Хочу туда, где тепло и нет памяти

Жизнь - игра, у тебя нет масти, Смерть к тебе не питает страсти, Жизнь тебя проиграла стуже, И смерти ты не нужен. «Никто» Кукрыниксы

      Похороны получились пышными, торжественными и даже слегка вычурными. Алоис, зная любовь отца к помпезности, устроил его последний путь таким, каким бы тот, возможно, хотел его видеть, если, конечно, мужчина обладал достаточной степенью циничности, чтобы рассуждать о подобном при жизни. Транси выглядел измотанным: ни расстроенным, ни угрюмым — именно уставшим. Жизнь на два дома была тяжела для него, не говоря уже о многочисленных делах Транси, учёбе и бесконечных дополнительных исследованиях, которые он сам же на себя взвалил. Если бы даже Клод не согласился на перемирие с племянником, у последнего всё равно не нашлось бы времени на споры и скандалы. Транси вставал около шести и заканчивал с домашним заданием к семи, потом он наскоро завтракал, одевался и спешил в Уэстон, освобождался по-разному, иногда сразу после занятий около двух он ехал обратно домой, чтобы пообедать с братом и провести с ним время, иногда задерживался в лаборатории Уэстона. Хуже было, когда поверенный в финансовых делах просил встречи. Такое случалось нечасто, но если таковое мероприятие было запланировано, то Алоис возвращался с него безбожно поздно, получая долю молчаливого укора от брата и хмурого взгляда от Клода. Второго он игнорировал, у первого просил прощения и обещал более так не задерживаться. Транси не представлял, что делать с поместьем. Жить он там не собирался, слишком уж огромное и мрачное, по его мнению, а держать особняк закрытым не слишком умно, он требовал постоянного внимания, ремонта и ухода, его нужно было отапливать. Опять-таки Мортимер ни в какую не хотел покидать это мрачное убежище. В результате Алоис послушал поверенного и сдал часть особняка в аренду приезжей семье американцев. Мортимер был в бешенстве, ранее Алоис и не подозревал в старом слуге столько националистической ненависти. Дворецкий называл Смитов грязными свиньями, разбогатевшими на других свиньях — Смиты были держателями небольшой сети придорожных кафе с быстрым питанием. В Англию же они приехали по желанию Элен Смит — жены бизнесмена. Она, будучи большой поклонницей британской культуры, жаждала жить в старинном особняке, имеющим огромную историю. И хотя Смиты располагали достаточными средствами, была одна проблема: в Англии, в отличие от США, деньги решали не всё. Чопорные британцы смотрели на американцев едва ли лучше, чем Мортимер. Найти в Англии дом с приличной родословной было несложно, но вот купить его или снять…       Алоис не любил особняк, а потому был безмерно счастлив, сбагрив его Смитам за внушительную ренту. Мортимер получил пожизненное жалование и твёрдое обещание Транси когда-нибудь вернуться в отцовское гнездо и всё-таки жить там. Когда Джим давал это обещание он, конечно, не думал о том, что когда-нибудь исполнит его. Алоиса вообще не интересовало ничто, не связанное с химией, он раздражённо отшвыривал от себя отчёт о состоянии счетов Транси, когда тот был привезён курьером финансиста, и проклинал старика Арнольда, который не удосужился включить в обучение отпрыска чуть больше предметов о финансах. Транси обнаружил огромный пробел в своих знаниях, что сильно ударило по его самолюбию. Клод посмеивался, когда проходил мимо племянника, вяло ковыряющегося ложкой в кофе, тщетно пытаясь размешать сахар, которого там не было. Взгляд Алоиса был устремлён в бумаги. Транси с трудом понимал, какие фирмы кому принадлежат, чьи кампании дочерние и что за акции находятся в его собственном портфеле. Транси тупо пялился на сальдо, прикидывая, хороша ли прибыль. Всё от того, что никакой другой ему в жизни не приходилось видеть. Алоис даже не мог понять, насколько он богат, потому что бесконечные цифры в бесконечных же полях были эфемерны и не говорили ему ровным счётом ничего. Решив, что в финансовых делах он потерпел полный крах, Транси тут же нанял преподавателя из экономического колледжа. Времени на него не хватало катастрофически, но Транси, будучи упёртым и абсолютно ненормальным в отношении дел, в которых ни черта не смыслил, находил его. Он злился, когда очевидные вещи до него