты мне нравишься»? – Слушай… Мы же не пидоры?

-Ну, я уж точно не пидор. – Тебя рассмешила моя попытка маркировать нас, хотя смех показал, что ты по-прежнему напряжен, будто все еще рискуешь чем-то дорогим. Судя по твоим стараниям сохранять выдержку, не сжимая меня в руках, помня, каких страданий может стоить моим ребрам такой порыв – я хотел думать, что рисковал ты именно мною.

-Тогда и я не гей. Просто говорю, чтобы ты знал.

-Конечно, док. Ты не гей. Ты человек, которого я… очень люблю.

На такое я, малость охреневший, да нет… прилично охреневший, не стал отвечать, потому, как не мог. И не от того, что мне никто не признавался в любви настолько отвратительно, а от того, что открой я сейчас рот, не дай Бог отвечу тебе ерундой того же рода. И мы продолжали стоять так, дыша друг для друга, успокаивая друг друга молчаливым обещанием взаимного уважения - уже этого, для начала - этого, уважения - как основы для всего, что могло между нами быть, – стояли еще очень и очень долго… Уставшие, довольные, абсолютно глухие к голосам и звукам из-вне. Пока в палату не вошел мой лечащий врач, матерясь, извиняясь, и снова матерясь, выходя обратно в коридор.

Смеясь, ты целомудренно поцеловал меня в голову, и, пожелав доброй ночи, убежал, оставляя краснеть одного перед врачом. А на следующий день, с утра, выслушав рекомендации того же доктора, - которого я неуважительно перебивал каждые две минуты, - забрал меня домой – вместе с моими сувенирами, чужими вещами, чашками, шоколадным батончиком, - он уцелел, так как, конфет я просто уже переел, - и в новой рубашке, подаренной полковником. Я сходил с ума от переполнявшего меня счастья… но, оказалось, здорово переоценил свои способности к адаптации. Я сорвался в тот же день, едва остался наедине с самим собою.

Тебе не стоило верить моим улыбкам.

************

Я бы не вспомнил об этом сам, если бы не Пино. Эта его отличительная черта – поиск правды и справедливости в мире, который ни что иное, как переездной балаган, с толпой шарлатанов – поражала и просто сегодня – бесила. Пацан, узнав, что я уболтал тебя после больницы снова ехать ко мне – а это означало, что старик больше никаких серьезных проблем не имел, решил раскрыть мне последний свой секрет. Стоило понять, что речь пойдет о чем-то стоящем, если Пино так переживал и последние две недели ходил сам не свой.

-Ну, что ты, дружище… забудь. Если тебе известно что-то, чего мне знать не следует – оставь это при себе. Храни его и дальше. – Не истекло и пяти минут, а мне уже хотелось вернуться к тебе – оставшемуся топить камин в холодном доме, в то время, пока я поперся на встречу с двести восьмым, прикатившим просто за нами следом из лагеря. Пино, разве не понимал, что я был мыслями где-то очень не здесь, очень не с ним, и крайне не настроен слушать его откровения, которые, раз уж ждали так долго, могли подождать и еще. Река начинала замерзать, и при таком раскладе и державшейся уже три дня температуре минус десять – имела все шансы перекрыть движение лодок от меня к лагерю и обратно. И если пацан не хотел попасть в беду, или заночевать у меня на полу – ему стоило поспешить с возвращением.

-Я не могу скрывать это от тебя и дальше. Даже, если я потеряю тебя навсегда, если ты мне не простишь – я расскажу! Это моя обязанность перед тобою!
-Завел шарманку… Если дело в докторе, я сам у него спрошу, что еще за хуйню он натворил, и не признался…

-Дело не в докторе. И пришло время рассказать не потому, что ты разобрался с Полаком… война завершилась. – Мы шли с Пино вдоль берега – снег мел нам в спину, засыпая округу так щедро, что я боялся, к дому придется расчищать дорогу.

-Ну и…? Она кончилась. Я сам еще не верю… но вроде так и есть - слава всем Святым, эта ебаная война кончилась. Но к чему ты ведешь?

