Eat shit or love

Бобби несётся на максимальной скорости, потому что ему, чёрт возьми, не всё равно. Несётся в эту отвратительную часть Сеула, которую ненавидит до глубины души. Давно надо было грохнуть этого ублюдка, и он бы, наверное, сделал это, если бы не его дура мать. — Я сама сдам тебя полиции, если ты его хоть пальцем тронешь. После этих слов он обещал себе, что больше никогда; что эта женщина ему не мать вовсе; что он не будет. А в итоге, он снова оказывается у их вонючего подъезда, из которого запах алкоголя и мусора несёт за километр. Второй этаж, железная облезлая дверь слева, номерок, которой давно оторвался. Криков не слышно, значит, этот гад ещё не приходил домой. Бобби стучит кулаком по двери, готовый cнести её, но после третьего удара мать открывает. Лицо её ещё не отошло от прошлых синяков и весь вид какой-то нездоровый. Впрочем, ничего нового. — Я тебе сколько раз должна повторять, что не хочу видеть твоего смазливого лица? — чуть ли не плюётся мать, но Бобби уже привык. Он отпихивает её и входит внутрь, совершенно игнорируя эту реплику. — Собирайся. Немедленно собирайся, мне срать на всё, ты не останешься здесь. Ты пойдёшь со мной! — он проговаривает это или скорее рычит с такой ненавистью и злобой, но на дне этого всего страх, что однажды она просто умрёт от очередного удара этого скотины. — Ты такой же никудышный и омерзительный, как твой отец! Я лучше буду терпеть побои, чем видеть твоё лицо каждый день. Убирайся и занимайся своими делами! — Своими делами? — горько усмехается Бобби. — Я и пытаюсь, блять. Но это твой ублюдок хочет жрать из моей руки, и ты сама жрёшь из неё тоже. Я говорил тебе, что если ещё раз он появится у меня на пути, я урою его там же. Видимо, ни ты, ни он, нихуя не понимаете. Теперь будем разговаривать по-другому. Или ты идёшь со мной и этот скотина живёт, или я отправляю его туда, где ему и место, а ты дальше будешь давиться дерьмом, — Бобби носком ботинка отбрасывает бутылку соджу, валяющуяся на полу, как и множество других, а та отлетает к стене и разбивается. Он отлично знает, что мать не устраивает ни один вариант. А также отлично знает, что она его теперь ненавидит ещё больше, хотя куда ещё. Он угрожает убить её любимый кусок дерьма — конечно она его за это ненавидит. Бобби не знает, почему именно, но сегодня этот мудак разозлил его ещё больше. Джису каким-то ахеренным способом удавалось держаться от этой стороны его жизни подальше, а Дженни здесь всего второй день и уже успела столкнуться с ней лицом к лицу. При ней ему не хотелось этого делать, но он готов был размазать там всю эту шайку «собак» по стенке одного из корпусов за все те похабные взгляды и мысли, ведь Бобби отлично знает их и видит насквозь. Но там он не мог сделать ничего такого. Последнее, что ему было нужно, это кузина Черин втянутая во всю эту поебень по чистой случайности. В этот момент как раз приходит Юнсок. Его привычная мерзкая улыбка играет на губах, когда он видит Бобби, а мать внезапно набрасывается на него с кулаками. — Я тебе говорила, чтобы ты не смел брать у него ничего. Я говорила, что лучше сдохну, чем буду есть с его руки! — она впадает в истерику, отчего Бобби кривит лицо и в нём просыпается желание самому ударить её, чтобы она пришла в себя, чтобы поняла, что она так отзывается о родной крови. Всегда кажется, что он привык, но матери ахеренным способом удаётся каждый раз задеть в нём те самые чувства, которыми он хочет быть просто сыном. — Отстань от меня, сука! Юнсок долго церемониться не любит, он со всей дури ударяет женщину, а она отлетает к стенке, как та бутылка пару минут назад. Это всё сильнее обещаний Бобби, данных