доходили не так хорошо, как он ожидал. Мистер Джонс утешал его тем, что Транси учиться довольно быстро, просто привыкший к другому темпу, ему только кажется, что дела идут не слишком хорошо. Транси он не убедил, лишь заставил сомневаться Алоиса в компетентности учителя. В это самое время Джим обнаружил в себе постыдное желание, в котором не мог признаться долгое время даже себе. Избавившись от гнёта и став свободным, Алоис насытившись этим, стал ощущать гнёт ответственности, который казался ему ужасной ношей. Иногда Транси хотелось кричать во всё горло, вопить о том, как ему надоело всё происходящее, как он ненавидит это. За этим следовало то, чего он стыдился — желание быть наказанным. Срамное ощущение было связано и с тем, что Джим ни в чём не нуждался, но внезапно перестал ценить это, и с тем, что осознавая собственную неблагодарность, он хотел понести физическую ответственность за это. Осознание было ужасающим и фактически ставило крест на всей жизни Транси, он отлично понимал это. Кому можно было рассказать о таком? И кто вообще мог ему помочь? Он всегда справлялся со всем сам. Долгое время Алоис игнорировал собственное желание, подавлял его внутри себя, называл себя чокнутым извращенцем. Рассматривая свою спину, усыпанную уже давно зажившими шрамами, Транси ругал себя, но всё было тщетным. В конце концов, Алоис приехал в особняк Транси. Дверь открыл Мортимер. Лицо его, обычно не выражавшее ничего, кроме равнодушия, вдруг посветлело.       — Граф Транси, — сказал он. — Входите.       — Мортимер, — наморщился Алоис, — вы знаете меня уже кучу времени, и я младше вас раза в три, если не больше.       — Не больше, — ответил дворецкий, пропуская Алоиса внутрь.       — Вы обрабатывали мою спину противно пахнущей дрянью и поили меня с ложечки, когда я был болен.       — Мало вас отец порол, — фыркнул Мортимер, и Транси вздрогнул от сказанных слов. Он смотрел на дворецкого, пытаясь определить, знал ли Мортимер о причине, по которой Алоис пришёл. — Молодые люди совсем не соблюдают этикет, — ворчал дворецкий, убирая пальто Транси в шкаф. Джим улыбался, вспоминая как Мортимер делал это много раз раньше.       — Мало, — согласился Алоис и посмотрел в глаза своему дворецкому. Глаза Транси нехорошо блеснули, и на мгновение Мортимер замер, видимо, что-то понимая.       — Зачем вы пришли?       — Смиты дома?       — Нет, — покачал головой дворецкий. — Ох и шумных же вы квартирантов нашли, Алоис, — Мортимер, решив, что возбуждённое состояние Алоиса ему приводились, собирался было пойти на кухню и поставить чайник, но Транси остановил его, удерживая рукой.       — Сейчас не об этом, — сказал Алоис, облизывая губы. Дворецкий тяжело выдохнул. Его опасения подтвердились. Уже второй раз на него смотрели таким взглядом. Много лет назад это был Арнольд Транси.       — Давно? — спросил Мортимер.       — С неделю, после похорон. Сначала плохо спал, а теперь и вовсе перестал.       — А к врачу сходить не хотите?       — К какому? — раздражённо спросил Алоис. — Мозгоправу? Вы хоть представляете, сколько всего мне придётся ему рассказать?       — Алоис, то, о чём вы хотите просить — не выход. Это будет продолжаться и продолжаться, но не излечит вас.       — Конечно, не излечит, ведь прежде всего, это меня покалечило. А вы, как соучастник, несёте ответственность за это, — дворецкий мягко улыбнулся, вспоминая, что когда-то Арнольд говорил ему то же самое.       — Хорошо, — сказал он наконец. — Я ничего не убрал там, но закрыл от квартирантов.       — Сейчас, — сказал Алоис, направляясь в сторону подвала. Мортимер с тоской посмотрел на Транси. Всё-таки, что отец, что сын — оба эгоистичные ублюдки. Ни один из них никогда не интересовался, какого было самому Мортимеру, исполняющему роль палача, никогда этого не желавшего, и оба же обвиняли его. Иногда жертвы были ещё более жестоки, чем те, кому выпала участь истязать их.       Транси наскоро расстегнул жилет и рубашку, аккуратно сложил их на скамью. Обернувшись к Мортимеру, он вопросительно взглянул на него. Дворецкий подошёл к Транси и прикрепил его руки к знакомым колодкам.       — Прутья я более не вымачиваю, — сказал дворецкий, — а потому, могу предложить лишь ремень.       — Пусть будет он.       — Это будет больнее.       — Розги довольно болезненны.       — Эти раны, — сказал Мортимер, легко касаясь шрамов на спине Алоиса, — поверхностны. Кожаный ремень при неосторожном использовании, может оставить внутренние увечья. К тому же место поражения будет значительно больше.       — Вы же не отговариваете меня? — спросил Алоис. Мортимер покачал головой.       — Нет, просто будьте готовы к иной боли.       Мортимер не стал спрашивать о количестве ударов, а Алоис не стал говорить о них — это было опрометчиво, но Транси не хотел знать, сколькими бы ударами он удовлетворился, был бы он милосерден к себе или наоборот, и что в таком случае вообще считать милосердием — большее число ударов или меньшее? Транси полагался на Мортимера и на его «опыт».       Сначала Алоису показалось, что удар ремнём — это детский лепет, по сравнению с рассекающей надвое кожу розгой, особенно вымоченной в соли; после такой экзекуции рана долго не заживала, и вторая порка была сущим адом; но потом Транси понял всё коварство данного вида наказания. Ощущение боли наступало не сразу, а когда Мортимер заносил руку для следующего удара. Транси казалось, что тот переломит ему спину надвое. Алоис не кричал, только мычал, прокусывая губы до крови. Мортимер молчал, не требовал считать, это казалось Транси обидным, как будто в процессе участвовал он один. Да и вообще вся ситуация казалась паршивой, неправильной, не такой, какой была ещё четыре месяца назад, когда Джим заработал свою последнюю экзекуцию от графа.       Алоис сжал глаза, пытаясь выдавить из себя слёзы, но ничего не выходило. Обычно это получалось само, но не сейчас. Звук ремня, прикладывающегося к его спине, был чужим, а ощущения не теми. Было больно, невыносимо больно, но никаких эмоций по этому поводу Транси не испытывал.       — Достаточно? — вдруг спросил Мортимер.       — Что? — спросил Алоис. — Ты меня спрашиваешь? — Транси даже пренебрёг своим обычным обращением, так он был возмущён.       — Это наказание, назначенное вами самому себе. Я не имею права голоса.       — Я пришёл к тебе и потребовал, чтобы ты меня наказал. Разве тебя это не злит? — вдруг спросил Алоис.       — Мои эмоции по поводу вашего поступка не имеют никакого значения.       — Но ведь это злит тебя? — спросил Транси отчаянно.       — Да, — сказал Мортимер. — Это злит. То, что вы, получив всё от своего отца, приходите сюда и требуете от меня того, что не имеете права требовать, говорит о вас много и вовсе не то, что вы привыкли о себе думать. Вы слабы, безвольны. Такой ребёнок, как вы, не заслуживает того, чтобы носить фамилию Транси.       — Не заслуживаю, — согласился Алоис, — поэтому я и пришёл. Я не могу справиться со всем один, не в этот раз.       — Сухие розги будут ломаться, — зачем-то сказал Мортимер, выходя из подвала и оставляя Алоиса одного. Вернулся дворецкий уже с прутами. Транси не хотел думать о том, зачем он их хранил. Если эта был такой извращённый способ сохранить память, то Джим не хотел об этом знать.       — Считай, — потребовал Мортимер и ударил Транси по спине. Алоис замешкался, но выкрикнул:       — Один!       — Не успел, — раздался холодный голос дворецкого, — сначала.       Транси почувствовал забытую злость, в одно мгновение он вернулся к знакомому ощущению контроля и одновременно смирения. Только сейчас Транси понял, что наказание — это не способ заставить быть его прилежным, в конце концов, свои штрафы он получал бывало за такие пустяки, что и проступками их было назвать сложно, нет, та несправедливость, которая над ним совершалась, совершалась сама из-за себя. Его наказывали только для того, чтобы наказать. Никакой объективной причины не было. Её не было ни в его наказании, её не было вообще. Самодур, решивший уничтожить другого, всегда найдёт повод.       — Десять, — прохрипел Алоис, понимая, что за время, пока жил с братом и Клодом, он слишком отвык от экзекуции. Кожа горела, а Мортимер методично бил, видно было, что в процесс он вкладывал личные эмоции. Раньше такого никогда не было, но от того, что наказание имело личный характер, Алоису оно показалось лучшим из всего, что он когда-либо испытывал. Ему было сложно идентифицировать свои личные чувства, они были слишком замысловаты, чтобы можно было вычленить из них хоть что-то. Транси понимал, что в данный момент ненормален, и ему было хорошо от этого и невыносимо плохо.       