Поселенцы, несмотря на подписанное их лидером соглашение о перемирии, как-то боялись торопиться с демобилизацией войск, и если на бумаге все именно так и обстояло, то в реальности Пино, и такие как он ребята, соизмеряющие риск поспешных действий, негласно оставались на службе, а Клара как и раньше заправляла в лагерях. Разве что, мерзавец Кейн, разочарованный перемирием, отобравшим у него право мстить, а так же родной запах гари и крови – как поговаривали, ушел в затяжной запой.

Безработный лейтенант, сейчас снова прятал от меня взгляд – ну, право же… может уже хватит?

-Пино… я буду твоим другом, пока дышу. Говори уже. Задолбал…

-Помнишь, чем ты планировал заняться, по окончанию войны?

-Ээ... все больше похоже на какой-то экзамен, пацан. Хех… Не припомню, чтобы вообще строил какие-то далекоидущие планы.

-Твой отец… - Лейтенант остановил меня рукой, становясь напротив, щурясь от валившего теперь просто ему в лицо снега, решительный и виноватый.

-Ах, да… отец, конечно. Я буду его искать. Если бы ты поставил вопрос по другому…

-Он мертв. Уже два года, как мертв. Обстоятельства его смерти такие, что узнав их, я не рискнул тебе говорить… Его пытали. Разведка доложила. Я не хотел, что бы ты тронулся умом - мать, брат, а теперь еще…

-Что…что ты сейчас сказал?! Это такая несмешная шутка? Пино, блядь?! А ну-ка повтори…

*************

Тебя не было долго, и я, поначалу бродивший домом в поисках подходящего занятия – зажегший камин, сваривший кофе, вынесший и занесший с веранды одеяла, переодевшийся, поизучавший возможности твоего нового ноута и немного поскорбевший над старым, незаметно для себя задремал, прилегши на диван. А когда открыл глаза снова… мир уже не был прежним. Цвета и, казалось, формы некоторых вещей и предметов отличались от первоначальных. Воздуха в комнате катастрофически не доставало… я нашел себя в холодном поту – без преувеличения мокрым, но дрожащим так сильно, что стучали зубы. Глядя перед собою, я не видел твоей комнаты – видел ту, другую. И нашивки на рукавах республиканских солдат - которых ранее я прославлял так звонко. Я содрогнулся от удара, которого не случилось в этой реальности, подозревая, что съезжаю с катушек.

-Тридцать один, семнадцать… ребята… я же свой!

Попятившись, я уперся спиною в шкаф, тут же, с криком отскакивая в сторону. Что-то здесь, было не так… творилось что-то неладное. Я видел себя всего минуту назад, перекинутым через спинку кресла, с заломленными за спину руками, под кем-то, обещавшим сытно накормить меня. Пальцы, разучившиеся проводить осмотр испуганно шарили телом – вот сюда… сюда, тот, самый высокий, постоянно попадал ногой. А здесь… я присел, потирая шею влажной ладонью, - сюда он наступал ботинком, чтобы я не дергался и не орал.

-О, Боже… я не хочу снова! Почему они возвращаются?!

В госпитале я не видел снов. На первых порах меня присыпали транквилизаторами и анальгетиками, а после, когда дозировку уменьшили… не знаю. Почему нет? Почему я не вспоминал этих ублюдков в госпитале? Как вышло, что, не прикасаясь ко мне пятнадцать суток, они возвратились в кошмаре, больше похожем на галлюцинацию, стоило уснуть у тебя в доме?

Решая, что должен спасать свою опасно накренившуюся крышу, я, повторяя как мантру «я из тридцать один, семнадцать… доктор Миша Полак… я из части тридцать один, семнадцать», будто здесь и сейчас находились те, у кого тогда просил пощады, - рванул в коридор… точно. У тебя была еще одна бутылка вина - если не ошибся. Херня, что моей личной аптечкой предоставлялся широкий выбор наркотической ерунды, способной унять любые страхи, усмирить самых опасных демонов – я, в тот вечер с тобою, надеялся на вино, и вино помогло! А может, это был ты? Но тебя здесь нет, и помочь больше некому.