самому себе. Это сильнее и задетых детских чувств, когда мать его кинула. Это что-то, что отключает всё. Бобби в тот же миг, как с цепи сорванный, кидается на Юнсока, нанося два удара подряд. Но самое отвратительное, это голос матери за спиной: — Нет, не трогай его! И речь не о сыне. Не о Бобби она волнуется сейчас. А потом и вовсе в глазах всё белеет, словно вспышка, и спину пронзает острая боль, растекающаяся по лопаткам. *** «Не жди меня сегодня. Завтра буду только днём, так что приготовь Чживону завтрак. Только не отрави его… пожалуйста». Дженни закатывает глаза и бросает телефон на кровать, падая рядом. Почему бы Черин уже не перейти жить к Джиёну? Нет, ну в самом деле. Растянувшись в форме звезды, Дженни просто тупо смотрит в потолок. Мистер Хам оказался раненным сыном, умеющим заботиться о женщинах, скучающим по своей девушке и хранившим апельсиновый сок в кармане куртки почти весь день. Дженни даже не знает, что из этого всего её задело больше. Но, наверное, ничего. Из этого ничего так не задело, как момент, когда он спрятал её за своей спиной и сказал: «моё». Должно быть, Джису чертовски счастливая девчонка в таких надёжных руках. Вот же глупая, на её месте Дженни ни за что даже на день не уехала бы от такого парня. Ну то есть, если бы его характер был чуточку менее говнянным. Да. На её месте… Какой-то шар где-то посередине груди словно переворачивается. Не стоит о таком думать. Но чёрт подери, как же, оказывается, Дженни ошибалась насчёт Бобби. В его голове всё очень иначе и в поведении тоже. Несмотря на то, что он относился к ней все двадцать четыре часа отвратительно, это не помешало ему заступиться за неё и, возможно, немного испугаться? И его суровый тон, приказывающий ей немедленно идти домой, до сих пор в ушах стоит. Да, он точно испугался за неё. Дженни прикрывает глаза и невольно расплывается в улыбке. Такая маленькая догадка аж приятно покалывает где-то под лопаткой. А потом она вспоминает всё дерьмо, которое успела уловить от того мужика, и тут же садится в кровати. У Бобби крупные проблемы в семье, а Дженни думала, что он сирота. И её природное любопытство даже не знает, хочет ли лезть и узнавать что-либо. Да и вообще, слишком много мыслей о Мистере Хаме для человека, которого он по большей части бесит. Ханбин говорил, что заедет ближе к полуночи, поэтому Дженни начинает собираться, концентрируясь на подборе полосатой короткой кофты, которая едва доходит до пупка — и все вещи её вот такого типа. На улице начинается дождь и отчего-то первой мыслью становится Бобби. Ну вот опять! Дженни на какое-то время замирает у окна, разглядывая пустую улицу под звук капель, ударяющихся и стекающих по стеклу. Этот парень ведь не убиться пошёл, правда? И не убивать, правда? Да чёрт возьми, какого хрена этот хам так часто лезет в её голову? Ей нет никакого дела до его проблем, когда своих вон по горло, и ей уж тем более нет дела до того, как он доберётся до дома. Но всё же, сердце Дженни летит к пяткам, когда входная дверь хлопает. — Черин! — доносится с коридора полухрип и полукрик. — Черин, блять! Дженни немедленно выходит из своей комнаты, узнав этот голос. Вместо привычного сурового вида, Бобби перед ней предстаёт совершенно обессиленный: еле стоит на ногах и одной рукой опирается на стену, а с чёлки его стекает вода, видимо, спешил он сюда без шлема. Ким хмурится и не может угомонить нарастающую внутреннюю тревогу. Бобби краем глаза замечает её. — Где Черин? — тяжело дыша, спрашивает он и утыкается лбом в стенку. — Она не придёт сегодня, — с опаской отвечает Дженни и понятия не имеет, что ей можно в такой ситуации делать. Хочется, конечно, тут