Когда Мортимер закончил, всё, что Транси понимал — это монотонный успокаивающий звук замаха и удара. Больше ничего не было. Алоис плакал и даже не замечал этого. Когда его руки отстегнули и Мортимер помог ему опуститься на пол, Джим пребывал в ступоре, похожим на транс. Он рассматривал мерно покачивающиеся колодки и думал о том, что спокойнее места в его жизни никогда не было.       — Алоис, — Мортимер осторожно потряс Транси за плечо, пытаясь привести его в чувства. Джим посмотрел на дворецкого, различая на его лице каждую морщинку, и слабо улыбнулся. Мортимер горестно вздохнул, такое он видел уже не в первый раз.       — Вы должны сходить к врачу, — сказал дворецкий. Транси затряс головой, снимая наваждение.       — Поздно уже, — ответил Алоис. — У Арнольда были подобные желания? — спросил Транси, опасаясь ответа. Мортимер кивнул.       — Лет до двадцати, потом не знаю, возможно, он ходил в какие-то закрытые клубы, — Алоис тяжело выдохнул и привстал, опираясь на протянутую руку дворецкого. Транси опёрся спиной на стену, чуть поморщившись.       — Чёрт. И что же, я стану таким же брюзжащим ублюдком, калечащим других? — Транси знал, что делает больно старику. Всё-таки Мортимер любил своего бывшего хозяина.       — Алоис, то, что ваш отец был жесток, не делает жестоким вас и не сделает. Арнольд жил под гнётом своего отца намного дольше, он боялся его и любил. Боюсь, что эта любовь его окончательно свела с ума.       — Только не говорите, что и с этой стороны мои родственники практиковали инцест? — Алоис был в шоке, но Мортимер успокоил его.       — Нет, это было другое. Боязнь разочаровать, обожание, даже когда родитель поступал несправедливо и жестоко. Никто не должен иметь такой власти над человеком. Графу Транси было тяжело смириться со смертью его отца, он буквально не представлял себя без него.       — А он мне сказал другое. Сказал, что не мог дождаться. Почему он мне соврал? — по-детски спросил Алоис, обижаясь на эту неясную и глупую ложь.       — В какой-то мере он хотел. Наверно, надеялся, что со смертью отца придёт освобождение от его влияния.       — Но этого не случилось, — сказал сам себе Алоис, только сейчас понимая, в какую ситуацию попал. Во всём этом было хорошего только то, что Транси действительно ненавидел Арнольда. Значит, оставалась проблема лишь с его мазохистскими наклонностями.       — Если вы желаете излечиться, то не приходите ко мне больше с такими просьбами, — Алоис вскинулся на Мортимера, закусывая губу.       — Вы отказываетесь? — спросил Алоис прямо.       — Если вы прикажете, я буду это делать, — Транси вздрогнул. Это и была та самая черта, переступи за которую, он станет Арнольдом Транси.       — Нет, — покачал головой Алоис. — Конечно, нет. Вы не обязаны.       — Наказание никогда не избавит вас от вины.       — Но оно избавляет, — сказал Транси.       — Временно, пока вы зализываете собственные раны и тешите себя иллюзией, будто вами воспользовались, но это не так. Вы сами пришли сюда и заставили меня это сделать. И с каждым разом осознание этого будет всё сильнее. Мне сказать, чем это в конце концов кончится? — Транси покачал головой. Он и так знал. Вина, помноженная на вину, никогда не может дать ничего, кроме злости и желания причинить вред другому, а он поклялся себе, что никогда не сделает больно другому. И вот он сидел на холодном полу и сам же нарушал данное себе обещание, пользовался своей властью.       — Мне жаль, — сказал Транси, смотря в глаза Мортимера. Дворецкий ничего не ответил, развернулся и пошёл к выходу.       — Когда закончите, приходите на кухню, — Алоис потеряно смотрел в сторону дворецкого. Только что он обидел человека, который долгое время в своей манере защищал его от отцовского гнева. Возможно, уладить это он не сможет никогда.       