В подвале нашлось много вина. Шесть бутылок – вероятно, ты заказывал. О, нет, я даже не брался рассуждать – откуда вино взялось, меня это волновало мало. Сняв две первых бутылки, я поспешил наверх. Пока ты придешь…я избавлюсь от всех воспоминаний. Уничтожу, сотру в ничто свою память! И ты не узнаешь, каких четких я сейчас вижу наяву монстров.

Усевшись у камина, я пил вино с горла бутылки, ничем не заедая, не ощущая ни вкуса, ни крепости напитка, жмурясь от образов, сунувшихся в твою гостиную. Пока я не открывал глаз, пока не смотрел – было легче… телом проносились далекие отголоски боли, а где-то в желудке ворочалась знакомая тошнота, но я упрямо гнал видения прочь. Вино не усмиряло, или оказалось слишком слабым – и я без лишних раздумий, приложился ко второй бутылке, моля демонов уснуть. Однако сколько бы я не пил – звуки и ощущения – никуда не девались. Они ползли по моей коже, впивались в нее зубами, дергали меня за волосы и били под дых. Они стаскивали с меня штаны, и пробовали раздвинуть ноги. Завалившись на бок, я скрутился и взвыл от боли, прося их прекратить. Я снова и снова повторял номер своей части и свое имя – но меня никто не слушал. Они вели себя как животные, они не понимали человеческой речи, их жестокость поражала даже меня – военного врача, сталкивающегося с нею постоянно в виде и состоянии тех, кто поступал на мой стол. Это были демоны войны, и они насиловали меня по очереди, в окровавленную задницу и разбитый рот.

Прикусив ладонь, я выл раненым зверем, выл так громко, чтобы заглушить их издевательский смех в голове. Я уже не видел выхода из темноты, в которую провалился.

*************

Мне понадобилось время, чтобы прийти в себя хоть немного. Попросив Пино съебаться с моих глаз, сгоряча наговорив ему кучу приятных слов, передав через него благодарность полковнику, знавшей о моем отце и также предпочитавшей молчать все эти два года – я ушел в лес. Брел куда-то по снегу, которого становилось все больше. Земля, деревья, небо – все вокруг было торжественно белым. Мысли, сперва, мешали дышать, затем, выплеснулись в крик, вырвавший из меня все, опустошивший. Мысли роились в моей голове как пчелы, уже не жаля, лишь раздражая постоянным гулом. Тот факт, что прошло два года, не делал мою утрату меньше, не позволял принять ее легче – я помнил отца, как будто это проиходило вчера. Он должен был ухать в Польшу – его ждал там коллега. Никогда не контролировавший его передвижения, я, помню, как просил отца быть осторожным – слишком много людей знало о его разработках. О том, что именно он работал над вакциной. «Ерунда какая! Если нам суждено встретить смерть, Клаус, то мы ее встретим – в тот день и час, когда это должно произойти. Не переживай о том, что не в твоих силах изменить». Но в моих силах было его остановить. Отправиться сопровождать его – попробовали бы тогда эти ублюдки добраться до отца! Я мерял глубину снега ногами, продолжая идти куда-то в слепящий белизной снегопад…

Свет в доме не горел. Остановившись у лестницы, я пытался выровнять дыхание, гадая, спишь ли ты уже. Часы показывали без четверти двадцать три – ночь глубокая для того, кого лишь сегодня выписали из больницы. У меня отсутствовали идеи по поводу того, как рассказать тебе об отце. Но и молчать я не хотел – ты теперь был самым близким мне существом. С кем еще я мог разделить свою боль?