же оказать ему помощь, подойти ближе, но вдруг он разозлится на неё совсем? Бобби лишь слегка кивает в знак того, что всё ему ясно, тяжело глотает и присаживается на низкий шкафчик с полками для обуви, который употребляется только самой Черин. Он пару секунд просто сидит вот так, прикрыв веки. Дженни рассматривает его, пытаясь понять, где именно ему больно, а потом Бобби начинает снимать с себя кожанку и сдаёт с потрохами — он рукой старается стянуть верхнюю одежду с плеча и тут же морщится, резко распахнув глаза. Он тихо матерится и продолжает теперь то же самое проделывать другой рукой, но морщится даже ещё сильнее. Независимо от себя Дженни повторяет точно его выражение лица, словно это у неё болит, и ловит себя на мысли, что это офигенно глупо с её стороны. Она разворачивается и намеревается оставить этого скрытного хама наедине со своей болью и проблемами, только вот… — Ты можешь мне… помочь? До чего же всё хреново у этого Бобби, раз он не может снять с себя даже куртку и наступает себе на горло, прося помощи у той, которая его бесит с первого же дня? До предела всё хреново. Дженни разворачивается теперь обратно, а он смотрит ей прямо в глаза — такой беспомощный в эту секунду, такой побитый бездомный пёс. Ей стоит запомнить его таким, потому что это явление довольно редкое. Дженни медленными шажками подходит к нему и осторожно хватает край куртки, стягивая её с расслабленного плеча. Бобби старается смотреть в сторону, куда-то в пол, где валяются его кроссовки, которые Черин вечно просит аккуратно сложить на полку, а он в ответ лишь хлопает её по заднице со словами, что не будет. Он просто старается не смотреть на Дженни, которая мучается с его рукавами, и время от времени чувствует запах её шампуня, когда она немного нагибается. Бобби морщится и пытается встать, чтобы ей было легче высвободить его руки из плотной ткани или чтобы её волосы просто не маячили перед глазами, а сама она прикусывает язык, когда видит разводы крови на белой футболке прямо под двумя буквами «OR». Дженни тянет сначала один рукав куртки вниз, а затем и второй, обойдя Бобби, и они еле-еле отлипают от него, сопровождаемые облегчённым стоном. Бобби не из тех, кто показывает, как ему хреново физически, потому что всё, что он делает, он делает осознанно и несёт за это полную ответственность. Другое дело, что именно сегодня, именно сейчас ему хреново и морально. Его снова разбили и разбивают вот так изредка, раз в неделю или в месяц — как повезёт. И разбивает всегда одна и та же женщина. Может, поэтому боль в лопатках сильнее обычного? Дженни молча смотрит на его спину и сжимает один кулачок, который порывается прикоснуться. — Ты с теми верзилами вцепился? Это они тебя так? Или тот мужик, да? — Нет, — усмехается Бобби и даже сам не знает, на какой хрен говорит ей правду. Может, просто для того, чтобы она заткнулась. Может, чтобы она не считала его слабаком, ведь он запросто может надрать задницу всем тем «верзилам». А может, ему сейчас необходимо избавиться от обиды на мать, хотя бы сказав это всё вслух. Дженни улавливает в этом «нет» столько горечи и обиды, и опущенная голова Бобби кричит о том, что это «нет» лучше было бы «да». Он ведь поехал к матери, так ведь? Он сорвался к ней, и если не те ублюдки, то кто его так мог… Дженни громко сгладывает, нарушая тишину. — Догадливая какая, — чуть повернув голову, кидает ей Бобби через плечо и тут же чувствует, как её ладонь ложится прямо на позвоночник, между лопатками. Собственные догадки ужасают Ким, и, наверное, Бобби не любитель жалости или сочувствия, но именно эти два чувства смешиваются на её кончиках пальцев. Поэтому он