Терновый куст не бывает пуст

Ты смотришь глубже, чем другие, прямо в душу. Ты сможешь сотворить меня, чтобы потом разрушить. (c)

Воронье карканье эхом разносится по округе, смешенное с глухим шелестом крыльев, и отзвук его еще на какое-то время повисает в прохладном осеннем воздухе. Ветер прижимает к земле пожухлую траву, словно хищник крадется на мягких лапах; вороны еще несколько раз переругиваются вдалеке как сварливые старухи, и все стихает. Тишина звенящая и густая пленит, как липкая смола обволакивает сонного комара. Чанель останавливается в поле у границы фруктовых садов и слушает — стылый осенний воздух заполняет легкие, приятно их расправляя, и вместе с кровью разносится по всему телу — тишина растворяет его в себе, даря приятное умиротворение. Осенью фруктовые сады выглядят страшно: деревья голые с болезненно изломанными ветвями и облезлой серой корой напоминают злобных старух, скрюченных в предсмертной агонии; а сквозняки, что плутают здесь похожи на чей-то заунывный плач. Особенно суеверные поговаривают, что это воют израненные души деревьев, оставленные людьми на съедение холодам. Чанель шагает по узким тропкам, проводя ладонью по шершавым стволам, и мысленно просит не дать ему заблудиться. Земляная тропка выводит его на поляну, окруженную спящими яблонями; трава на ней вытоптана, а в самом центре — пугало на деревянной свае. У него соломенная шляпа с драными полями, а лохмотья самых разных цветов истончились и выгорели на солнце — оно выглядит изможденным как и все вокруг. Чанель подходит к нему и заглядывает под шляпу — к набитой соломой голове пришиты глаза-пуговицы разного размера, а улыбка, нарисованная углем, немного потекла. — Привет, — немного растерянно говорит Чанель, проводя ладонью по рыжим волосам от макушки к затылку, — я не буду тебе мешать, просто немного отдохну, ладно, и пойду дальше? Пугало, конечно, не отвечает, безвольно застыв на одном месте, и Чанель бросает на землю свою походную кожаную сумку и садится, приваливаясь спиной к свае так, что искусственные глаза смотрят прямо ему в макушку. Из сумки он достает хлеб и плоскую флягу с водой, раскладывая на коленях дряблую пожелтевшую карту. — Я никогда не уходил так далеко от родной деревни, — снова заговаривает он, хмурясь, — я бы и не ушел, если бы противный старик-ведьмак не отправил меня на север. Иди и принеси мне северное сияние. Представляешь, северное сияние? Чокнутый старикан. Пугало молчит, и Чанель вздыхает. Если верить карте, за фруктовыми садами что-то вроде необъятного поля, а именно — зачарованные земли. На карте же это пугающе гладкая пустота, потому что никто точно не может сказать, что же это на самом деле. Зачарованные земли потому такими и называются, что каждому представляют себя иначе: кому-то непроходимым лесом, кому-то каскадом хрустальных озер, а кому и обычной деревушкой. По словам ведьмака, северное сияние нужно искать именно там. Чанель задумчиво вертит в длинных пальцах маленький стеклянный пузырек с деревянной пробкой, в который ему предстоит неизвестно как собрать сияние, и печально вздыхает. На мгновение он задумывается, как бы сложилась его жизнь, если бы мать-ведьма не сбежала и не оставила его в подмастерьях у седовласого ведьмака, который с детства пугает его расправой за любую провинность. — Наверное, мне стоило родится девчонкой, чтобы она забрала меня с собой, да? — насмешливо спрашивает он, запрокидывая голову так, чтобы встретиться взглядом с глазами-пуговицами. — Ты отличный собеседник, знаешь ли. Из глубины сада доносится протяжный ветряной вой, и Чанель ежится от холода, кутаясь в темно-коричневый плащ. На небе серые рельефные облака грозятся обрушить на землю ледяной осенний дождь, и это выглядит как призыв поторопиться. — Ладно, нам просто не повезло быть теми, кто мы есть, — напоследок говорит Чанель, подскакивая на ноги и закидывая на плечо сумку, — не скучай, друг. Пугало молчит, но если бы Чанель не так спешил, он бы, наверняка, заметил, как набитая соломой голова едва-едва кивнула ему на прощание. ||| Зачарованные земли ожиданий Чанеля не оправдали. Не было ни озер, ни леса, ни безымянной деревушки — одно только поле на многие километры под серым небом, похожим на старую простынь. Куда ни взгляни, ни души и абсолютная безветренная тишина. Только трава под ногами странно крепкая, насыщенного зеленого цвета, покрытая тончайшей ледяной корочкой словно алмазной крошкой. Чанель присаживается на корточки и ведет по ней раскрытой ладонью — травинки колют кожу и едва слышно звенят от осторожных прикосновений, и тихая мелодия разносится по бесконечности. Зачарованные земли