Зайдя в дом, я обомлел… За долю секунды, голова, ватная и пустая от конвейера разрушающих мыслей, заработала с прежней холодной точностью, анализируя ситуацию. Ты увидел, что я вернулся, и закрыл глаза. Больше ничего.
По-прежнему оставаясь лежать на голом полу у камина, двумя руками держа мой пистолет, стволом у себя во рту. Замечая пустые винные бутылки, я понял, что ты пьян, но блядь… неужели алкоголь довел тебя до такого отчаянья? Конечно нет. Я знал причину. Иной быть не могло…

Отмечая, как дрожат колени, я шагнул в комнату, включая свет, скидывая мокрые ботинки. Одно неверное слово, и ты мог выстрелить. Одно мое неверное движение… Значит, болван, ты лишь прикидывался, что с тобою все в порядке? Ты был на грани… Сердце тревожно зашлось, и страх, чистейший, острый, пронизывающий насквозь страх, сдавил грудь.

-Эй, гавнюк! Кто разрешал тебе брать вино! Я для тебя его покупал? – голос предательски падал, а в сознании за мгновенье успело пронестись миллиард догадок, как все сейчас завершится. Надеяться удерживать равновесие твоего состояния подобным обращением было глупо, опасно, и охуенно неправильно - но я не знал другого способа воздействия на тебя! – в итоге, ты всегда делал, по-моему. Почти всегда. – Док, открой глаза! Я с тобою говорю, болван! Ты меня видишь? Я вернулся и сейчас хочу с тобою выпить… но, кажется, ты меня не стал ждать…

Как в остановленном кадре немого кино, ты медленно распахиваешь глаза, фокусируясь на мне глянцевым от слез взглядом. И также медленно, неслышно, почти не совершая никаких сопутствующих движений, вынимаешь пистолет изо рта – верно, тебе же нужен рот, чтобы ответить мне. О, Господи-Боже-Благодарю-Тебя... Я набираю воздуха в легкие, и давлюсь им, покрываясь мелкими мурашками…

-Я не смог прогнать их, Клаус. Мне жаль, что я не успел. Я такой трус. – Голос, охрипший, будто ты кричал. Почему, за каким хером, я уходил отсюда так далеко? Как мог оставить тебя так надолго?

Едва твоя рука уходит от лица, я в один прыжок оказываюсь рядом, и выбиваю ногой пистолет, со скрежетом откатившийся куда-то по полу. Ты с воем, инстинктивно прижимаешь руку к груди – конечно, блядь, было больно! Жар приливает в голову, выступая на коже испариной - будь ты неладен, гавнюк...

-То есть… ты извиняешься за то, что не успел выстрелить? Я, верно понимаю? – стягивая куртку, бросаю ее на диван, следом отправляя туда же свитер, расстегивая, и стаскивая с ног промокшие до колен брюки с носками - так жарко, невыносимо, страшно и дурно, мне давно не было. Уверен, что должен повременить с нашей беседой хотя бы на пять-десять минут - иначе просто размажу тебя по каминной полке! - Мне хочется придушить тебя – но этого нельзя сделать. Отпиздить тебя хорошенько, выбивая всю дурь и головы. Понимаешь?

Я приседаю около своего суицидника на корточки, - мысленно призывая себя к спокойствию и благоразумию, долго и тщетно, - собирая подарок Клары на груди, и просто подтягивая тебя к себе за шкирку по деревянному полу. Ты пьяный и напуганный, но соображаешь. Это-то и бесит!

-Я не нужен тебе такой. – Пытаясь оправдаться, по-прежнему упрямый, сжимаешь губы, как будто тоже на меня зол – за что? Ах, да… помешал вышибить тебе собственные мозги, украшая ими мою комнату! Лишая меня последнего родного человека на этой гребанной Земле! Хочется рассмеяться. Придурок. Долбоеб, блядь! Травма у него блядь, видите ли!

-Я… хах… знаешь… я не врач… не психолог, Миша. Я просто мужик, который хочет, чтобы ты… мм…- наклонившись к тебе, я начал свою речь, говоря не громко, доверительно, подбирая слова и импровизируя – правда, уже догадываясь, на что придется пойти дальше. Заранее себя в этом начинании поощряя. – Чтобы ты хорошо жил. Без всяких этих… демонов из прошлого. Понимаешь? Без страха и сожалений. Понимаешь?