дёргается, словно током шибануло, и отходит от неё. Ничего больше не говоря, Бобби пытается доплести до своей комнаты, но в итоге попытки походят на в стельку пьяного чувака, и он останавливается уже после двух шагов. Боль от позвоночника ударяет куда-то в голову, и ему постоянно хочется прикрыть глаза. Дженни материт его в уме тысячу раз и плюёт на все его возможные протесты - становится рядом и одной рукой слегка удерживает его чуть выше запястья, а второй за поясницу. Бобби хмурится, но ничего не говорит — он не в той ситуации, чтобы отказываться от помощи. Ещё пара медленных шагов вместе и они оказываются в его комнате, где он на ощупь зажигает свет. Тёмная, в бежево-коричневых тонах, как успевает заметить Ким, но это не самое главное. Самое главное это огромное количество фотографий в рамках. Их совместных с Джису фотографий. Бобби и Джису. Какого чёрта к горлу подступает тошнота, Дженни не имеет ни малейшего понятия. Они останавливаются у кровати, и она наконец отпускает его. В руке до сих пор остаётся тепло от его тела, но Ким предпочитает не думать о таком маразме. Только теперь она видит его лицо, искажённое из-за боли, и слегка покрасневшие глаза. Чёрт возьми, он не должен, этот хам не должен вызывать жуткое желание обнять его и сказать, что всё будет хорошо. Просто вот так. Несколько секунд она просто всматривается в его лицо, пока он не начинает говорить: — Ножницы в первом ящике, разрежь эту хрень, — он двумя пальцами дёргает футболку за край, имея в виду под «хрень» кусок ткани. Дженни даже не сразу соображает, что разрезать и зачем. Да, футболку стянуть с него будет проблема. Разрезать — так пожалуйста. Пытаясь не отвлечься на очередную фотографию Джису в тёмно-синей рамке на его тумбочке, Дженни достаёт оттуда большие ножницы и зачем-то набирает побольше воздуха в лёгкие. Бобби послушно стоит перед ней, когда она начинает разрезать футболку снизу и пополам. — Если бы Черин была дома, тебе бы не пришлось… — Я знаю. И на этом всё. Но Черин дома нет, и ей приходится. Приходится не отрывать взгляд от ножниц и смотреть, как расходится белая ткань. Приходится стоять к нему так близко. Приходится чувствовать себя странно каждый раз, когда ледяными костяшками пальцев, которыми она удерживает отрезанный край футболки, поднимаясь всё выше, случайно касается его тёплой кожи. Приходится делать вид, что не замечает, как он тяжёло дышит, как грудь его вздымается, как он на неё всё это время смотрит, иногда, мимолётно обращая внимание на её подрагивающую руку. Приходится. — Готово, — выдыхает Дженни и впервые чувствует себя такой стеснительной школьницей. Теперь белая футболка Бобби похожа на расстёгнутую рубашку, осталось избавить его от неё. В принципе ничего нового — он вечно разгуливает по дому без верха, совершенно наплевав на присутствие посторонней девушки. И всё же, Дженни по алфавиту материт сегодняшний день. Кажется, она даже несколько секунд зависает, не зная, как именно начать стягивать куски ткани с его накаченных плеч. Она прочищает горло и осторожно хватается за край короткого рукава, и это оказывается намного сложнее чем с курткой, потому что Бобби какого-то хрена носит футболки плотно прилегающие к мышцам просто везде, а ещё учитывая, что этих мышц у него больше чем вежливости и терпеливости… Бобби хочет ей помочь, приподнимая руку, насколько может, хоть это и чертовски больно, и тогда Ким быстрее избавляет его от этого клочка одежды. Она то же самое проделывает и со вторым плечом, максимально пытаясь не отвлекаться на серебряную цепочку средней толщины, висящую у него на шее и доходящую до середины груди. Ладно, теперь фраза Черин «с ним невозможно