Хочу туда, где тепло и нет памяти

— Ты говнюк. Ты говнюк и всегда им был. И единственное, что когда-либо изменится, так это то, что ты станешь ещё большим говнюком. Ну, может ещё таких же нарожаешь... — Не трогай моих детей, они тут ни при чём! Забери свои слова про моих родных мелких говнюков! — Хорошо, про мелких говнюков забираю. — Оскорблять моих сраных детей! Да ты все границы переходишь! — Я уже забрал свои слова... но ты всё равно говнюк. — Слышал, не глухой. Залечь на дно в Брюгге

      Джим стоял у гроба матери и почему-то вспоминал её розовые соски. Он пытался отогнать эти грязные мысли, но всё равно в голову лезло воспоминание о розовых торчащих сосках матери. Старший Анафелоуз даже подумал: «А какого цвета они сейчас? Должно быть, бледные, как и она сама», но тут же Джим одёрнул себя. Лицо Ханны было спокойно, грим и белила легли хорошо, да и свет был приглушённым. Лицо женщины, казалось, чуть светилось в полумраке. Лука сквозь слёзы смотрел на спокойное лицо матери, а из его глаз текли слёзы. Накануне он прорыдал всю ночь, и у него поднялась температура. Эмили просидела с мальчиком до рассвета, а Джим, выгнанный из комнаты брата Клодом (до этого у них была одна комната на двоих!), так и не смог сомкнуть глаз. Он не плакал. Почему-то не мог выдавить из себя ни слезинки, а в его голову постоянно лезли странные мысли. К примеру: поцелует ли Клод свою сестру в лоб или ограничится возложением цветов; сколько времени понадобится гробовщику, чтобы закопать его мать, и как долго она будет лежать там, такая спокойная и красивая? Через какое время тело женщины, сводившей с ума стольких мужчин, превратится в зловонную жижу, поедаемую личинками. Представляя, как из глаз матери вылезают черви, Джим невольно вздрагивал и сжимался в тугой комок от собственных отвратительных мыслей и одновременно от жалости к себе, брату и матери.       По мнению Джима, отпевание было слишком долгим и бессмысленным. Священник читал заунывные непонятные речи, потом все пели, и Джим тоже пел по бумажке, где были написаны слова. Правда, он не слишком бегло читал и потому едва поспевал за остальными. Лука молчал и всхлипывал, он до боли сжимал руку Джима и изредка бросал на него взгляды вины и сожаления. Старший брат сразу понял, что это. Он и сам мог бы так думать. Мог обвинять брата в смерти матери, потому что тот расстроил её и расстраивал на протяжении последнего месяца всё больше. Да только сказок в этой жизни не бывает. Лука, каким бы засранцем ни был, словами мог свою мать задеть, но не убить. Всему виной рак. Слово новое и незнакомое. Джим решил, что означает оно что-то ужасное, раз страдала от этого рака вся их семья. Не было бы рака, мама не была бы столь рассеянной, не вела бы жизнь «падшей» женщины. Про «падшую» Джим также смутно догадывался, это что-то связанное с тем, как стонала Ханна, пока дядя Клод прижимал её к стене. В общем, не было бы рака, их маленькая неполная семья жила бы не хуже других.       Джим почувствовал, что Лука тянет его за руку. Старший брат моргнул и обнаружил, что все уже расходятся. Клод с Эмили стояли и смотрели на него. Не на них, а на него. Джим подался в сторону Луки и пошёл за ним.       — Теперь всё? — спросил Лука у Джима. Тот не нашёлся, что ответить. Лука был слишком маленьким, чтобы помнить, как хоронили отца, но старший Анафелоуз хорошо это запомнил. Это было его кошмаром на протяжении года после смерти отчима. Джим, надо сказать, не любил его. Вечный игрок и гуляка с отвратительным характером. Когда Малкольма Анафелоуза прирезали прямо за игровым столом, Джим только выдохнул с облегчением, а на похоронах в ужасе рассматривал перекошенное и опухшее лицо Малкольма со следами синяков и ссадин, содрогаясь при мысли, что после смерти люди выглядят именно так. Но дело было в том, что Ханна оплатила услуги гробовщика пьянчужки, который по совместительству гримировал покойников. Делал он это навеселе и не всегда аккуратно, а учитывая масштаб повреждений, который получил Малкольм в своей последней драке, потребовался бы мастер, чтобы лицо главы Анафелоуз стало чуть более приемлемым для своей официальной последней церемонии. Ханна уже тогда не располагала достаточными средствами, оттого её мужа похоронили довольно изуродованным.       — Нет, дорогой, — услышал Джим голос Эмили. — Ещё похороны и поминки, но если ты устал, я могу отвезти тебя домой. И ты, Джим, тоже можешь не ездить.       — Я поеду, — тут же ответил Джим, упрямо уставившись на Эмили.       — Я тоже поеду, — ответил не слишком уверено Лука и посмотрел на Клода, ожидая его одобрения. Фаустус кивнул, взял того за руку и повёл к выходу из церкви, Эмили поспешила за ними. Джим посмотрел им вслед. Они были совсем как семья.       Смотреть, как гроб мерно опускается в вырытую яму, всё равно, что постигать основное противоречие жизни — смерть. Не все, провожающие в последний путь, скорбят, плачут и ужасаются. Среди приглашённых всегда есть хотя бы один, который завидует покойнику. Его не пугает мысль о замкнутом пространстве, о разложении, о небытие. Его пугает мысль о существовании без того, кого хоронят. «Умереть — всё равно что заснуть»  — говорила Ханна Джиму, когда он с распахнутыми от ужаса глазами смотрел на труп отца. И теперь Джим понимал это. Заснуть и более не видеть никого, кто бы презирал его или ненавидел. А он бы отправился к матери. И конечно, это место было бы прекрасным. Оно просто не может быть иным. Иначе, зачем так стараться здесь, если там всё то же самое?       Джим ещё был слишком мал, чтобы размышлять о Боге или неком Высшем существе, или вообще хотя бы о чём-то, что могло бы его утешить. Все его понятия о "жизни после" сводились к мысли о том, что его мать находится где-то на облаках и следит за ним, оберегает и любит. Но это нисколько не утешало. Как не утешило бы, впрочем, ничто другое. Потеря родителя — это то, от чего никогда нельзя оправиться. Она всегда будет напоминать о себе заниженной самооценкой, самоуничижением, незначительными ожиданиями от жизни и вечной обидой на мир и окружающих. В целом, это всё равно, что стать эмоциональным калекой, неспособным понять основной из принципов жизни, коему название несправедливость. Ведь та же Ханна всегда говорила Джиму, что он должен быть хорошим и послушным мальчиком, тогда Санта принесёт ему то, что он хочет. Джим был этим мальчиком, однако оставалось неясным, отчего Санта принёс ему дурацкую фигурку Локи и умерла его мать?       Или к примеру, почему у них с Лукой не осталось никого, а родители Сиэля Фантомхайва оба живы? Не справедливей бы было забрать по одному у каждой семьи? Ответ на этот вопрос, Джим узнает гораздо позже, когда успеет не только полностью разочароваться в людях и прежде всего в себе, но и станет порядочным циником.

