Хочу туда, где тепло и нет памяти

      Лука и Клод навестили его через день, уже перед самой выпиской. Алоис был в относительном порядке, по крайней мере, физически; психологически он ещё не был готов смотреть дяде в лицо, зато слёз больше не было, как и неясной щемящей нежности, которая было поселилась в нём всего на ночь и день, пока Клод в очередной раз не разрушил все его иллюзии. Фаустус в свою очередь также не горел желанием встречаться с племянником, но по другой причине. Если Алоис испытывал раздражение и разочарование и не в отношении Клода, а в отношении себя, за то, что в очередной раз позволил себе обмануться, то Фаустус чувствовал вину и сожаление, но вместе с тем в нём была уверенность, что он поступил правильно, должно быть, впервые в жизни.       Клод лишь коротко поздоровался с Алоисом и, получив кивок головы, вышел из палаты, желая переговорить с Анджелиной по поводу состояния племянника. Лука был притихшим и каким-то нервозным. Джим было подумал, а не изменил ли Клод своему обыкновенному гуманистическому воспитанию и не сделал ли что-то, что могло ранить его брата, но сам Лука развеял его сомнения, сказав вместо приветствия:       — Он мне всё рассказал, — Транси на мгновение замер, а потом недоверчиво уставился на брата.       — Что всё? — спросил он.       — Ты надеешься что-то скрыть? — прозорливо поинтересовался брат, смотря на Джима раздражённо.       — Ты ведь в курсе, что наши мнения с Клодом относительно друг друга отнюдь нелестны? — спросил Транси и, получив кивок брата, продолжил: — Обычно люди, чьи взгляды столь сильно разнятся, могут по разному интерпретировать одни и те же события. Поэтому я и спрашиваю, что он тебе рассказал.       — Ты не был там счастлив. Совсем не был. И я догадывался об этом. Нужно быть полным дураком, чтобы решить, будто тебе там могло нравиться. Но я был слишком зациклен на себе и отце, чтобы…       — Ты не виноват в том, что мой отец, в отличие от твоего, оказался тираном.       — Зато мой отец виноват в том, что ты оказался воспитан тираном, — ответил Лука. — Он это сделал, чтобы ты не мешал ему быть отцом, — Алоис поразился, насколько точно его брат угадал причину поступка Клода. А ведь Джим считал Луку наивным. — Я ненавижу его за то, что он сделал.       — Эй, — Алоис протянул руку к брату и дёрнул его на себя. — Что ещё за глупости? Какая разница, что он сделал в прошлом? И потом, твои отношения с ним это не…       — Как ты можешь так говорить о нём?! — гневно закричал Лука. Джим был удивлён такой бурной реакцией на собственные слова, поэтому послушно замолчал, решив переждать бурю. — Как будто это ничего не значит. Тебя не было у меня! Я скучал по тебе, Джим! Не проходило и дня, чтобы я не думал о том, чем ты занят там без меня. И я всегда тебя винил в этом. Я думал, что ты сам пожелал съехать от нас, — Алоис вдруг понял, что Лука был ещё слишком мал, чтобы верно оценить ситуацию, которая сложилась на момент смерти их матери. — Я не могу представить, как ты смог вытерпеть всё то, что тебе пришлось…       — Слушай, возможно, это и звучит паршиво, но на деле всё было не так уж плохо.       — Ты врёшь сейчас! Как всегда врёшь. Зачем? — отчаянно спросил младший Фаустус. В его глазах было столько обиды, что Транси решил сдаться.       — Потому что я не хочу, чтобы ты ненавидел Клода. Это неправильно. И что бы не было со мной, это не повод портить всё то, что у вас есть, понимаешь? — как маленького, спросил Алоис Луку, крепко сжимая его ладонь в своей.       — Не понимаю, — упрямо ответил брат и насупился.       — Это не касается тебя, Лука. Я могу его ненавидеть за себя, но ты не делай этого. Считай, это два разных человека: твой отец и мой дядя.       — Это неправильно, разве ты не понимаешь, что это неправильно, Джимми, — спросил Лука, сквозь слёзы.       — Иди сюда, плакса, — Транси потянул брата к себе, пока тот не сел на его постель. Джим подвинулся, позволяя Луке удобно устроиться на кровати.       — Ты идиот, — ответил Лука, оттаивая. — Мне тебя жалко! — Алоис кивнул и обнял Луку, уткнувшись в его волосы и вдыхая его запах.       — Прости, что наговорил тебе всякого перед тем, как уйти. Я так не думаю, правда, — Фаустус вывернулся из объятий Алоиса и посмотрел ему в лицо, желая удостовериться, что ему поверили.       — Я знаю, — ответил Транси. — Просто не ссорься с ним, хорошо? — Лука кивнул и недовольно посмотрел на брата. Алоис улыбнулся, ему была безумно приятна вспышка гнева брата.       — Ты должен пойти со мной на футбол, — вдруг сказал младший Фаустус.       — Представляю, — усмехнулся Транси. — Лука, я не то что в футбол не играл, я от физкультуры был освобождён. Я буду глупо выглядеть, — добавил Алоис чуть смущённо.       — Тогда будешь болеть за нашу команду вместе с Элис.       — Кто такая Элис?       — Одноклассница, — сказал Лука и, заметив хитрый взгляд брата, добавил: — Вот только не надо думать, что у меня с ней что-то есть. Мы знаем друг друга с третьего класса, и она мне как друг.       — Это ты так думаешь, а Элис может думать иначе.       — Ты просто Элис не знаешь, — ответил Лука и нервно усмехнулся. — Ну так что? Пойдёшь?       — Хорошо, но твоей Элис придётся объяснить мне для начала правила.       — Она с радостью это сделает. Футбол — её страсть. Мы разгромим Корольков к чёртовой матери!       — О боже, — Алоис закрыл глаза одной рукой и нервно засмеялся.       — Что с тобой?       — Кажется, спортивная агрессия — это то, от чего я раньше был избавлен.       — Алоис, — Лука осторожно развёл руки брата и посмотрел на него с жалостью. — Это круто! Поверь мне, как только окажешься там, игра тебя захватит.       — Клод пойдёт?       — У него встреча. Но это нестрашно, он был на большинстве моих игр, ему терять нечего.       — Хорошо, — сказал Транси. — Я пойду.

Спустя два года

      Часы, проведённые в хорошо изученной комнате, давно уже не тянулись, хотя первое время казалось, что им нет конца. Но Транси смирился с тем, что в этой комнате следует размышлять не о времени. Миссис Картер в белоснежной блузе с баской, тёмной юбке, прикрывающей колени, и неизменной нитью жемчуга смотрела деловито-заинтересованно, с нотой заботы, какую принято проявлять в отношении пациента. Первое время это лицо, всегда дозировано-приветливое, раздражало Джима, оно стало почти ненавистным, прежде чем миссис Картер удалось проникнуть ему под броню.       Сейчас Алоис не чувствовал раздражения. Его лечение было способом провести время, потратить его на что-то нужное, словно горькое лекарство, к которому давно привык и полюбил только за то, что оно помогало. Помогала ли терапия на самом деле? Наверно. Нельзя сказать наверняка, что больше лечило Джима — врач или время. Должно быть, всё вместе. В любом случае, это как наркотик — подсядешь и больше не слезешь. Это привычка ходить в одно и то же место, это желание выговориться, потребность быть выслушанным, понятым и прощённым. Возможно, психотерапевты — это современные священники, которым вы рассказываете всё о себе и своих деяниях и ждёте, что они скажут, что с вами всё в порядке, что не вы одни испытываете не самые приятные чувства, не только у вас есть ненависть к обществу, не только вы ненавидите и себя вместе с проклятым обществом, не только вам приходила мысль о том, что было бы лучше не существовать вовсе. «Конечно, не лучше», — скажут эти лекари душ. Ведь возможно вы, как и многие другие, найдёте что-то, ради чего стоит жить. Конечно, найдёте, как будто в мире так мало того, на что можно подсесть. Таблетки, табак, алкоголь, спорт, шопинг, работа, диета, даже любовь, на неё можно подсаживаться каждый месяц, секс — на него подсажено едва ли меньше людей, чем на героин, — чёртовы собрания анонимных алкоголиков, где исцелившиеся становятся зависимы друг от друга, культы, где вам популярно объяснят, почему стоит подсесть на Христа, или ещё кого не такого раскрученного, дети — на них сидят особенно крепко. Найти свою