Предчувствуя разборки, на которые нарвался, или просто начиная догонять сам, что только, что едва не натворил, - так, как взгляд твой понемногу яснел, - ты попробовал вырвать рубашку и моих пальцев, отодвигаясь. Хрен там, чувак.

-Ну, все… отвали… это подарок вообще-то, не смей рвать… я бы, наверное, и не выстрелил. Просто хотелось проверить, смогу ли. Ты… это… можно я встану? – поняв, что никто тебя отпускать не собирается, со злом и усталостью, и как только ты умел – угрожая и прося одновременно, - уставился мне в глаза. Лохматый, раскрасневшийся, и только сегодня, чуть-чуть сумасшедший – что я и собирался исправить просто немедленно.

-Хотел проверить? Хах... Знаешь, что рассказал мне Пино? – не понимая, почему должен запрещать себе это, если подобная вещь самая естественная – я запустил пальцы второй руки тебе в волосы, обалдевая от собственных ощущений и того возмущения, которое отобразилось в твоем взгляде. Это все гребаный адреналин – я думал, что потеряю тебя! Поэтому сейчас так горячо в груди. Сучий ты сын! – Моего отца нет уже два года. Его страшно пытали, перед тем как убить. Пино и полковник с самого начала знали об этом. Но… не хотели меня расстраивать. Хахах… ты представляешь? – я гладил тебя по голове, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. – И вот, узнав, что ты остался у меня один – парень, ради которого я хочу жить, я прихожу домой и вижу его с пистолетом во рту! Ты, мелкая эгоистичная дрянь, пытался наложить на себя руки? А ты думал, что случилось бы со мною? Мм?

-Я… Клаус, я… они были везде… если бы ты видел… - Ты снова зажмуриваешься, а под ресницами уже блестят слезы – не хочешь, чтобы я их заметил. – Мне жаль… прости, мне жаль твоего отца. Но у меня не было выхода… я так думал. Мне некуда было бежать от самого себя. Я не…

-Достаточно. Я все понял. Да…- притянув тебя, я целую в лоб, вороша твои волосы, выдыхая в них. – Но я не могу так все оставить, док. Попытавшись сегодня, ты попробуешь еще раз, по-прежнему думая, что пережил самое страшное оскорбление, и что имеешь право себя жалеть.

-Я не понимаю…

Разжимая пальцы, я беру твое лицо в ладони, осторожно целуя соленые глаза – левый и правый. В действительности, я не уверен, что поступаю правильно. Но я так истерзан сегодня… так измучен… и это предположительное «правильно», на данную секунду, единственное, до которого я смог додуматься своим больным умом.

-Я покажу. – Укладывая тебя на спину, не собираясь предлагать одеяло – ты же неплохо валялся тут без него, тыкая ствол себе рот, - я наклоняюсь, чтобы поцеловать тебя. Хотелось в губы. По иному. Так, чтобы ты вспыхнул как головешка от одного моего поцелуя, но я берусь продемонстрировать тебе то, что, по-твоему, стоит самоубийства. Я только едва касаюсь твоего лица губами – легко, небрежно, без необходимых ритуалу эмоций. Ты не понимаешь. Точнее, боишься, что понимаешь неправильно. Выпуская дорожку слез к вискам, открываешь глаза, силясь прочесть на мне ответы. – Тебя избили. Потрепали, конечно, сильно. Но ты решил умереть не от того, что был избит. Я бил тебя, Миша, и бил с чувством. Помнишь? Но ты не сделал из этого трагедию.

-Прекрати… я не хочу об это…

-Смотри на меня! Начинаю сеанс терапии! – Я развернул тебя за подбородок, вынуждая смотреть мне в глаза. Я должен сказать это тебе в глаза, не иначе - выпустить твой самый болезненный страх наружу. – Тебе трудно вспоминать, как они насиловали тебя. Именно такие моменты.

-Клауск! Пф… отпусти, ублюдок…- Ты дернулся подо мною, намереваясь встать, но я ждал этого – уселся на твои бедра, удерживая на месте, не разрешая сдвинуться ни на сантиметр. В серых мокрых глазах блеснула боль, и ужас, и непонимание – ты, правда, подумал, что я на такое способен?