* * *

      На утро после похорон четверо завтракали в доме Клода. Атмосфера была унылой и несколько гнетущей. Сказывались и подавленность детей, и замешательство взрослых.       — Вы оба останетесь на нашем с Клодом попечении, — сказала Эмили двум зевающим мальчикам, так и не сумевшим накануне заснуть. Лука был вялым и отреагировал, растянув губы в подобии улыбки. Джим только кивнул, проклиная про себя собственное существование и дядю, невозмутимо пьющего кофе.       — Мы сможем пойти в школу Сиэля и Лиззи? — тут же спросил Лука.       — Да, думаю, вы туда и отправитесь, — с сомнением ответила Эмили, смотря на Клода. Тот нахмурился.       — Мы думали об этом. Джим, — старший Анафелоуз замер, услышав из уст Клода своё имя. Это было впервые за всё время их встреч. Джим поднял голову от тарелки с кашей и посмотрел на Клода. — Ты желаешь сменить школу или остаться в старой?       — Остаться, — тут же ответил Джим, даже не задумавшись.       — Ты уверен? — спросила Эмили. — Всё-таки гимназия даст тебе больше знаний и откроет…       — Я хочу остаться, — ответил Джим несколько грубо и с вызовом уставился на женщину.       — Твоё право, — ответил Клод. — Что ж, а тебя, Лука, нужно ещё подготовить к вступительным испытаниям.       — Испытаниям?       — Не волнуйся, я лично позанимаюсь с тобой, у тебя не будет и шанса не поступить туда. Времени до осени более чем достаточно.       — А как у тебя обстоят дела в школе? — спросила Эмили у Джима.       — Нормально, — Анафелоуз пропустил около недели занятий. Учитывая, что он и так не был особенно хорош в учёбе, оставалось надеяться, что он не скатится ниже уровня сорока баллов.*       — Ты сумеешь нагнать остальных? — поинтересовалась Ботсон, чем разозлила Джима ещё больше. Какое ей было вообще дело до его оценок?       — Джим умный! — сказал Лука и улыбнулся. — За последний тест он получил пятьдесят баллов! — Старший Анафелоуз внутреннее застонал. Лука и понятия не имел, как подставил брата своим незнанием системы бального оценивания. Клод с интересом уставился на племянника, подметив, как тот покраснел.       — Я так понимаю, стоит запросить табель твоей успеваемости и нанять репетиторов.       — Нет, — ответил Джим.       — С такими баллами тебе не светит ни одно приличное учреждение в будущем. Какую работу ты хочешь получить с такими баллами, Джим? Или, быть может, ты решил жить на пособие? — это было уже чересчур. Джим вскочил и откинул скомканную до этого салфетку на стол. Клод поморщился, увидев изуродованную тряпицу, бывшую до этого белоснежной и накрахмаленной.       — Это не ваше дело! — ответил Джим и прямиком направился в отведённую ему комнату. Лука со смущением и удивлением смотрел брату вслед.       — Может, не стоило так? — осторожно спросила Эмили. — Он заканчивает только третий класс. О поступлении ещё и речи не идёт.       — Привычка учиться должна прививаться с детства. Она полезна для жизни, особенно, когда нет родителей, которые могли бы посодействовать.       — Разве пятьдесят баллов — это плохо? — спросил наконец Лука. Ботсон улыбнулась мальчику.       — Не совсем. Но от сына Ханны ожидалось большее.       — Ожидалось? — не понял Лука.       — Твоя мама была блестящей студенткой и первой ученицей в гимназии, — ответил за Эмили Клод.       — Неужели? — глаза мальчика распахнулись в удивлении.       — Поэтому у нас есть все основания ожидать от тебя таких же успехов.       — А Джим?       — Джим отказался от…       — Уверена, Джим также сможет подтянуть свои знания, — ответила Ботсон, перебив Клода и при этом выразительно посмотрев на него. Фаустус поморщился, но ничего не сказал.

