Хочу туда, где тепло и нет памяти

— Эй, а ну прекрати. Я просто поинтересовался насколько всё плохо. — Я знаю о счетах, пап. Знаю, что звонили из дома Айкена по поводу долга, про аванс, который ты взял на работе, про кредитные карты. — Стайлз, ты роешься в моих вещах? — Да роюсь, особенно когда ты что-то скрываешь. — Я скрываю это от тебя, потому что ты не должен этого знать! — Нет должен, я должен знать всё! Как я чёрт возьми тогда буду заботиться о тебе?! — Ты не должен заботиться обо мне. Это я отец, а ты сын. Это понятно? Отец, сын. Это я забочусь о тебе! — Мы должны заботиться друг о друге. Волчонок

      Следующий месяц оказался для Алоиса самым настоящим адом. Старый граф Транси ввёл в обиход сына новые предметы, которые были ему чужды из-за своей предметной области. Если с этикетом Алоис смирился, напоминая самому себе, как глупо выглядел за столом в выходные у своего дяди, то с танцами и уроками фортепиано не сложилось. Младший Транси хоть и не был обделён слухом, усваивал новые дисциплины посредственно. Алоис не был грациозен и слабо чувствовал музыку. Преподаватель танцев списал это на возраст и уповал на то, что вкус мальчику можно будет привить. Алоис не был настроен столь радужно; особенно его угнетал отцовский рояль, за которым его мучили уже чёрт знает сколько времени, наполняя его бедную голову нотной грамотой и заставляя играть первую из гамм — до мажор. Самым обидным было то, как мистер Хартман бил Транси по рукам за неверные пальцы. Алоис не понимал, за каким чёртом подписаны эти бесконечные пальцы и почему нельзя использовать те, что удобны ему. Ещё большим недоумением для мальчика было то, что гаммы — это было единственное, что он пока разучивал. Алоис думал, что изучение музыки — это нечто красивое и изысканное. Он представлял, как пианист небрежно откидывает чёлку и садится на крутящийся стул, а потом совершенно без усилий воспроизводит нечто такое, что заставляет всех остальных вздыхать и хлопать. На деле пальцы какие-то и бесконечное число видов последовательностей игры гамм. Правда на последний урок мистер Хартман принёс нотную тетрадь и заставил Алоиса «читать» с листа, желая проверить, как тот усвоил ноты. Транси судорожно высчитывал в уме названия нот, стоящих на дополнительных линиях нотного стана. В результате за урок он заработал ноль и был отправлен восвояси с позором. Алоис в сердцах пнул крутящийся стул и чуть не заорал; тяжёлая тренога не то что не пошатнулась, но и одарила Транси синяком. Взвыв от бессилия, Алоис ушёл к себе в комнату, прекрасно понимая, что из-за чёртовой музыки и танцев заработал за неделю столько штрафов, что никакой выходной с братом ему не видать ни в конце этой недели, ни следующей.       — Обед, — Мортимер постучался в комнату младшего хозяина и зашёл. Транси сидел за столом, склонив голову на руки.       — Я не хочу есть.       — Сегодня вы составите компанию отцу, поэтому отказаться вы не можете, — предельно вежливо ответил Мортимер.       — У меня ничего не получается, — сказал Транси и громко хлюпнул носом, пытаясь сдержать льющиеся из глаз слёзы. — Он опять назначит штрафы, а они копятся. А потом ещё решит наказать меня как тогда в подвале. Я так брата вообще больше не увижу, — поток слов, кажется, не прекратился бы, если бы рука Мортимера не легла на плечо Транси. Алоис вздрогнул и замер.       — Вы справитесь, — сказал дворецкий, — но не всё сразу.       — А когда?! — Алоис зло посмотрел на дворецкого. — У меня совсем нет времени. Если я справлюсь не скоро ещё? Что тогда?       — Значит, будете стараться лучше. Поверьте, нет ничего невозможного. — Алоис хотел было сказать, что лучше уже невозможно, потому что он и так на пределе своих сил, но промолчал.       — Как я ему скажу, что получил ноль?       — Мистер Хартман уже всё сказал, — чуть усмехнувшись, ответил Мортимер.       — Вот чёрт, он поэтому хочет со мной обедать?       — Нет, — покачал головой Мортимер.       — Ещё не лучше. А может…       — Нет, Алоис. Вы должны спустится, вы знаете, чем карается непослушание, оно для графа Транси ещё хуже плохих оценок.       — Да, знаю.       — Умойтесь и спускайтесь. Постарайтесь не задерживаться, — Алоис посмотрел вслед уходящему дворецкому и опустил голову, раздумывая о том, что его сегодня ожидает. По всему выходило, что выволочка. Транси встал и направился в ванну, где ополоснул лицо и наскоро вытер лицо, сильно растирая его полотенцем.       Спускался вниз нехотя, как будто растягивая наступающую пытку. Граф Транси уже сидел за столом. Одной рукой он держал бокал с вином, другой же нервно отбивал по столу монотонный ритм. Арнольд был облачён в безупречный костюм тройку из тончайшей шерсти. Даже довольно тучная фигура старого графа обрела некую грациозность с претензией на аристократизм. Редкие седые волосы Транси были зачёсаны назад.       — Добрый день, — неловко поприветствовал отца Алоис, замерев в десяти шагах от стола.       — Что же вы, Транси, не знаете, во сколько подают обед? — поинтересовался старый граф.       — Знаю, сэр, — тихо ответил Алоис.       — Тогда какого чёрта заставляете всех ждать? — нахмурился Арнольд.       — Простите, сэр, — младший Транси быстро пересёк расстояние до стола и сел на своё место. Взяв тканевую салфетку, Алоис, как его учили, заложил её за воротник. Транси выгнул бровь и последовал примеру Алоиса.       — Мортимер, подавай, — сказал старый Транс. — К твоему сведению, — обратился старый граф к Алоису, — застёгивать однобортные пиджаки на все пуговицы — дурной тон, — Алоис машинально посмотрел на себя. Он хотел было сказать, что на его пиджаке всего две пуговицы, но промолчал.       — Нижнюю пуговицу на однобортном пиджаке полагается держать расстёгнутой, — сообщил Алоису Мортимер. — В Англии в XIX веке монарх Эдуард VII после плотного обеда не застегнул нижнюю пуговицу. С тех пор эта традиция считается общепринятым правилом.       — Общепринятом правилом считается то, что слуги молчат, пока их не спросят, — сказал старый граф. Мортимер тут же смолк. Алоис расстегнул нижнюю пуговицу пиджака.       — Как ваши успехи, Транси? — Алоис даже не сразу понял, что обращаются к нему; так была разительна перемена в облике старого графа. Ранее тот называл его не иначе как мальчишка.       — Их немного, сэр.       — Вы дошли с мистером Джайлзом до правил обращения и представления при знакомстве? — спросил Граф, презрительно и с неудовольствием смотря на традиционный суп их пастернака. Алоис судорожно вспоминал, что такого он мог сделать, что отец спросил об этикете.       — Простите, граф, — сказал Алоис. Транси кивнул.       — Именно, когда ты получишь титул, сам будешь педантичен в этом, — младший Транси с трудом представлял, как будет делать кому-то замечания по поводу неверной формы обращения к своей персоне, но спорить не стал.       — Так как же ваши успехи, Транси?       — Я ими не блещу, граф Транси.       — Что ж, зато честно. Мистер Хартман посвятил меня по поводу ваших «успехов», я не намерен облегчать вашу программу. Если вы надеетесь когда-нибудь унаследовать титул, вам придётся постараться. А пока вы не более чем дурно воспитанный мальчишка. Стоит ли мне напоминать о мере наказания за сомнительные достижения?       — Нет, граф.       — Считаете ли вы их несправедливыми?       — Они обоснованы, — ответил Алоис, прекрасно понимая, какой ответ от него ожидают.       — Я рад, что вы это понимаете.       — Мои штрафы затронут следующую неделю? — спросил вяло Алоис, пробуя суп и морщась. Ему также не нравился пастернак.       — А вы как думаете?       — Думаю, что потворствовать вы мне не станете, граф.       — Вы верно думаете. Более того, я намерен ужесточить меру наказания, — улыбнулся Транси.       — Помимо отсутствия успехов в музыке, я провинился в чём-то ещё?       — Наоборот, — улыбнулся ядовито старый Транси, — я вижу результат, но поскольку время не ждёт, а мой метод воспитания работает, я желаю улучшить результат, — Алоис посмотрел на графа с недоверием и обидой. Чувствовать себя кобылой, участвующей в скачках, не хотелось. А Транси, видимо, его так и воспринимал, как жеребца, на которого поставил много.       — Прыгнуть выше головы я не смогу.       — Сможешь, — уверенно сказал граф. — Ты ещё удивишься тому, сколько всего ты сможешь, — от этих слов по спине Алоиса побежали мурашки.