-Член в заднице. Унижения. Много часов унижений, док. Член во рту. И снова в заднице. И твоя беспомощность. Вот и все.

-Я ненавижу тебя… - Ты, всхлипнул, заходясь рыданиями, отворачиваясь от меня.
– Мразь…зачем ты так…

-Долбоеб, блядь! На меня смотри! – Я опять развернул тебя за подбородок, наклоняясь так низко, что почти на тебя ложась. Глаза в глаза. – Ты следишь за мыслью, придурок? Я не хочу доставить тебе страдания, хочу чтоб ты понял – член в заднице, член во рту – неужели это достаточная причина, чтобы стрелять себе в рот?! Отвечай мне!

Я орал на тебя, прекрасно понимая, что ответа не дождусь. Ты не знал его. И именно поэтому, мне следовало его тебе показать.

Не дав времени на осознание происходящего, я сполз по тебе, расстегивая твои джинсы, освобождая из хлопка трусов твою плоть. Не раздумывая долго над тем, что делаю, я беру твой член в рот, насколько выходит глубоко, а потом, понимая, что моя техника ни к черту, принимаясь на ходу сочинять возможные способы…Ты, от неожиданности закричал, затем назвал меня уродом, схватил за волосы, пытаясь оттянуть мою голову. Обессиленно упал обратно, что-то бормоча и рыдая. Ты все еще держал меня за волосы, причиняя мне боль, и просил отвалить нахрен. Говорил, что никогда не простишь… что найдешь выбитый мною из твоих рук пистолет и убьешь меня выстрелом в упор. А я усердно продолжал свой нелегкий труд, втягивая в себя, посасывая о вылизывая твою обмякшую плоть, пока она, наконец, спустя долгий отрезок времени, стоивший мне нервов, гордости и волос, не начала твердеть под моими губами, а твое дыхание не участилось. Хах...

-Клаус… Клаус… Клаус, прекрати… перестань… я прошу… я умоляю…- ты теперь не бил, а гладил меня по голове, хаотично, потерянно. Привстав, я посмотрел на результат своих стараний – залитый слезами, раскрасневшийся и дрожащий, ты смотрел на меня с нечитаемым выражением. Я не мог упустить момент, подполз к тебе, наклоняясь и целуя мокрую от пота шею. Тебе очень шла эту рубашка, гавнюк. Полковник не прогадала с цветом.

Чтобы все усилия не оказались напрасными, мне следовало спешить. Предстояла самая трудная часть плана… Вздыхая, я, - понимая, что творю, и все больше проникаясь к себе за это уважением, - поднявшись, снял трусы, чтобы тут же присесть и опуститься на твои бедра. Ты протестующе мотал своей опустевшей головой, начиная что-то говорить, о том, что ты мой друг, а друг не может изнасиловать друга. Что ты не хочешь разочаровываться во мне… что простишь, если я просто немедленно, прямо сейчас остановлюсь… болван, ты к этому моменту, так до сих пор не понял.

-Дурак… член во рту. Член в заднице, Миша…- лишь сейчас замечая, как сильно нервничаю сам, я коротко, едко рассмеялся с такой своей реакции – терпи, мужик. Ты ж солдат. Привставая, я приставил головку твоей плоти к своему заднему проходу, пытаясь сесть, и не преуспевая в этом - от чего нервничая еще больше… - Это не причина искать смерти. Смотри! Даже если будет чертовски больно…я тебе покажу...

-Что ты…что делаешь? Идиот! Перестань! – ты протянул ко мне руки, пытаясь подняться, останавливая меня, однако, наверняка, именно это твое движение и решило все. Я не сдержал стон, а в глазах реально потемнело, на миг, лишая меня возможности одномоментно и видеть и слышать – я опустился на тебя, подавшегося вперед дурака, - причиняя боль нам обоим. "Два идиота, и как результат..." - почему-то, не вышло у меня закончить собственную мысль.