* * *

      Дни потекли неспешно и безрадостно, по крайней мере, для Джима. Он плохо спал, и с этого всё началось. Один в своей слишком большой комнате, старший Анафелоуз сжимался в кровати в тугой комок и рыдал в подушку, надеясь этим приглушить собственные всхлипы. Джим знал, что Лука тоже плачет, но тот в силу своего возраста имел право на утешение со стороны взрослых. Джим же считал, что должен справляться сам. Получалось плохо. Когда он наконец засыпал на мокрой от слёз подушке, ему снилась мать. Иногда эти сны были светлыми, он видел Ханну и говорил с ней, жаловался на что-то, а она его утешала. Иногда Джим вспоминал во сне, что его мать мертва, тогда сон превращался в кошмар, где Ханна вдруг становилась чем-то чёрным и удушливым. Тогда мальчик в ужасе просыпался и слепо щурился, пытаясь понять, где находится; в такие моменты огромная и ненавистная комната становилась чуть роднее, в ней был только Джим и никаких тварей из его кошмаров.       Но хуже всего были сны, где Ханна убеждала Джима, что она жива и что её смерть — это фикция. Придёт время, и она вернётся за ним и Лукой. И они снова будут жить вместе. После таких снов Джим был сам не свой. Он был задумчив и постоянно смотрел из класса во двор, где обычно парковалась его мать, заезжая за ним в школу. Время шло, а знакомого автомобиля всё не было, как и не было фигуры с развевающимися по ветру белоснежными волосами, укутанной в синее приталенное пальто. В такие дни Джим выл. Он забирался в душ своей комнаты, включал воду и, сгорбившись в три погибели, беспрестанно рыдал. Обычно становилось легче, тогда он шёл делать уроки. Роняя на тетрадь слёзы, Джим смахивал их рукой и тем самым размазывал чернила. Иногда домашнюю работу приходилось переписывать, так как учитель не принимал её к оцениванию.       На уроках Джим был рассеян более обычного, он, как и боялся, сильно снизил свою успеваемость, но, как ни странно, его это перестало волновать. Казалось, не для кого больше стараться. Некому разочарованно смотреть на него, некому читать морали и некому похвалить. Клод лишь недовольно цокал языком, когда просматривал его табель успеваемости, о котором справлялся у классного преподавателя. Фаустус не ругал Джима, он вообще никак не реагировал. И это было не то чтобы ужасно, это было как в вакууме, отчуждении, где есть Джим и есть пространство, но нет людей, которые бы могли его заполнить. Эмили по началу пыталась как-то повлиять на старшего Анафелоуза, но потом бросила это дело, встречая со стороны мальчика лишь грубость и раздражение. Ботсон и так было несладко. Она никак не рассчитывала, что на неё свалятся двое чужих детей. Они с Клодом и своих-то пока не планировали.       Самым страшным было то, что Джиму было плевать. Ему было всё равно, что он ест и ест ли вообще. Ему было абсолютно плевать на одноклассников, среди которых до недавнего времени у него были друзья. Теперь их не было, Джима окрестили чудиком и оставили в покое. Благо, не задирали.       Выходные Джим просиживал у окна целыми днями. Один раз Клод взял его и Луку в их старый дом, чтобы они взяли всё необходимое и дорогое лично им. Джим успел наведаться в спальню матери, где прихватил её пустой пузырёк из-под лекарств и ночную сорочку, ту самую, в которой Ханна была в ночь перед Рождеством. Сорочка слабо пахла матерью. С ней Джим пролежал в её постели, а потом, когда услышал шаги Клода, быстро запихнул её в портфель. Теперь Джим доставал шёлковую ткань и пузырёк. Он ставил его на прикроватную тумбочку, а сам ложился в постель с ночной рубашкой. Джим смотрел на маленькую оранжевую баночку и представлял, что вот-вот войдёт мать в поисках своих таблеток, а он ей скажет, что пузырёк опустел и нужно идти в аптеку за новым. Конечно, мимо кондитерской «У Стэна». Там они бы выбрали три больших пирожных с воздушным кремом: Луке — банановый, Джиму — шоколадный, а Ханне — мятный; а сверху будет цветная обсыпка, которая взрывается на языке, стоит ей чуть-чуть растаять; взрывная карамель — так она называется.       Когда обманывать себя становилось уже невозможным, Джим прятал свои «сокровища» на дно выдвижного ящика с майками и возвращался в настоящее.       