дозу — это всё, что может предложить этот мир. А если нет? Что ж, в таком случае, почему бы не подсесть на суициды? Целые сообщества, где кучка отщепенцев пытается решить свои проблемы кардинальным способом. Дураки, они ведь даже не представляют, что зависимы от суицида так же, как алкоголик от бутылки. В чём принципиальная разница? Её нет. Да, в одном случае вы будете губить своё тело, в другом беречь. Но какая разница, в каком состоянии это самое тело в конце концов попадёт в ящик? Будет ли иссушен мозг, подсажена печень, уничтожены лёгкие, или закупорены сосуды. Даже лучшие из людей умирают и превращаются в бесформенную жижу вони и рассадник бактерий, даже из спортсменов в конце жизни вылупляются горбатки и превращаются в слепых червей, пожирающих это самое совершенное тело. Какого чёрта? Разве не заслуживает каждый человек уничтожать себя настолько, насколько ненавидит себя? Насколько ненавидит всё вокруг. Разве не это и дано нам всем — право убивать себя, иначе что такое жизнь, если не умирание?       — Сейчас вы чувствуете потребность в наказании? — сухой тон миссис Картер был похож на шелест. Алоис оторвал от своих рук глаза и посмотрел на женщину, сощурившись.       — Нет, — покачал он головой. — Почти нет.       — Почти?       — Иногда я ловлю себя на мысли, что всё не может закончиться так просто. И в такие моменты я хочу, чтобы произошло что-то, — Транси неопределённо покрутил рукой. — Чтобы быть уверенным, что всё, как прежде, понимаете?       — Не хотите нести ответственность, потому что боитесь ошибиться? — спросила миссис Картер. Транси слабо улыбнулся, кивая.       — Да, я безумно боюсь всё испортить. Мне было бы проще винить в происходящем кого-то другого. А самому… Наверно, проще всего дать кому-то поводок и… — Транси ощутил сильное смущение и смолк.       — Потребность в руководстве, Алоис, это то, что иногда испытывает каждый из нас. Это нормально.       — Я никому не дам такой возможности, — жёстко ответил Алоис. — Больше никому не позволю помыкать собой.       — Это называется доверие. В разное время каждый человек нуждается в помощи. Доверие — это то, что связывает вас с другими людьми. Это вовсе не значит отдать поводок в чьи-то руки. Хотя бывают и подобные отношения.       — Думаю, с телесными наказаниями я покончил, как и с подчинением, — она кивнула.       — Что ж, в прошлый раз мы говорили о вине, которая сама по себе, как бы не была неприятна, является потребностью, реакцией человека на происходящее, не только на свои собственные действия. Однако иногда вина становится фатальной. Вы сказали, что испытываете вину за смерть матери.       — Не за смерть, за то, что она так и не увидела ничего хорошего. С нами не увидела. Они оба — и отец Луки, и мой — были порядочными мерзавцами.       — Вас расстраивает, что вы пытаетесь наладить отношения с отцом брата?       — Я не пытаюсь, но да, от того, что я живу с ними и у нас более ли менее нормальные взаимоотношения, я чувствую себя предателем.       — Вы проецируете отношения своей матери и Клода на свои собственные. Но вы не ваша мать, Алоис.       — Долгое время он воспринимал меня как её. Трудно в такой ситуации не соотносить себя с ней, не сравнивать. И потом, я всё равно её сын. Разве может сын простить какому-то мужику пренебрежительное отношение к матери? Поэтому я чувствую себя предателем. И я не могу понять, как она могла любить нас с Лукой, заботиться о нас, отдавать всю себя. Никто не должен так жить.       — Милосердие — это то, на что может рассчитывать каждый человек, утешение — то, на что может рассчитывать каждая мать, однако вы не можете опровергать правильность собственного существования тем, что она была несчастлива. Свою собственную жизнь каждый выстраивает сам и отвечает за её итог каждый человек тоже сам. Вы не можете брать ответственность за то, что с ней произошло. Даже несмотря на то, что она ваш родитель.       — Я понимаю, — тихо ответил Транси. — Просто утешения от меня она так и не успела получить.       — Вы смирились с её смертью?       — У меня просто нет другого выбора. Как бы я не хотел её вернуть, я не могу этого сделать. Я ничего не могу сделать. А думать о том, что когда-то наступит тот день и я также уйду и встречу её. Нужно быть таким наивным, чтобы ждать этого. Нужно быть святым, чтобы поверить в это.       — Религия помогает многим смириться с потерей.       — О да, она помогает. Она помогает тебе поверить в то, что ты не напрасно страдал, в то, что люди, которые тебе причиняли боль, заслуживают прощения. Но ведь это не так, — покачал головой Алоис. — Это никогда так не было. Мы просто муравьи, живущие на маленькой планете, чьё солнце уступает в размерах другим гигантам, большим его в пятьдесят тысяч раз. Вы хоть можете себе это представить? Кому есть дело до наших деяний? Никому. Кому есть дело до потерь? Никому. Я не верю в Бога и не верю в судьбу. Я думаю, что мне не повезло, просто не повезло родиться в одной из миллиарда миллиардов вселенных, где моя мать умерла, а я, как ненормальный, схожу с ума от этого и не знаю, кого ненавидеть за это.       — Алоис, вы не смирились с её смертью, смирение — это понимание ситуации и принятие её, — Транси покачал головой.       — Смирение — это ещё одно понятие из словаря протестантов. Христиане проповедуют его, но кто действительно верит в это? Мне представляются эти люди кем-то вроде фантазёров, которые играют в выдуманное чаепитие, где нет гостей, а лишь пустая посуда. Я же вам сказал: у меня нет выбора.       — Ваши близкие, ваш брат, как он пережил утрату?       — Клод говорил, что неплохо. Я не знаю.       — Вы никогда не говорили со свои братом о матери?       — Нет. Он всегда… Не знаю, как объяснить. Он вспоминает её в обычном разговоре и говорит о ней без горечи. Наверно, это правильная реакция, здоровая. Не знаю.       — А что по поводу смерти вашего отца?       — Ничего, — ответил Транси.       — Вы не огорчены его смертью?       — Он порол меня три раза в неделю, вряд ли я буду скучать, — ответил Транси, усмехаясь.       — Вы не откровенны со мной, — ответила миссис Картер. — Телесные наказания — это не то, что вас связывало.       — Наши отношения строились на том, что он выстраивал правила, а я их соблюдал или не соблюдал. Последнее каралось. Едва ли я могу хоть что-то сказать о нём. Да, он оставил мне наследство, но я всё равно не испытываю к нему никакой благодарности.       — То есть вы не жили как родственники?       — Нет, мы жили в состоянии военного перемирия. Какое-то время я был даже рад его смерти. Знаю, не самые лучшие слова в адрес отца, но это то, что я к нему испытывал. В конце концов, не так много у меня причин, чтобы любить его.       — Это нестрашно, — ответила она. — Вы имеете право на те чувства, которые он, по-вашему мнению, заслужил. Хочу лишь заметить, что для вас было бы лучше, если бы они имели если не положительный оттенок, то нейтральный. Но я бы больше всего хотела поговорить о вашем дяде, — Миссис Картер заметила, как Алоис сложил руки на груди и поджал губы, но всё-таки продолжила: — Какие отношения вас связывают?       — Он просто мой дядя и всё, — ответил Транси, ощущая раздражение.       — Вы проявили большее внимание к нелюбимому отцу. А мистеру Фаустусу, который являлся вашим опекуном последние два года, не уделили ни строчки.       — Я не мемуары пишу, а пытаюсь избавиться от депрессии; кажется, это так называется.       — Расскажите мне о нём, Алоис.       — Ублюдок. Большего я не могу о нём сказать.       — Он плохо с вами обращается?       — Только не надо сейчас думать, будто он бьёт меня и запирает, а может ещё и вступает со мной в неподобающую сексуальную связь, — ответил Алоис насмешливо, придирчиво одёргивая жилет.       — А это так?       — Нет. Вы видели его. Думаете, он часто вступает в неё с кем-либо? Удивляюсь, как у него Лука получился, — миссис Картер улыбнулась и что-то записала в своей книжечке.       — Если это не так, чем вызвана ваша негативная реакция? — Алоис задумался, вспоминая хмурое лицо Клода, а потом тяжело вздохнул.       — Не знаю, наверно, обидами детства.       — Вы обижены на него за то, что он не взял вас под опеку сразу?       — Он взял, — невесело усмехнулся Алоис. — Просто потом передал другому.       — Это вас очень ранило?       — Тогда возможно, хотя я не любил его уже тогда. Сейчас я понимаю, почему он это сделал. Это было правильно.       — Отдать вас отцу, который подвергал вас телесным наказаниям, было правильным?       — Да, это звучит странно, но ведь некоторые дети по-другому не понимают, верно? Я заслуживал этого.       — Алоис, ребёнок не может отвечать за все свои поступки. И уверяю вас, что бы ребёнок не сделал, он не может заслужить побои, — Транси зажмурился, вспоминая прошлое, а потом выдохнул и встал, ощущая, как у него дрожат руки. Миссис Картер внимательно смотрела на прямую спину Алоиса, прекрасно понимая, что тот просто не хочет, чтобы она видела его лица сейчас. Транси подошёл к окну и уставился в него. Во дворе раскинулись дубы, верно завезённые специально, таких обычно в Лондоне не водилось.       — У вас есть дети? — спросил Транси так, не повернувшись к психотерапевту.       — Это ваш сеанс, Алоис, — мягко напомнила миссис Картер.       — Так есть? — спросил Транси настойчиво.       — Нет.       — Не знаю, поймёте ли вы меня, — сказал Джим, замолкая и пытаясь подобрать слова. — Возможно, вам повезёт, и ваши дети будут именно такими, какими вы ожидаете их увидеть. Но я был не таким. Я понимаю, к чему вы ведёте. Гуманное воспитание и всё такое. Это всё верно, но на деле… Когда я попал к Арнольду, я был слабым, безвольным и озлобленным. У меня не было ни одной причины для того, чтобы жить. Весь мой мир был в матери и брате. Одна умерла, а другой обрёл отца. А я был один. Не проходило и дня, чтобы я не думал о том, что мне не стоит жить, что нет никого, кому бы я был нужен. Но наказания — они меня злили. С каждым разом всё больше. Я старался не получать их, старался учиться, быть более ответственным, правильным, только бы не получить штрафные очки, но я получал их, и только через злость, которую я испытывал тогда в подвале, я понимал, что несмотря на то, что нет никого, кому бы я был нужен, я не заслуживаю ни единого удара, потому что я делал всё, чтобы Арнольд гордился мной, чтобы видел во мне наследника, а не сопливого бастарда. Пусть он не видел, зато я сам знал это, поэтому я заслуживал этого. Я заслуживал узнать о себе больше, узнать в себе лучшее. И теперь мне не нужен никто, я не нуждаюсь в человеке, который бы оценивал меня по каким-то критериям и давал заключение, как даёте его вы. Болен я или нет. Такой я или не такой. Нужен я или нет. Люди — это эгоистичные, циничные ублюдки, они никогда не бывают довольны, и Клод тому прямое доказательство.       — Что вы имеете в виду? — спросила миссис Картер, Алоис обернулся к ней, на его лице был неподдельный гнев.       — То, что он отправил меня лечиться! Забавно, раньше он считал меня слишком шумным, слишком надоедливым, а теперь часами стоит у моей закрытой двери и дышит. Чёртов сталкер, думает, я не знаю этого.       — Вас злит, что он хочет наладить отношения?       — Злит? — засмеялся Алоис, усаживаясь обратно. — Господи, если бы. Если бы злило или хотя бы веселило, нет. Просто он выглядит жалким, а вместе с ним и я тоже. Я боялся и уважал его, пусть не любил, но на самом деле я всегда хотел, чтобы он был со мной добрее. А теперь я смотрю на него и понимаю, что в нём нет ничего, лишь угрюмая ширма.       — Алоис, вам не кажется, что вы сейчас ведёте себя так же, как ваш дядя когда-то? И это всего лишь способ наказать его?       — Было бы замечательно. Но это было бы из разряда: отрежу нос, чтобы лицу досадить, * — миссис Картер улыбнулась. — Единственное, что бы могло его сломать — это смерть, моя или Луки, но это глупо, глупо умирать из-за такого.       — Рада, что вы это понимаете.