Транси, пошатываясь, встал, надел рубашку и методично застегнул все пуговицы. В горле стоял ком. Почему-то слёзы, которые душили его долгое время, никак не хотели проливаться. Ему было хорошо, ему было великолепно, пока он получал свои удары, но после разговора с Мортимером всё стало ещё хуже. Алоис надел жилет, пиджак и вышел из подвала, прямиком направляясь в уборную, где он ополоснул лицо и пригладил волосы. Транси выглядел изнурённым, глаза лихорадочно блестели, под ними залегли тени, губы высохли и потрескались. Алоис с неприязнью осмотрел себя и цинично заметил, что самостоятельная жизнь на него влияет дурно.       Из ванны он вышел собранным и отстранённым, хотя внутри него до сих пор клокотали разочарование и страх. Хотелось удрать и не видеть больше Мортимера никогда, но Алоис не мог себе этого позволить. Дворецкий был почти частью его семьи и не заслужил подобного отношения. Мортимер нашёлся на кухне. Он вскипятил чайник и, достав знакомый Алоису чайный сервиз, заливал небольшой чайничек чуть остывшим кипятком.       — Я могу пренебречь этикетом и предложить вам выпить чая здесь, — не то спросил, не то просто констатировал дворецкий. Алоис посмотрел на Мортимера и неловко кивнул.       — Думаю, в сложившейся ситуации это не будет истолковано превратно, — добавил Мортимер.       — В сложившейся ситуации всё остальное кажется более, чем нормальным, — ответил Алоис.       — Верно, — улыбнулся дворецкий. Он расставил две чашечки по блюдцам, достал сахарницу, молочник и розетку с абрикосовым джемом.       — С молоком? — спросил он у Транси, который сел за одну из чашек.       — Извечный вопрос, что раньше: молоко или чай, — сказал Алоис, кивая. Мортимер коротко улыбнулся и налил в чашку Транси сначала чай, а потом чуть погодя молоко.       — Если подождать, пока чай поостынет, нет никакой разницы в том, что сначала. Но всё-таки граф Транси любил именно такой порядок.       — Странно, традиция велит делать наоборот, — сказал Транси. — Я думал, Арнольд — приверженец традиций.       — Как видите, не во всём, — сказал Мортимер, наливая чай себе и садясь за стол.       — Вы не должны на меня сердиться, — вдруг сказал Алоис. — Возможно, это нечестно, но я не хочу, чтобы ещё и вы… — Транси замялся, пытаясь подобрать слово. — Мне хватает в жизни людей, которые терпеть меня не могут.       — Всем их хватает, — ответил Мортимер. — Но вы можете положиться на меня.       «Положиться — не значит быть прощённым», — подумал Транси, но вслух ничего не сказал.       — Мортимер, почему вы так верны ему? Даже после всего, что он заставлял вас делать? Я не представляю, что могло вас связывать, что после стольких лет вы говорите о нём так…       — У Арнольда Транси было не так много людей, которых он мог назвать «своими». Мне посчастливилось войти в это число избранных. Когда я только появился в этом доме, он был уже сломлен. Конечно, он всё ещё искал защиты, но в большей степени был уверен, что заслужил всё то, что с ним творил отец.       — А моя мать? — спросил вдруг Алоис. — Она была важна для него?       — Он был значительно старше её, возможно, если бы миссис Анафелоуз появилась в его жизни раньше, всё не закончилось бы так плачевно. К тому же ваш дядя был категорически против их отношений.       — Ещё один повод для ненависти, — сказал Транси, отпивая из своей чашки чай.       — Клод Фаустус — разрушитель, — ответил дворецкий. — Он добьётся своего любым способом, даже если это уничтожит всё вокруг, — Джим замер, смотря в голубые, почти прозрачные глаза дворецкого, не понимая, к чему именно относятся его слова.       — Не думайте, будто живя под одной с ним крышей, я попал под его очарование. Я прекрасно осознаю, кто такой Клод Фаустус.       — Дай Бог, вашей матери не хватило стойкости. Будьте осторожны, Алоис, а в случае чего, возвращайтесь обратно. Это всё-таки ваш дом, прежде всего, а уже потом поместье семьи Транси.       Простились они тепло. Алоис почти перестал ощущать вину за содеянное, а желание быть наказанным исчезло. Надолго или нет, Транси не знал, просто ему было хорошо и спокойно. Мортимер был добродушнее обыкновенного, в угоду Транси избегал чрезмерной формальности. Алоис был благодарен ему за это.       В этот раз Джим спал, как убитый. Он осторожно лёг на бок, чтобы не тревожить спину, и как только его голова коснулась подушки, Алоис мгновенно уснул. Никакая вина, никакие дела не заставили его в этот раз мучиться от бессонницы, он был спокоен и радостен и вновь ощущал в себе силу и уверенность.