Ты упал на спину, бессвязно матерясь. А я закусил губу, заставляя себя отсечь любые посторонние мысли, сконцентрироваться на поставленной цели… и, все-таки, посмотреть на выражение твоего лица сейчас – могло ли быть что-то интереснее на данную минуту? Через мгновенье, мне захотелось смеяться – ты выглядел таким потерянным… обманутым, смущенным и безусловно, забавным. Не сдержавшись, я облизнул кончики своих дрожащих пальцев, вытягивая руку, и прижимая их к твоим губам.

Ты растрепанный, дышащий так тяжело, что я почти соглашаюсь увидеть в этом свою вину, с удивлением, и каким-то торжественным ожиданием, наблюдаешь за моими пальцами, неуклюже трогающими твой рот. Уже спустя десяток секунд, догнав, что происходит, и, видимо, соглашаясь принять это, целуешь их, беря мою ладонь в свои - целуешь осторожно но трепетно. Я чувствую, что эта, как ни посмотри, не самая удачная, наша первая близость – событие, если пока не излечившее тебя, то меня изменившее – однозначно. Я хотел верить, со временем, ты сам поймешь - не играло роли, что происходило между двумя людьми, которые были дороги друг другу, пока происходящее делало их счастливыми идиотами. Как нас с тобою сейчас.

-Док, поцелуй меня. Оближи свои пальцы.

Мой голос, отчего-то низкий и грубый, а потому, и фраза походит на приказ – хотя, уверяю, болван, - я просто тебя просил. Дрожь, бившая меня последние пару минут, незаметно ослабевает, и я, смелый Санта, двигаюсь вперед, пока по чуть-чуть, осторожно, чтоб не причинять еще большего дискомфорта и тебе и, - чего уж там, - своей чувствительной заднице. С иной стороны – почему бы мне не двигаться? Если ты, в ходе моей своеобразной терапии сможешь еще и отхватить фееричный оргазм – это ведь, исключительно на пользу?

Ты хрипишь, выдыхая рывками, отзываешься на мои легкие движения, но совсем не так, как я ждал и боялся – соглашаясь с происходящим. Низко урча, отчаянно пытаясь подавить нарастающий стон, ты, выпустив мою руку, как и было приказано, облизываешь свои пальцы. Я тянусь за ними, единственное, о чем, сейчас мечтая, это получить твой ответный поцелуй, пускай, посредством смоченных слюной пальцев. Когда все закончится, я смогу целовать тебя вжав в одеяло, до самого утра, так нежно и долго, как ты только сумеешь вынести. Черт бы побрал всю эту романтичную пургу, в моем сердце и сознании...

-Кретин… безмозглый. Терапевт, блядь…– Не только голос - рука, вместо прикосновения к губам, неожиданно обхватывающая мою плоть, безбожно дрожит, но стыд и страх куда-то деваются, на этот раз, покидая твой взгляд. Ты сжимаешь меня в ладони, твердо намеренный сменить мои несерьезные телесные муки - серьезным удовольствием. – Коль затеял это… участвуй. Пальцы он облизывает... Лох, что ли?

-Ты… ты это зря, гавнюк…

Совершенно не ожидавший такого, я догоняю, что больше не могу и не хочу сдерживаться, и через странную, неудобную боль, забив на все, наклоняюсь к тебе. Охреневший, нелепо распахнув глаза, ты панически хватаешь воздух, поспешно шепчешь, что не хотел меня дразнить, это не лучший момент для поцелуя, что твое сердце сейчас взорвется нафиг, что я спешу и все делаю неправильно… Но в итоге, забив на все собственные логичные и не очень, "нельзя", замолкая, отвечаешь мне, как умеешь, захватывая мои дрожащие губы дрожащими своими. Я чувствую, что рассыпаюсь на миллион светящихся атомов, а в голове вертится непроизнесенное, фундаментально важное «кажется, теперь все позади, док. Все, что могло тебя у меня отобрать…».

Отношение автора к критике:
Не приветствую критику, не стоит писать о недостатках моей работы.