* * *

      По мнению Луки, его отец стал вести себя странно. По мнению Алоиса, Клод вёл себя чертовски странно. Кто бы пару лет назад сказал, что Клод вдруг начнёт о ком-то заботиться. Нет, конечно, он как мог проявлял своё внимание сыну, но это всё сводилось, как правило, к подаркам. Потом уже, когда Лука стал жить с отцом, у них было больше возможности заботиться друг о друге, но чтобы Клод вдруг стать проявлять внимание к кому-то, кто не был Лукой?       Для начала Клод всерьёз озаботился чрезмерной замкнутостью племянника и буквально силком отправил его к психотерапевту. Первое время, чтобы Транси не игнорировал эти походы, Клод сам отвозил его, прекрасно понимая, что с водителем Алоиса об обязательном посещении врача говорить будет бесполезно. Он всё равно будет подчиняться Джиму, хотя бы потому, что тот был его нанимателем. К тому же Томпсон от чего-то на дух не переносил Клода, и они едва ли перебросились парой слов друг с другом. Томпсон сквозь зубы здоровался, а иногда не делал и этого, демонстративно отворачиваясь и закуривая сигарету. Фаустуса такое откровенное пренебрежение бесило, Алоиса же забавляло.       Помимо этого Клод начал совать свой нос в учёбу Алоиса. Сначала это было ненавязчивым интересом, потом он официально запросил документы из школы. Транси был глубоко возмущён таким бесцеремонным вмешательством, однако у него хватило хладнокровия промолчать. Всё равно Клоду сказать ему было нечего, кроме как похвалить за безупречную работу, а сделать он этого всё-таки не мог, не в тех они были отношениях. Да и участия в обучении Транси Клод никакого не принимал. Зато он имел прямое отношение, как считал сам, к жизни племянника вне школы, а значит мог контролировать, опять-таки, как он считал, его досуг и питание. Кончилось всё безобразной истерикой с угрозами съехать к чёртовой матери из этого дурдома.       Дальше больше: к концу учебного года Клод начал интересоваться, куда бы Алоис хотел съездить летом. На такой вопиющий неуместный вопрос, Транси смог только покраснеть, а потом заметить, что такими дилеммами лучше подойти к Луке, а он, Алоис, нигде не был и ему в принципе всё равно. Да и не хотелось ему никуда. Он отлично проведёт лето в поместье подле озера. Всё-таки с ним у Транси было связано много воспоминаний. Правда, главным образом, печальных.       — Я возил Луку по всей Европе, — ответил Клод, вздыхая. — Он не большой любитель путешествовать. Вечеринки — это всё, что его интересует.       — Но если тебе так хочется куда-то съездить, выбери что-то на свой вкус, — предложил Транси.       — Ты что, не понимаешь? — спросил Клод, нахмурившись.       — Чего именно? — Алоис отложил ручку и уставился на Клода.       — Я хочу вывезти тебя и Луку отдохнуть, но Лука уже в любом случае решил поехать с Сиэлем и Сомой в гостиницу Фантом на Средиземноморье.       — Представляю, что они там устроят, — Алоис улыбнулся, вспоминая буйный характер младшего брата. — Но тогда всё намного проще, ты сможешь съездить куда угодно, я предпочёл бы остаться здесь, если ты не против, — добавил Транси, кусая кончик ручки.       — Против, — ответил Клод, Транси замер, не ожидая такого ответа. Алоис поднял на дядю глаза, ожидая увидеть в них молчаливый укор и насмешку, какой его Клод награждал, когда Транси был ещё совсем ребёнком. Фаустус нахмурился, видя затравленное выражение лица Алоиса. — Ты не так понял.       — Так объясни, — холодно попросил Транси, ощущая ярость вкупе с разочарованием на самого себя за то, что слова Клода так сильно задели его.       — Я хочу, чтобы ты поехал со мной. — Джим недоверчиво покосился на дядю.       — Мне это не нравится, — наконец сказал он.       — Что именно?       — Всё. Как смотришь и что говоришь. Я ни черта не понимаю. Это очередной урок? Или я что-то не так сделал? Что это?       — С чего ты это взял? Почему я не могу поехать отдыхать летом со своим племянником?       — Потому что у тебя нет и никогда не было племянника. Ты сам отказался от него. И то, что было потом, — чуть тише добавил Алоис. — От этого ты тоже отказался, предпочитая сохранить дистанцию.       — Алоис.       — Нет, подожди, дай мне сказать, пожалуйста, — Транси замешкался, рассматривая собственный почерк. Идеальный, ещё бы, его по рукам били за каракули, которыми он вначале писал. Всё, чем он гордился, досталось ему от его ублюдка-отца, которого он может и не ненавидел, но боялся совершенно точно. Зато от Клода Алоису досталась его самооценка — низкая, как у проститутки экономкласса. — Я не буду твоей игрушкой, — сказал наконец Транси. — Да, я ужасно хотел быть с тобой, за один твой ласковый взгляд был готов на всё, но это прошло. В смысле, не совсем, но я знаю, чего хочу. И это не быть очередной Ханной или Эмили, или кем-то ещё. Я не буду заменой своей матери.       — Да с чего ты это взял?! — разозлился Клод. — Я тебя никогда не сравнивал с ней! Это другое. Я жил с женщинами, потому что это было удобно.       — А сейчас со мной тебе жить удобно?       — Ни черта! Ты вечно чем-то недоволен и смотришь на меня так, будто я собираюсь тебя ударить, или что похуже. Думаешь, мне нравится ощущать себя рядом с тобой чудовищем? А ведь именно это ты и делаешь.       — А кто вёл себя как последний ублюдок с ребёнком, который понятия не имел, в чём провинился? Думаешь, это легко забыть? Это происходило всё здесь. В этом доме! Каждый раз, когда мы приходили, ты смотрел на меня и на маму так, будто лучше бы мы сдохли по дороге. А ведь она всего лишь водила к тебе твоего сына. И куда бы она могла деть меня в таком случае? А что было потом? Я рыдал каждый день по ней. На моей подушке живого места не осталось от слёз. И эта тоска, она не проходила. Что ты сделал тогда?       — Прости.       — Нет, подожди. Ты отдал меня моему отцу, и это звучит как будто хорошо, но на деле я попал в казематы, где с меня драли три шкуры за малейшее неповиновение. Я прожил чёртовы четыре года, как в грёбаной Спарте. А всё это время ты наслаждался своим отцовством. Я же своего брата видел только по выходным и то только если за неделю штрафов не набрал. А потом Луке я стал не нужен. Он забыл меня. Ещё бы, у него же появились друзья моего возраста, мои друзья. И если сейчас Лука хоть как-то меня воспринимает, все остальные смотрят, как на изгоя, — Алоис замолчал, пытаясь сморгнуть слёзы. Он вспомнил, как сидел за своим письменным столом и делал домашнее задание, а из глаз текли слёзы на его каракули, и те от этого расплывались в некрасивые лужицы. Транси тут же отодвинул тетрадь, боясь испортить страницу, и отвернулся от Клода, пытаясь пережить молчаливую истерику. Рука Фаустуса легла на плечо Транси, Клод повернул Алоиса к себе и обнял.       — Мне очень жаль, — сказал Фаустус. — Я не должен был так с тобой поступать. Не имел права. — Алоис был похож на каменную статую. Обнимать его было неприятно, словно он был и не живой вовсе. Транси в свою очередь боролся с желанием обнять Клода в ответ, ощутить его тепло, ну хоть что-то урвать от этого безмозглого ублюдка, который раз за разом уничтожал его. В этот раз, видимо, пришло время быть уничтоженным лаской.       — Почему сейчас? — спросил Алоис, не отталкивая Клода. — Что изменилось? — Фаустус не знал, что ответить. Изменился сам Алоис? Да, он сильно изменился, но в целом, стержень, который помог Джиму Анафелоузу не сломаться, а выжить, был с ним с самого начала. Его внешность? Да, он стал больше напоминать мать, чем отца, но Клод никогда бы не стал желать другого в память о сестре из-за внешности. Нет, Алоис вдруг стал для него совсем иным. Раньше Клод без раздражения не мог смотреть на мальчишку, а сейчас хотелось быть с ним всё время. Хотелось баловать его, додать всё то, чего тот был лишён в детстве, по вине Клода, главным образом. Жаль, сам Транси не понимал этого. А может понимал, но ему это всё было уже не нужно. Алоиса давно и безнадёжно интересовала медицина и будущее хирурга. Он часами мог сидеть за книгами, забывая обо всём на свете. Блажь, как когда-то сказал Клод, когда узнал о том, какую профессию решил избрать Алоис, превратилась в самое важное в жизни Транси. И Клод теперь, с его мнением относительно Алоиса и того, чем тот был занят, не имели никакого значения. Отчасти Транси остался мальчиком без родителей, недолюбленным и неуверенным в себе, зато та часть цинизма, которую он приобрёл при общении с собственным отцом и Клодом, сделала его устойчивым к проявлению эмоций других людей. Алоис искренне недоумевал, когда видел счастливые семьи, ему казалось, что это лишь ширма, он не верил в дружбу, в хорошее отношение, в любовь и вообще во всё то хорошее, что могло связывать двух людей. Иногда ему казалось, что его собственная привязанность к Клоду — это привычка, которую следует просто вытравить, невысказанная обида и желание того, чтобы Клод принял его наконец и признал равным себе. А дальше бы Алоис смог жить спокойной жизнью, без всех этих сложностей, без людей и их эмоций, без отношений, без того, что могло бы показаться привязанностью, без боли.       Транси казалось, что он всё-таки тряпка, раз от предложения Клода поехать вместе отдыхать ощутил приступ слёз, которые впрочем сумел подавить, и сказал всё то, что давно его обижало. Не стоило этого делать и уж точно не стоило слушать извинения Клода. Кому они вообще нужны? Алоису? Или Клоду, который не умел извиняться и от того выглядел в подобные моменты глупо и неубедительно. Надо было сослаться на практику и на обязательное присутствие в Англии, надо было и дальше делать вид, что он ничего не понял. Алоис медленно приходил в себя, самоанализ, которому он научился, просиживая долгие часы в своих казематах, отбывая наказание, вновь помог ему. Рассудок не подвёл. Транси был самим собой.       — Если ты желаешь узнать мои предпочтения, — начал Алоис, радуясь тому, как ровно и отстранённо звучит его голос, — я был бы не против посетить музей Бургаве** в Лейдене. — Клод медленно отодвинул Алоиса от себя, держа того за плечи, и внимательно посмотрел ему в глаза. Ни следа истерики, ни единой эмоции. Фаустус был разочарован. Алоис вновь закрылся.       — Ты уверен? — спросил он. — Летом можно посетить страны с тёплым климатом.       — Конечно, если ты хочешь отдохнуть на пляже, я не возражаю, к тому же поездку затеял ты, — как можно безупречнее ответил Транси.       — Алоис.       — Прости, — перебил Транси дядю. — Я правда рад, но мне нужно закончить с этим до пяти часов, — Алоис кивнул на тетрадь. Клод заторможенно кивнул. Транси вернулся к выполнению задания, игнорируя Клода. Он всё сделал правильно. Он сохранил дистанцию. Не о чем волноваться. * Cut off your nose to spite your face — английская идиома или пословица, аналог нашей «Отморожу уши назло бабушке» ** Музей Бургаве — музей истории науки и медицины, базирующийся в Лейдене.