* * *

      Спокойствие длилось около месяца. Транси не испытывал никаких мук совести, кроме тех, что говорили ему о том, что он плохо поступил с Мортимером, в остальном же Алоис чувствовал себя просто отлично. Однако по прошествии времени Транси понял, что стал слишком раздражительным и что ему опять нестерпимо хочется испытать тантрическое спокойствие, испытываемое после телесных наказаний. Транси, понимая, что стал язвительным и злым, старался меньше общаться с Лукой, оберегая его тем самым от себя. Алоис отлично знал себя и прекрасно представлял, каким жестоким может быть. Лука вовсе не помогал. Его обижала внезапная холодность брата, а когда тот начал критиковать его школьных друзей, младший Фаустус сорвался. Они впервые поругались с братом с памятного вечера последнего Рождества, проведённого с матерью. Обоих это сильно напугало, поэтому перемирие наступило довольно быстро. Однако продлилось всего пару часов. Клод по началу был даже рад, решив, что Транси в конце концов решит съехать, дабы вконец не испортить отношения с братом, но поняв, что Алоис этого делать не собирался, а скандалы стали касаться и самого Фаустуса, Клод приуныл. Как помирить двух упрямцев, он не представлял, отчасти из-за того, что объективно Клод, как ни странно, был на стороне Транси. Фаустус также не одобрял компанию, с которой связался его сын, однако как отец Луки, тут нужно сказать, безумно любящий отец, он поддерживал сына во всём, тем самым иногда поощряя его на совершение глупостей. В конце концов, Клод самоустранился, решив не вмешиваться. Если его не трогали, он был почти счастлив.       Сегодня Фаустус в очередной раз пытался тщетно сосредоточиться на отчёте. Оба брата кричали слишком громко, чтобы Клод смог игнорировать ссору, поэтому Фаустус с тоской смотрел в экран ноутбука, ожидая, когда кто-нибудь из двоих придёт жаловаться на второго. Как ни удивительно, такое случалось не только с Лукой, Алоис частенько приходил к Клоду в кабинет и обвинял его в том, что он отвратительный отец, а потом выкладывал как есть все проступки брата, желая, чтобы Фаустус принял меры.       — Ты стал другим! — Лука недовольно смотрел на Транси, буквально «закипая» внутри от обиды.       — Каким другим?       — Равнодушным, язвительным, скучным.       — Скучным? — усмехнулся Алоис. — Ну прости, что не планировал веселить тебя. Всё-таки нам уже не по десять лет.       — Причём здесь это? Ты живёшь как... как отец! — Алоис вздрогнул, такого нелестного комплимента ему ещё никто не делал.       — Не сравнивай меня с ним, — зло ответил Транси.       — Почему ты так ненавидишь его?! Что он тебе сделал? Или мы сделали? Были счастливы? Ты тоже жил со своим отцом, разве тебе было плохо? Я твоего никогда не ненавидел.       «Ты его не знал, чтобы ненавидеть», — хотел сказать Транси, но не стал. Алоис тяжело вздохнул. Как этому идиоту было объяснить? Ну как?       — Для меня он не твой отец, а мой дядя. Не забывай, что мне он тоже родственник. А Арнольда Транси можешь ненавидеть сколько угодно, я не против, — безупречно ответил Транси и отвернулся от брата.       — Это всё? Боже, да ты ещё хуже… Неважно. Ты ненавидишь всех. Сиди здесь и упивайся ненавистью, и жалей себя, если так надо!       — Заткнись, — потребовал Алоис. — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь!       — Ну конечно, ты ведь такой весь из себя загадочный и одинокий!       — Лука.       — Что? Ты просто жалок.       — Ты не мой брат, — вдруг сказал Транси, повернувшись к нему. — Мой брат так бы не сказал.       — Мне плевать, что ты там думаешь. Ничтожество.       