* * *

      — Пап, можно я сегодня закончу пораньше? — Лука обтирал своей спиной стену кабинета Клода, а до этого ходил туда-сюда в коридоре, не решаясь зайти. Фаустус оторвался от монитора ноутбука и окинул хмурым взглядом фигуру сына.       — Мы это уже обсуждали с тобой. Мне казалось, что перспектива поступить в престижную школу для тебя важнее…       — Она важнее, — тут же согласился мальчик, — но пап, сегодня Сома с опекуном и Сиэль с отцом пойдут на гонки. Я тоже хочу. Я ведь никогда там не был!       — Кажется, только вчера кто-то лежал с температурой и ныл, что обязательно умрёт.       — Сегодня я себя чувствую хорошо! — заявил Лука и неосознанно выпятил грудь вперёд.       — Иди-ка сюда, гонщик, — ехидно ответил Клод и поманил сына рукой к себе.       — Её нет, — упрямо ответил Лука, но всё-таки подошёл к отцу. Клод потрогал его лоб и нахмурился.       — Спешу разочаровать тебя. Конечно, не такая высокая, но всё же есть.       — Чёрт.       — Что я говорил по поводу ругательств? — выгнул бровь Фаустус.       — Они для плебеев.       — Именно.       — А тётя Эмили…       — Эмили здесь больше не живёт, — отрезал Клод.       — Жаль, — вздохнул Лука, — вы точно больше не сойдётесь? — с непосредственность спросил он.       — Где ты только этого набрался?       — Лиззи говорит, что её мама и папа снова сойдутся. У неё уже есть план.       — Страшно представить, иди-ка ляг в постель, померим нормально температуру.       — Можно и стоя, а ты чем занят? — Клод механически повернул голову к ноутбуку и увидел таблицы в присланной ему презентации.       — Скучными вещами, — Лука, не слушая возмущений Клода, уселся ему на колени и заинтересовано уставился в ноутбук. — Только не надо делать вид, будто это интересно.       — Совершенно неинтересно, — честно признался Фаустус-младший.       — Тогда зачем сел?       — Я хотел побыть с тобой. Ты всё время работаешь, а я всё время что-то учу.       — А как же гонки? — подозрительно спросил Клод.       — В следующий раз сходим, — ответил Лука, прижимаясь к отцу и укладывая на него свою кучерявую голову. — Возьмём Джима с собой. Уверен, ему понравится, — Клод сжал губы в тонкую полоску. Как он ни пытался развлечь Луку, занять чем-то, тот всё равно скучал по брату и постоянно о нём спрашивал. Кровь гуще воды, и она всегда будет тянуть Луку к брату.       — Пойдём всё-таки уложу тебя, — сказал Клод. — Давай, ты уже достаточно взрослый, чтобы идти сам.       — Нет, — сказал Лука, — я болею, лишён похода на гонки, и ты заставил своего нездорового сына учиться.       — Вымогатель, — вздохнул Клод, дивясь самому себе и Луке, который слишком уж быстро начал вить из него верёвки. Фаустус захлопнул рукой ноутбук и, покрепче перехватив Луку, пошёл с ним в его комнату. Лука довольно обхватил отца двумя руками за шею.       — Посидишь со мной?       — Думаешь, я оставлю тебя одного с температурой? Ложись, — Лука нехотя отцепился от Клода и лёг в постель, Фаустус тут же накрыл его одеялом. — Постель нужно было утром заправить.       — Всё равно она понадобилась.       — Сегодня — да, а завтра это будет неряшливо, — Клод передал Луке градусник, и тот с готовностью засунул его в рот. Лука собирался что-то сказать, но Фаустус тут же пресёк попытку, выразительно посмотрев на него.       — Прежде чем болтать, дождись температуру, — Лука нахмурился и посмотрел перед собой. На табло градусника мигали два нуля, свидетельствующие о том, что результата ещё нет. Потом градусник запищал.       — Сто и два*, — сказал Лука, передавая родителю градусник.       — Думаю, тут всё и так ясно, — ответил Клод. — Давай подождём, если станет выше, выпьешь жаропонижающее, если нет, то…       — Она станет выше, — уверенно ответил Лука, — я ещё ни разу с простудой сам не справлялся.       — Это вирус, для простуды ты слишком резко заболел.       — Не важно, мы с Джимом всегда так болеем. Мама даже говорила, что как-то мы оба попали в больницу, правда я этого не помню. А Джим помнит. Он рассказывал мне, что нам делали уколы и что мне даже ставили капельницу, — поделился Лука. Клод отлично помнил это событие в жизни сестры. И в его жизни тоже. Тогда они ещё худо-бедно поддерживали нормальные отношения. Дежурили в палате мальчиков, сменяя друг друга. Фаустус помнил, каким беспомощным он себя чувствовал, когда видел маленького Луку, похудевшего и бледного, исколотого всем чем только можно.       — Что ж, — улыбнулся Клод, — начнём всё-таки с чая с малиной.       — Он противный.       — Нормальный. Выпьешь его, а потом посмотрим.       — А ты включишь мне людей икс?       — Всё, что ты хочешь, только лежи и не болтай, — сдался Клод. Он вышел из комнаты Луки и направился на кухню, где сделал сыну чай, а себе сварил кружку кофе. Водрузив две чашки на поднос, Клод, немного подумав, достал из аптечки жаропонижающее.       — Я сам включил, — сообщил Клоду Лука, смиренно лежащий под одеялом.       — Подождать ты, конечно, не мог.       — Не мог.       — Пей, маленькими глотками, он горячий, — Лука обхватил тонкими пальчиками большую кружку и чуть не обжегся.       — Осторожнее, держи за ручку и придерживай за кромку.       Сам Клод, усевшись в кресло от рабочего стола Луки, пил кофе и меланхолично наблюдал за разворачивающейся дракой на экране.       — Росомаха клёвый, — сказал восторженно Лука. — Конечно, до Тора ему далеко. Но всё равно клёвый. А вот этого видишь, с буквой «М» на груди? — спросил Лука, даже не оборачиваясь к Клоду, — Это Мимик, когда он был за хороших, у него не было способностей. А теперь он стал злодеем, и у него есть способность поглощать чужие способности. Так что он получил все способности людей икс…        Поток слов был нескончаемым. Лука знал всё о каждом герое, вплоть до номера серии, в которой тот или иной герой обрёл свои силы или перешёл на сторону зла. Клод с удовольствием наблюдал за болтающим сыном, не пытаясь вникнуть в его поток слов.       — Пап, — вдруг сказал Лука.       — Что? — младший Фаустус подвинулся:       — Сейчас будет самая крутая серия во всём сезоне. Ты обязан её посмотреть.       — Мне работать надо.       — Пожалуйста, — Лука умоляюще посмотрел на Клода, и тот сдался. Фаустус лёг рядом, и Лука тут же ужом оказался подле него, укладывая на себя руку отца.       — А вот эту видишь? Полярис — дочь Магнето.       — Кто такой Магнето? — спросил Клод.       — Папа! — Лука даже привстал от возмущения. — Ты не можешь не знать, кто он! Самый главный злодей!       — А, ну да, ложись обратно, — Клод вновь уставился в экран ноутбука. Болтовня Луки постепенно вгоняла в сон, пока Фаустус не обнаружил, что больше не слышит слов сына. Клод вздрогнул, и его дрёма спала. Лука уже давно спал, уткнувшись носом куда-то в район ребёр Клода. Температуры не было. Фаустус перевёл взгляд на ноутбук и увидел, как зелёная Полярис сражается с Магнето. Клод подумал, что есть в этом нечто неправильное и неискажённо очевидное. Он надеялся, что ему самому никогда не придётся сражаться со своим сыном ни по какому поводу.