не переспать» до неё наконец доходит, но Дженни изо всех сил старается видеть в нём потенциального пациента, человека нуждающегося в уходе. Хотя бы на данный момент. Футболка, разрезанная пополам на груди, остаётся у неё в руках и сама Дженни замирает, потому что зрелище не из самых приятных: кожа в области лопаток у Бобби багрового цвета и местами вздулась. Дженни примерно уже знала, чего ожидать, когда стало ясно, что у него боли в плечах, но что всё настолько плохо — она надеялась избежать этого. Становится как-то противно от мысли, что родная мать способна такое сделать. Может, это и к лучшему, что судьба не предоставила ей шанса узнать свою — что если она была бы такой же? В заднем кармане вибрирует телефон и голос Криса Брауна заполняет всю комнату. Дженни быстро вытаскивает гаджет и читает на экране «Ханбин». Просто идеально, она совсем забыла о встрече с ним. Он продолжает звонить, потому что она внезапно теряется и не знает, что ей вообще делать. — Да, привет. Да, помню. Слушай, появились неотложные дела, сорри. Давай, в другой раз. Ага, отлично. Бобби всё так же стоит спиной к ней и за это время избавляется от чёрного кожаного ремня, швырнув его на пол. Звонкий голос Ханбина ему уловить не составляет труда, тем более Дженни стоит всего в парочке сантиметрах. Она отключается и снова засовывает телефон в задний карман. Вышло, конечно, перед Ханбином неудобно, да ещё и сестру он свою вывел, но сейчас спина Бобби её волновала куда больше. Да, она на медицинском, и вколоть обезболивающее может, но тут только этим не отвертишься. — Тебе… нужно в боль… — Не нужно! — тут же рявкает Бобби и разворачивается к Дженни. — Спасибо за помощь, держи язык за зубами, а теперь можешь идти. Дженни хочется плюнуть ему в лицо. Просто вот как можно быть таким? И «спасибо» это кинуто как косточка собаке, типа, ну на тебе, жри и сваливай. Она сжимает его футболку в руке и пытается прочесть в этом взгляде хоть что-то. Его невозможно понять. Вот вообще. Почему из всех людей на планете, ей приходится жить именно с таким? Почему на его месте не мог быть Ханбин, чёрт возьми? — У тебя, по-моему, что-то не в порядке с мозгами, знаешь? Настроение скачет хуже чем у баб! — Дженни почти срывается на крик и спешит свалить отсюда, пока не взорвалась, но Бобби хватает её под локоть, разворачивая к себе. — Ещё раз такое дерьмо скажешь, и… — Да пошёл ты! — Дженни вырывает свою руку и громко хлопает дверью. Она от бигмака из-за него отказалась, а он снова повёл себя как мудак, даже в таком положении. А ведь она хотела найти аптечку в этом чёртовом доме — ему сейчас необходимо было бы вколоть обезболивающее, ведь удар этому кретину пришёлся по лопаткам. Дженни видела, как он морщился каждый раз и пытался всё равно казаться дохуя сильным, но ему было больно и физически и морально, как бы он ни пытался это скрыть. Она правда за него перепугалась и хотела оказать помощь, да и он вроде в ней нуждался, нет разве? Что за хамелеон вечно кусает этого хама, что у него такая тонкая грань между адекватностью и кретин-хам-идиот? — Придурок, вообще пофиг, пусть теперь сам справляется со своим дерьмом! — злобно разговаривает Дженни сама с собой и тут же слышит, как что-то громыхает в комнате Бобби. Она вздрагивает, но вместо того, чтобы направиться к нему, негромко кричит: — Голову, да тебе голову надо разбить! *** Чживон понимает, что повёл себя херово и здорово сглупил, когда дал Дженни уйти, потому что без её помощи ему просто конкретный пиздец. Его самолюбия хватает лишь на полчаса после того, как громко хлопнула дверь его комнаты. Полчаса, и боль в спине, лопатках и плечах настолько сильная, что