Ещё чаще Джим писал письма. Обычно они состояли из ничего не значащего списка произошедшего за день. Анафелоуза не слишком интересовали эти события, просто в письмах принято было что-то такое писать. В конце он неизменно приписывал: "Я люблю тебя и очень жду". Таких писем, пока Джиму не исполнилось четырнадцать, набралось около ста штук. Все их он пускал как самолётики в озеро, которое располагалось в сосновой роще неподалёку от дома Клода. Джим не ждал ответа и не верил снам, где мать говорила, что жива. Нет, он видел её труп и видел, как её похоронили, но он надеялся, что так он сможет сказать пусть уже умершей матери то, что стеснялся сказать при жизни. Она была самым важным человеком в его жизни, и любовь к брату не могла сравниться с той, которую он испытывал к матери. Он говорил в них, как ему жаль, что она умерла, и как ему плохо без неё, и как он сожалеет, что не смог стать её опорой, и то, как он ненавидит весь мир за то, что её больше нет с ним рядом. Джим действительно ненавидел. Это, казалось бы, недоступное детям чувство, жгло его изнутри так сильно, что иногда он всей душой желал причинить кому-нибудь боль. Хоть кому-то или чему-то. В ход шли собственные тетради, карандаши, игрушки, особенно доставалось зелёному злодею, подаренному "Сантой". Но более всего Джиму понравилось бить посуду. Она разбивалась вдребезги с таким шумом, что неизменно на кухню приходили все домашние. Первый раз разбив чашку, Джим только растерянно извинился и сказал Эмили, что это вышло случайно. Та, успокоив мальчика, достала ему другую. Второй раз это были две тарелки, которые Ботсон попросила достать. Джим с секунду смотрел на них, а потом просто выпустил из рук. На мгновение ему показалось, что время замедлилось, и он, как на долгой перемотке, увидел уничтожение фарфоровой посуды. Тогда его вновь не отругали. В следующий раз Джим просто пришёл на кухню, когда там никого не было и, взяв сахарницу со стола, с удовольствием зашвырнул её в стену. Мгновенно по стене посыпался сахарный песок. Пока Клод и Эмили дошли до кухни, Джим успел уничтожить шесть кружек из французского сервиза с золотой каёмкой и маленькими бурыми цветочками по бокам; молочник, который не был пуст. От него пострадала всё та же стена. Когда Джим принялся за бокалы для вина, его руку остановил Клод.       — Что ты делаешь? — спросил он, смотря в опухшие от слёз глаза Джима.       — Отпусти, — прошептал Джим. Клод нахмурился и с силой сжал руку Анафелоуза. Джим ойкнул и непроизвольно выпустил бокал, который вдребезги разбился. Клод как будто не заметил этого.       — Мне это надоело. Твои ненормальные истерики, саботирование принятия пищи, плохие оценки и жалобы преподавателей.       — И что ты сделаешь? — нагло поинтересовался Анафелоуз. — Сдашь в приют? — Клод, не ожидавший такой дерзости, дёрнул мальчика на себя.       — Сейчас ты всё тут уберёшь, потом пойдёшь в свою комнату, а дальше я решу, что с тобой делать.       — Он может пораниться, — послышался голос Эмили. Джим посмотрел в сторону женщины и увидел не её, а испуганные глаза Луки, который прижимал ко рту маленькую ручку.       — Ничего. Будет наука. Живо! — Клод отпустил руку Джима и отпихнул его от себя. — Советую начать сейчас. А по поводу приюта, это необязательно, есть отличные лагеря перевоспитания, как раз для таких, как ты.       — Клод.       — Не защищай его! Лука, что встал? Ты уже доделал упражнение, что я тебе задал?       — Почти, — промямлил младший брат.       — Так иди доделывать. Эмили, закажи еду, уже время обеда, а кухня в ближайшие два часа будет занята, — Клод окинул взглядом разгром, учинённый Джимом, а потом посмотрел на часы. Эмили взяла телефон и ушла в гостиную, Луку тоже как ветром сдуло. Клод дождался, пока они оба скроются из виду, после чего сжал ворот майки Джима в кулак.       — Чтобы ты понимал, — зашипел в лицо Анафелоуза Клод, — я взял тебя только ради Луки. Он бы расстроился, если бы его непутёвый братец остался в приюте.       — А почему ты взял его?       — Разве не ты тогда подглядывал за своей матерью и мной? — внутри Джима всё похолодело. — Ты видел, — сказал Клод. — Ты, конечно, ещё слишком мал, чтобы понимать, но чтобы между нами не было недомолвок. Лука мой, а ты всего лишь сын моей непутёвой сестрицы.       — Я не пони…       — Тебе и не нужно, — Клод отшвырнул Джима от себя. — Знай своё место. А сейчас живо за метлой и совком. И чтобы тут было чисто также, как до твоей неуместной истерики.       Джим с трудом отступил от Клода и направился к шкафчику, где хранились хозяйственные принадлежности. Когда он начал сметать осколки в совок, Клода на кухне уже не было.