Спустя два года

      — Транси, дайте определение рефлексу и рефлекторной дуге, — Алоис поднялся со своего места, сжав при этом кромку парты с такой силой, что его пальцы побелели. Мистер Сайерман внимательно смотрел на Транси из-под очков. Он ненавидел выскочку, пришедшего в школу всего год назад и очаровавшего сразу половину преподавателей, если не всех. Алоис прекрасно знал об этой антипатии и по началу старался относиться к этому философски, однако предвзятое к нему отношение биолога могло плохо сказаться на оценках. Этого Алоис не мог допустить, поэтому перед каждой биологией он штудировал заданный параграф множество раз и заодно ещё прочитывал два наперёд, зная «очаровательную» привычку Сайермана спрашивать заранее.       — Рефлексом называют ответную реакцию организма на раздражение, осуществляемую с участием центральной нервной системы, — чётко, как с учебника. Алоис выдохнул, ощущая, что проблем с вопросом у него не возникнет, он даже помнил раздел, в котором читал о рефлекторной дуге. — Рефлекторной дугой называют цепочку нервных клеток, участвующих в осуществлении рефлекса.       — Опишите процесс рефлекса.       — Нервные импульсы передаются по чувствительным нейронам в центральную нервную систему, где обрабатывается информация и передаётся на двигательные нейроны, а те в свою очередь проводят нервные импульсы.       — Что можно считать примерами рефлекса?       — Одёргивание руки от горячего предмета, — «А ещё ощущение тошноты, когда вижу твою рожу» — подумал про себя Алоис, но вслух, конечно, ничего не сказал.       — Хорошо, — с неудовольствием ответил Сайерман, — можете садиться. Алоис сел; натянутая пружина внутри, сжимавшая все его внутренности, начала отпускать. Транси тяжело выдохнул.       — Кто перечислит все свойства рецепторов? — Алоис оглянулся на класс в пятнадцать человек. Лица в большинстве своём пренебрежительные. «Оскорбительно-претенциозные», — оценил про себя Алоис. Никто кроме него, пожалуй, и не заинтересован. А он так много слышал о безупречной дисциплине данного учреждения. Ложь, как и всё вокруг.        Когда прозвенел звонок и ученики, даже не дожидаясь разрешения преподавателя, покинули класс, Транси лениво складывал свои конспекты в сумку.       — Я хотел поговорить с вами, Транси, — Алоис замер. Голос Сайермана был напряжённым и недовольным, как впрочем и всегда, когда он обращался к Транси.       — Извольте, — ответил Алоис, думая про себя: «Какого чёрта ему надо?».       — Вы подали заявку на участие в олимпиаде в Бруклинский колледж.       — Есть такое, — Транси застегнул сумку и повернулся к преподавателю.       — Вы не уведомили меня.       — На каком основании я должен сообщать вам об этом?       — Наверно потому, что я преподаватель по биологии, а ты хочешь участвовать от учебного учреждения, где я преподаю. А ещё потому, что просто так на такие конкурсы никого не отправляют. Если ты думаешь, что способен занять хоть сколь-нибудь приличное место, занимаясь в одиночку, то глубоко ошибаешься. А я не потерплю, чтобы какой-нибудь выскочка уничтожил наш престиж.       — Наш — это ваш? — спросил Транси, прекрасно понимая, к чему ведёт биолог.       — Возможно, ты смог очаровать добрую половину преподавателей.       — Но не вас.       — Не меня, — подтвердил Сайерман.       — Наверно, нужно нечто большее, чтобы соответствовать вашим стандартам.       — Именно, — Алоис улыбнулся.       — А я всегда полагал, что участие в олимпиаде — это своего рода спорт. Талантливые усердные студенты, лучшие в предметной области, подают заявки на участие, но, видимо, я ошибался. Всё дело в том, как понравиться преподавателю этой самой предметной области.       — Довольно, — прервал Алоиса Сайерман, — о вашем поведении…       — Я не буду вам потворствовать, — перебил Сайермана Алоис, — и не собираюсь просить вас о чём-то, и чтобы наш разговор всё-таки имел смысл, потратили же мы на него время, я не поеду в Бруклин. Можете отправить умницу Аннабель. А я поеду на олимпиаду по химии. Что скажете? По химии вы не против меня отпустить? Ах да, вы же биолог. А по химии миссис Джонс будет более чем рада не препятствовать мне, — Алоис повесил сумку на плечо и направился к выходу, — всего хорошего, мистер Сайерман.