Чживон уже минут десять сидит на незаправленной постели Дженни, слушая звук воды доносящейся из ванны вместе с пением песен Арианы Гранде, насколько позволяют распознать его знания западной музыки. Вот такие игры в кошки-мышки. Сначала она у него, теперь он у неё. И Чживон замечает, что она жуткая неряха — вещи, которые были на ней до этого, валяются наизнанку прямо перед дверью в ванную комнату. Звук воды прекращается и через минуту с половиной Дженни выходит, заправляя белый махровый халат. Чживон чуть поворачивает голову, чтобы краем глаза взглянуть на неё, и видит, как она замерла от удивления. — Укол делать умеешь? — тихо спрашивает он и кусает щеку изнутри от боли. Его бросает в жар каждую секунду и он точно знает, что поднимается температура. Вместо того, чтобы позаботиться об ударе, который на какой-то момент отключил его, он ещё проделал огромный путь до дома под грёбаным дождём, а потом ещё и выставил Дженни из своей комнаты, вместо того, чтобы попросить что-нибудь сделать с его спиной. Всё было бы проще, будь Черин дома. — Умею, — уверенно отвечает Дженни и, игнорируя присутствие Чживона, проходит вперёд, к комоду, на котором разложила свои всякие маленькие бутылочки. — Но не имею ни малейшего желания его делать, — добавляет она, делая вид, что ищет какую-то именно нужную бутылочку. Эта её маленькая вредность заставляет его прикрыть глаза и усмехнуться, но ему жесть как хочется её сейчас прибить. Его разрывает от боли на части и если бы он блять умел сам делать этот чёртов укол, то хрен сейчас выглядел бы так жалко перед этой… занозой в заднице. — Клянусь, ты такая… — Какая? — Дженни отлично видит, что ему хреново. Она даже капельки пота на его лбу видит, хоть он и сидит по пояс обнажённый. Но что поделать? В детстве у неё был щенок, и он вечно кусался, пока она не надрессировала его. Вот Бобби напоминает ей того щенка. — Мы знакомы два жалких дня, и за эти два дня я два раза видела тебя в крови. Так что, прежде чем бросаться «характеристиками», задумайся, каким выглядишь ты в моих глазах. Что-то во взгляде Бобби тут же меняется. Он словно теряется — часто моргает и смотрит то на ковёр, то на стены, то ещё куда, только не на Дженни. — Ты права. Извини. Это всё что ему есть сказать. Вжав кулак в матрас, он приподнимает тело с кровати, но Дженни сразу реагирует и подлетает к нему, осторожно нажимая на плечо и усаживая его обратно. — Такой сложный, боже, — выдыхает она и берёт у него из рук шприц с лекарством, которые он подготовил заранее и с ними же к ней явился. Дженни становится позади него, забравшись на кровать одним коленом, и осторожно ощупывает болезненные точки, чтобы ввести жидкость из сомнительной бутылочки без названия. По правде, она даже не знает, что делать с его посиневшей кожей, тут одним уколом не отделаешься, но переломов у него к счастью нет, а сам Чживон не горит желанием обращаться за помощью к специалистам. Дженни смотрит на то, как игла входит ему под кожу, прямо в центр круга его татуировки «Fear only God. Hate only sins», и шприц медленно опустошается. Бобби быть может почувствовал бы иглу под кожей — ведь он жесть как боится и никогда никому не признавался, что легче получить пулю в лоб, чем терпеть эту тонкую дрянь — только вот он совершенно упускает этот момент. Весь его комок концентрирования собирается вокруг приятных прикосновений пальцев Дженни и капелек воды, стекающих ему на спину с кончиков её волос и распространяющих манящий аромат того самого шампуня, который он уловил ещё в коридоре. Кажется, кокос. Бобби ненавидит кокос — у Джису какой-то период был такой гель для душа, и он заставил её сменить