Лука фыркнул и вышел за дверь, громко хлопнув ей. Алоис сжал виски, массируя их. Всё было плохо. Хуже быть не могло. Но тут же Транси понял, что могло. Его младший брат, который неизвестно за что его ненавидел, собирался идти гулять с группой придурков, уже стоявших на пороге. Алоис покачал головой, прогоняя обиду и слёзы. Встав из-за стола, Транси спустился вниз в кабинет к Клоду.       — Чего тебе? Опять повздорил с Лукой? — не отрываясь от бумаг, спросил Клод, внутренне содрогаясь от того, что может ему в очередной раз выдать Алоис.       — Ты в курсе, что он общается с малолетними преступниками?       — Это переходный возраст. Поверь, он и не такое откалывал.       — И ты это просто так сносишь? — Клод оторвался от бумаг и посмотрел на Транси, ехидно улыбнувшись.       — Посмотрите-ка, гордость школы, будущая надежда хирургии и образцовый брат.       — Зато ты отец паршивый, раз позволяешь ему с ними таскаться.       — Алоис, ты всего ничего здесь, а уже умудрился поругаться с ним больше, чем со мной, не думал, что такое возможно.       — Главным образом это произошло из-за того, что мне плевать на тебя, — решил прояснить ситуацию Алоис, — но мне не плевать, что с ним. Ты можешь на него повлиять. Меня он слушать не станет.       — Перебесится и успокоится.       — А если нет? Ты знаешь, что бывает и так?       — По себе судишь?       — Я бы мог тебе сказать, что думаю по поводу тебя и твоего мнения, но не буду. Скажу лишь, тебе известно было, насколько важна была для Транси честь фамилии.       — Что ж, старику я доверяю. Думаю, у тебя не было даже шанса. Может, он появился теперь.       — Какого чёрта, Клод? Мы говорим не обо мне, а о твоём сыне. Ты в курсе, что главарь этой банды наркоту продаёт? Не боишься, что Лука в это ввяжется? — Клод замер. Такого он от сына не ожидал. Стоило всё-таки послушать Джима и всыпать маленькому засранцу.       — Я поговорю с ним.       — Я надеюсь, — ответил Алоис, понимая, что большего сделать он не в состоянии. Транси собирался было выйти, но голос Клода остановил его.       — Я бы сделал перерыв. Выпьем чаю? — Алоис внимательно просканировал взглядом Клода, пытаясь определить, издевается тот или всё-таки нет. Транси медленно кивнул. Через двадцать минут они оба сидели в столовой и пили заварной чай с джемом из абрикосов и домашним печеньем, которое сильно полюбилось Алоису.       — Скучаешь по поместью? — спросил Клод, отпивая из своей кружки.       — Не очень, — ответил Транси, наслаждаясь лимонным кремом печенья.       — Да, вряд ли там у тебя есть хорошие воспоминания, — сказал Клод и поймал скептический взгляд Транси. — Зато по матери ты тоскуешь.       — Тоска это то, на что я не имею права, — ответил Алоис, вспоминая, какими были его ночи в доме отца. Вечно наказанный за любую провинность, кусающий край подушки от слёз и тут же засыпающий от усталости. Каждая такая ночь была отмечена в мозгу Алоиса, и все они были нескончаемым адом. А утром было ещё хуже. Транси не высыпался и вставал по будильнику в семь. В особняке было холодно, и Алоис чувствовал себя ужасно несчастным и бесконечно одиноким.       — Я думал, ты переболел этим, — безупречно ответил Клод, отвлекая Алоиса от мыслей.       — Чем?       — Драматизацией любого события.       — Удобно так говорить, когда умерла всего лишь твоя сестра, которую ты не слишком любил.       — Все мы теряем своих родителей.       — Но не в детстве, — Алоис смотрел прямо перед собой, в его руке мелко дрожала чашка.       — Поставь её уже, — сказал Клод. Транси как будто очнулся и поставил чашку на блюдце.       — Как он это пережил?       — Лука? — Алоис кивнул.       — Истерика — это нормальная реакция, я думаю. Слёзы по ночам, температура. Наверно, это было самым тяжёлым временем для него. И для меня, пожалуй.       «И для меня, — добавил про себя Алоис, — но вам, конечно, было не до меня».       — А ты как? — спросил Клод, не понимая самого себя. Ему на самом деле было всё равно. И меньше всего он хотел бы услышать жалобы Транси.       — Нормально, — ответил Алоис, не сводя глаз с Клода. — Я учился, — добавил он, слегка улыбаясь. Фаустус открыто рассмеялся.       — Я же говорил, твой отец умел воспитывать детей.       — Да, не то, что ты, — Клод коротко улыбнулся, проглатывая шпильку.       — Как тебе печенье? — спросил Фаустус, наблюдая, как Транси с удовольствием кусал печенье.       — Вкусно, — скупо ответил Алоис. Ему вдруг стало стыдно так в открытую наслаждаться выпечкой врага.       — Лука обожал их.       — А сейчас?       — Сейчас их ешь ты, — Транси положил печенье, ощущая себя лишним.       — Извини, — сказал он, сам не понимая, почему извиняется. Клод наблюдал за странной метаморфозой, происходящей с Алоисом со смесью удивления и недоверия. Транси отложил неоткусанное печенье обратно в вазочку. Клод с недоверием смотрел на племянника.       — Что с тобой? — спросил он.       — Просто понял, что не хочу есть, — ответил Алоис, не смотря Клоду в глаза. Транси встал из-за стола и сказал:       — Попью позже, спасибо за компанию.       Клод сидел, замерев, не понимая, что произошло. Транси покинул столовую и направился на кухню. Там он вылил остатки чая в раковину, а чашку поставил в посудомойку. Потом Джим скорым шагом добрался до своей комнаты и, войдя в неё, как в убежище, захлопнул дверь на замок. Когда он зашёл в ванную и включил воду, на его лице не было ни единой эмоции. Транси закрыл дверь и в ванную тоже, ощутив, наконец, себя в безопасности. Алоис сжал ладонью собственные губы и тихо всхлипнул, боясь, что Клод внизу мог его услышать. Конечно, он не мог. Второй этаж, душ и хорошая звукоизоляция. Транси не хотел, чтобы Клод стал свидетелем его слёз, его слабости, он не хотел давать повода ублюдку насмехаться над ним. Он и так себе слишком много позволил. Последние часы, проведённые в этом доме, стали той чертой, за которой сильного Алоиса не существовало. Джиму было тяжело держать эмоции в узде. В доме отца всё казалось проще. Всё было нельзя, а здесь, когда он видел Луку, такого счастливого и довольного, когда смотрел на их отношения с Клодом, Алоису делалось дурно. Он так много пропустил. У него не было тех воспоминаний, что были у этих двоих. У него вообще не было хороших воспоминаний. Жизнь шла, пока он медленно умирал в особняке Транси. И вот эта жизнь, наконец, соизволила одарить и его. Только от Алоиса мало что осталось, чтобы он мог собрать себя и начать жить, а не выживать. Очень удобно говорить, что Алоис равнодушен, когда все эмоции, которые он испытывал, так или иначе вызывали приступ истерии. Транси всё было отвратительно. Ему было плохо и от того, что сделали с ним, и от того, каким могло бы быть его детство, и от сожаления, что этого не было.       Алоис ненавидел своё существование сейчас больше, чем когда-либо. Именно сейчас, когда умер его отец, который готовил из него наследника, Транси остро ощутил, что он никому не нужен и не нужен был никогда. А его собственные мечты и желания вдруг стали дутыми, пустышкой, навязанной ему всё тем же графом. А кто такой Алоис Транси? Что это за человек? И зачем он? Ответа не было.