* * *

      — Чёртов ублюдок! — Алоис бросил сумку в коридоре и пнул её. Нервно снимая пальто, он, вопреки обыкновению, не слишком ровно повесил его.       — Что опять случилось? — спросил Мортимер, расправляя пальто на вешалке.       — Этот урод не подпишет мне заявку на участие, — ответил Транси, нервно рассаживая перед зеркалом.       — Алоис, я просил вас не выражаться.       — Да, извините, Мортимер, — смягчился Алоис. — Просто мне нужны эти лишние сертификаты, понимаете? Если я решил стать хирургом, мне это нужно. Высокие баллы — это не всё, что требуется при поступлении.       — В вашем возрасте не выбирают профессию и уж тем более подобную.       — Мой отец так не считает.       — Слава богу, вашего отца нет дома, иначе вы бы уже получили взбучку за своё неуместное поведение.       — Что мне делать, Мортимер? Я был уверен, что поеду туда. Но без согласия школы это невозможно.       — Если настроение графа Транси будет достаточно приемлемым, попросите его отправить вас туда, главная проблема в средствах, верно? Школа отказывается отправлять вас на собственные деньги.       — Этот скупердяй ни черта не даст.       — Вы ещё даже не пробовали просить. И кстати, я запомнил, как вы его назвали.       — Только не говорите, что собираетесь рассказать ему, — Алоис, уже отошедший от злости, чуть ослабил галстук на рубашке и сел в одно из кресел. — Да он и так обо мне всё знает. И о моём отношении тоже. Едва ли я способен испытывать к нему хоть что-то из спектра положительных эмоций.       — Не время философствовать. Идите умойтесь и переоденьтесь к обеду.       — Старик приедет?       — Нет, но это не значит, что вы можете закрыться у себя в комнате и поедать чипсы, — ответил Мортимер и выразительно посмотрел на Алоиса. Транси состроил несчастное лицо.       — Ну почему? Хотя бы раз?       — Один раз уже был. Алоис, — Мортимер серьёзно посмотрел на Транси, — я понимаю, тяжело в вашем возрасте принимать все эти правила, но поверьте, они установлены для вашего же блага. Все эти счастливые дети с упаковками чипсов, гамбургеров и колой через пару лет будут страдать от ожирения. Я уже не говорю о негигиеничности питаться подобным образом.       — Ожирение? От пары пакетиков чипсов? Вы меня совсем за ребёнка держите?       — Вы неглупый мальчик. Сами собираетесь стать врачом, а таких простых вещей не понимаете.       — Это грязный гнусный шантаж, — ответил Алоис, вставая и направляясь в свою комнату.       — Оденьтесь подобающе, — крикнул вслед Мортимер.       Алоис добрёл до своей спальни. Скинув с себя рубашку вместе с галстуком-удавкой и брюками, Алоис вздохнул и подумал, как хорошо бы было сейчас принять душ и, наплевав на мнение Мортимера и старика Транси, устроиться у лэптопа с каким-нибудь боевиком и забыть про всё на свете. Но нет, сначала обед, потом домашние задания, которые не прекращающимся потоком так и сжирают время. Перед ужином час, посвящённый танцам и, конечно, граф Транси пригласит мисс Дженкинс к столу. Всё это затянется чёрт знает насколько, и вот уже нужно ложиться спать. Режим — дело жестокое и вместе с тем неукоснительное. Одна радость: завтра была суббота, и Алоис наконец сможет увидеть брата. Неделя без Луки. Конечно, бывало и хуже. В целом, они мало видели друг друга, казалось, что свои жизни братья Анафелоуз прожили порознь.       