его. Он, блять, терпеть не может запах кокоса. Не мог. — Готово, — говорит Дженни, осторожно растирая ваткой место укола. Бобби даже не понимает, когда и что она успела сделать, но не подаёт виду — лишь кивает и хочет поскорее встать, но Дженни удерживает его за руку. — Ложись, я принесу лёд. Хоть что-то ведь нужно сделать, нельзя так. Ты себя совсем не любишь, да? Любит ли он себя? Ему не приходилось о таком задумываться — он просто живёт так, как считает нужным, и если он ходит побитый, значит, это его выбор. Сейчас эта боль в спине ничто по сравнению с той обидой, которая его разрывает изнутри и превращается в злость к родной матери. Злость до такой степени, что он готов теперь позволить этому ублюдку забить эту женщину до смерти. Как она может быть его матерью? Но он всё равно не винит её. Это он глупый мальчик, который сорвался к ней, забыв, какая же она дрянь. Дрянь по отношению к нему. Завернув лёд в полотенце, Дженни застаёт Бобби уже спящим на своей подушке. Вот так она и знала, что ничем хорошим это не закончится. — Да ты, наверное, шутишь! Нет, чувак, просыпайся, Бобби! — Дженни негромко зовёт его, осторожно тронув за плечо, но реакции ноль. Его отключило. — Ты же не умер? — она наклоняется чуть ближе и убеждается, что он дышит вполне нормально. Тревога тут же отходит, но всё же выглядит он неважно. Дженни перестаёт его тревожить и садится рядом, а потом пару раз прикладывает холодное к местам на спине, куда пришёлся удар. Чем таким его мать огрела? Появляется желание поругаться с этой женщиной, хотя, судя по всему, она больная, и это бесполезно. Снова и снова становится так жаль этого хама с покрасневшими-посиневшими лопатками. Должно быть его тело правда очень сильное, потому что вот Чонопа достаточно было стукнуть один раз и не сильно, чтобы он слёг в больницу. Зато морально его нечем было задеть. А Бобби — есть. — Тебе необходимо выпить что-нибудь от жара, ты слышишь меня? — Дженни прикладывает холодную руку к его щеке, которая горит так, словно в печке. И это оказывается очень плохой идеей. — Я просто посплю, — бубнит он в ответ и кладёт свою ладонь поверх её, прижимая к себе сильнее, чтобы почувствовать холод. После странного удара в области груди Дженни решает, что так вот сидеть не стоит. И трогать его лицо тоже больше не стоит. И смотреть на него спящего, такого спокойного, нуждающегося в заботе — тоже не стоит. Не имея ни малейшего понятия, как ему помочь, она лишь пластырем, найденным в ванной у Черин, заклеивает его открытые раны и царапины на спине, а посиневшие места обмазывает мазью с надписью «от ушибов». Дженни осторожно накрывает его своим одеялом и выходит из комнаты. Нет, она ни за что не будет уже там спать, хотя бы потому, что этот огромный хам развалился на всей постели и толкать его как-то неприлично, тем более он в таком состоянии. Но причина далеко не в этом. Она отлично поспит и на диване в гостиной. — Второй грёбаный день, а мне уже хочется съехать, — фыркает Дженни, тыкая пульт от телевизора и укрываясь тонким махровым одеялом. Что же за сорок восемь часов Дженни Ким успела собрать? Кучу, просто хренову кучу дерьма: сомнительного типа в квартире кузины, его сомнительно-милого дружка и их сомнительных подружек. А самое паршивое — сомнительные эмоции, которые вызывает этот сомнительный тип. И это можно было бы отнести к ночному бреду, если бы взгляд Дженни каждую секунду не убегал к двери её комнаты, призывая войти и проверить, как там поживает горе-пациент, а, может, и сесть рядом, снова приложив руку к его щеке. И хорошо, что выдержка Дженни куда сильнее, потому что утром рано её ждал ещё один сомнительный сюрприз. Ку Чжунэ.