Лука не понимал Алоиса, не понимал его проблем и обязательств. Он часто обижался на брата, а Транси в ответ глотал собственную обиду, потому что злился на Луку за наивность. Почему брат не понимал? Почему всегда должен идти навстречу Алоис? Однако это оставалось невысказанной страданием, потому что в отличие от Луки у Транси было не так много людей, которым он мог довериться. Если Лука мог позволить себе злиться на брата, так как рядом всегда был любящий отец, друзья детства и даже их родители, то Алоису пойти было не к кому. У него, кроме Луки, никого никогда не было. И от этого Транси было особенно горько. В их с братом отношениях всегда было некое неравенство. Любовь Алоиса к брату была неравной той, что тот испытал к нему в ответ. К тому же детская зависть, которую Транси испытывал к брату, когда смотрел на его отношения с Клодом, сейчас переросла в ревность. Алоис завидовал брату до такого состояния, что иногда не мог думать ни о чём, кроме как о свершившейся над ним несправедливости. Он кусал кулаки, стараясь задушить в себе слёзы, пытался уговорить самого себя. Объяснял той ненавистной ранимой части в себе, что ему не так уж и не повезло, что придёт время и он освободится от оков и станет графом, тогда не будет никого, кто бы пренебрёг им. Он стыдил её, говоря, что сам виноват, что не стоило злить Клода, и тогда бы и ему перепал кусочек счастья. Он угрожал ей, обещая показать свою слабость старому графу, чтобы тот раз и навсегда выбил из него всю ту дурь, что в его голове заставляла жалеть себя. Один раз ему удалось наказать себя за такие мысли, и зависть, которую он испытывал, на время угасла, превратившись в злость, однако столь нужная и сильная эмоция быстро ослабла, оставляя после себя стыд и физическую боль после экзекуции. Врубив душ на всю катушку, Алоис стоял под ледяными каплями, пытаясь унять в себе нахлынувшую жажду справедливости. Транси подумал о том, что завтра это обязательно аукнется ему. Наверняка опять скажет что-то ублюдочному папаше своего брата. И обязательно получит в ответ нечто такое же гадкое и жестокое. Похоже наследство Ханны в виде издевательств от брата перешло к её старшему сыну. И это Алоис ненавидел более всего остального. К ужину Транси спустился, опоздав на пять минут, слишком долго выбирал рубашку. Всё-таки ужин с отцом — большая редкость, к тому же Алоис был преисполнен надеждой на то, что старый граф согласится оплатить его поездку. Надежда призрачная, но… Именно это «но» и испортило вечер. Транси опоздал и спустился, когда Дженкинс и Транси уже сидели за столом, а Мортимер нарезал тонкими ломтиками буженину и накалывал её на небольшие серебряные зубочистки.       — Добрый вечер, граф. Мисс Дженкинс, извините за ожидание, — Алоис старался держаться непринуждённо, но всё-таки его напряжённая фигура не обманула ни старого Транси, ни мисс Дженкинс.       — Посмотрите-ка, мисс, его сиятельство соизволило спуститься к ужину.       — Не стоит, граф, мальчик извинился, — попыталась смягчить ситуацию Дженкинс. Алоис стоял подле стула, на который должен был сесть и не решался этого сделать. Насмешливые глаза графа буквально пригвоздили его к полу.       — Позвольте, — Транси не делал попыток помочь Алоису. Он выгнул бровь, ожидая, что последует за «позвольте». — Возможно я был груб, опаздывая, прошу мне простить это.       — Что ж, присаживайтесь, Алоис, — разрешил граф. Транси, выдохнув, сел. Мортимер тут же поставил перед ним тарелку с листами салата, маленькими черри, свежим картофелем и ломтиками буженины.       — Как успехи в школе? — Транси отпил из своего стакана воды и отставил его прочь.       — Вы хотите отчёта, или спрашиваете моего мнения?       — Твоё мнение должно быть напрямую связано с успеваемостью, мальчик. Поэтому оставь эту дерзость.       — Табель успеваемости вам присылают каждую неделю, вы мне и скажите, как мои успехи. Я их нахожу недурственными.       — Льстец, — усмехнулся Транси, отпивая из бокала вина. Алоис, видя, что Арнольд доволен, наколол на вилку черри и положил в рот. Мисс Дженкинс, отчасти привыкшая к подобным отношениям, попросила Мортимера долить ей ещё вина в уж очень быстро опустевший бокал. — Мисс Дженкинс сказала мне, что ты делаешь определённые успехи по части танцев.       — Не мне судить, — ответил Алоис.       — Судит профессионал, а если наша гостья, — граф любезно улыбнулся женщине, сидевшей по правую от него руку, — говорит, что ты способен прилично танцевать, значит так оно и есть. В связи с этим, завтра я, вопреки обыкновению, возьму тебя с собой на приём.       — Как? — растеряно спросил Алоис, так и не донеся вилку до рта.       — Следи за манерами, Транси. Что тут удивительного?       — Завтра суббота.       — Ах, вот оно что, — нахмурился граф Транси. — Дела не терпят отлагательств, а мы и так долго прятали тебя от общества.       — Но я вижу своего брата четыре раза в месяц, и это в лучшем случае! — не выдержал Транси.       — Алоис, — на лице графа не было ни тени злости, зато его глаза были холодны. Транси отлично знал этот взгляд, но терять ему уже было нечего, либо приём завтра, либо его просто оставят дома, он в любом случае не попадёт к брату.       — Это нечестно! Я не заработал ни одного штрафного очка за неделю!       — Что ж, посмотри на себя сейчас, мальчик, и скажи мне, сколько очков я отберу у тебя за твоё поведение.       — Как будто если бы я смолчал, вы бы позволили мне съездить к Луке! Вы лжец!       — Алоис, — попыталась мисс Дженкинс.       — А вы молчите! Зачем вы сказали про эти чёртовы танцы? — преподаватель смутилась, чувствуя смутную вину.       — Не беспокойтесь, мисс Дженкинс, Алоис любит обвинять в своих неудачах всех и каждого, это у него такой уродливый способ жалеть себя. Немедленно извинись, или ты знаешь, что за этим последует.       — Идите к чёрту со своим приёмом и танцами, — сказал Транси, прекрасно понимая, что за этим последует. Старый граф как будто этого и ждал. На его лице не было ни разочарования, ни злости.       — Что ж, Мортимер проводит тебя, Алоис. Советую тебе провести это время с пользой, — младший Транси встал изо стола и послушно поплёлся в знакомую ему комнату.       — Вы лишите его еды? — обеспокоенно спросила мисс Дженкинс.       — Ну что вы, я не тиран.       — У вас не самые лучшие отношения, вот я и подумала…       — Я понимаю, но он всё-таки мой сын, не могу же я причинить ему боль.       Руки затекли, Алоис смог держать их навесу совсем немного. В результате он повис, как тряпичная кукла, на цепях. Металлические колодки больно давили и натирали кожу на запястьях. Голова казалась такой тяжёлой и неподъёмной, что в какой-то момент Алоис просто опустил её на собственное плечо. Есть хотелось неимоверно, а ещё была пытка ожиданием. Мортимер прислуживал за столом и не мог наказать Транси сейчас, да и мисс Дженкинс бы услышала его крики. Алоис гадал, сколько же времени уже прошло и сколько пройдёт, прежде чем дверь распахнётся, и он в очередной раз будет вопить от режущей боли. На его спине, впрочем, не осталось живого места, и он уже не так был чувствителен, как раньше, поэтому наказания сносил лучше. Что ни говори, а люди ко всему привыкают. Правда от того, что Алоис стал менее эмоционально сносить порку, граф Транси назначал больше ударов. Если Алоис не плакал, графу казалось, что тот ничего не понял, а значит экзекуция прошла впустую. То есть для сохранения своей же шкуры, стоило выглядеть несчастным забитым дохляком. Алоис честно пытался прикинуться жертвой, но у него получалось всё хуже и хуже. Всё, что Транси чувствовал — это злость, но никак не жалость. В такие моменты Транси представлял, с каким бы удовольствием размозжил своими руками голову старому ублюдку, а потом и Мортимеру, и Клоду, за то, что отдал его в эту пыточную. Он бы вдоволь насладился смертью каждого. А пока всё, что ему остаётся — это висеть одному в темноте и холоде и мечтать не то о возмездии, не то о спасении.