ожиданий Чанеля не оправдали. Они его заворожили. Заледенелая трава под каждым шагом хрустит, словно нашептывает какие-то тайны, но стоит остановиться и обернуться — она вновь выпрямляется, умело скрывая следы и пряча обратный путь, будто показывает, что зачарованные земли просто так не отпустят. Чанель послушно шагает вперед, вглядываясь в линию горизонта. Время вокруг словно замерло, и невозможно сказать, идет он один час или один день. — Мы там уже смотрели. — А я тебе говорю, не смотрели. Обрывки чужого спора эхом доносятся издалека, и Чанель ускоряет шаг, ныряя в молочно-белый туман. Мутная пелена застилает глаза, а в волосах бусинами оседают холодные капли, прокатываясь вдоль шейных позвонков за воротник. Два звонких юношеских голоса оказываются неплохими ориентирами, и Чанель торопится, боясь упустить и без того едва уловимую нить. В конце концов, это может оказаться и миражом. Но когда туман развеивается так же внезапно, как и появился, Чанель не может сдержать улыбки. Два паренька, невысоких и худощавых, хватают друг друга за манжеты и отчаянно спорят, в какую сторону нужно идти. За ними ровной линией до бесконечности протянулись терновые заросли. Кусты растут настолько близко друг к другу, что их тонкие узловатые ветви переплетаются друг с другом, что пройти сквозь них кажется невозможным. В целом, эти заросли очень напоминают какую-то странную границу. Переключив внимание на спорящих, Чанель для удобства называет их номер один и номер два. Номер один явно злится и теряет терпение; у него угольно-черные волосы и нервный румянец на щеках; он эмоционально размахивает руками и даже притопывает ногой. Номер два, напротив, будто бы насмехается; у него пшеничного цвета волосы, острые скулы и хитрая улыбка уголками губ, которая отчего-то кажется Чанелю странно знакомой. Парни, однако, одеты в совершенно одинаковые черные жакеты с белыми манжетами, такие же черные брюки и высокие коричневые сапоги. Чанелю они кажутся откровенно забавными. — Эй, а ты откуда здесь? — действительно удивленно спрашивает номер два, разглядывая его с любопытством. Номер один тоже затихает, хлопая темно-карими глазами в ожидании ответа. Чанель немного теряется, но решает ответить честно: — Я северное сияние ищу. — Ты ведьмак? — номер один, кажется, даже подпрыгивает на месте. — Подмастерье, — нехотя отвечает Чанель, морщась от воспоминаний о своем старом наставнике. Незнакомцы как-то синхронно отмахиваются и переглядываются, улыбаясь. Номер один смотрит на своего друга с немой надеждой и делает неопределенный жест в сторону, мол, надо поговорить. Номер два раздраженно на него шикает и кивает Чанелю: — Северное сияние это за изгородь. Это в королевство. — В королевство? — Чанель решительно перестает понимать происходящее. Странные парни снова переглядываются, а потом смотрят на Чанеля такими осуждающими глазами, что тому даже становится стыдно. — Пойдем, мы покажем проход. На хрустящей под шагами траве по-прежнему не остается следов, и Чанель старается не выпускать из виду своих проводников, идущих довольно быстро. По правую руку терновая изгородь, высокая и, кажется, бесконечная, как еще один безмолвный спутник. Ветви, покрытые серебристой изморозью, клонятся к земле под тяжестью перламутрово-черных ягод, которые только в ожерелья собирать как жемчуг. Ягоды держатся на ветвях прочно, ни одна не падает на промерзшую землю, словно стражи охраняют таинственную границу, наблюдая. Ветер ласковым прикосновением бежит по верхушкам сплетенных кустов, и те отвечают ему хрустальным перезвоном ледовых ветвей. — Я слышал ваш спор, — неловко заговаривает Чанель, — вы что-то потеряли? Может, я мог бы вам помочь? Номер один, не сбавляя шага, смотрит на него через плечо, заправляя за ухо прядь смольно-черных волос: — Мы ищем сломанный шип. — Но здесь, должно быть, много сломанных шипов? — недоуменно уточняет Чанель, заинтересованно изгибая бровь. — Много-то много, но нам нужен особенный, — доверительно сообщает номер два, а потом с, той самой смутно знакомой, улыбкой подмигивает, — не все сразу, ладно? Чанель кивает, улыбаясь в ответ, и между ними снова воцаряется тишина. Странные незнакомцы ему нравятся — веселые, непосредственные, похожие и одновременно совершенно разные, они лаконично дополняют друг друга. Нравятся именно такими — безымянными проводниками с добрыми глазами. Зачарованные земли каждому видятся совершенно по разному, словно насмехаясь над человеческим воображением. И в какую-то минуту Чанелю становится отчетливо страшно, что эти парни в одинаковых одеждах всего лишь чья-то волшебная шутка; что они не представляются просто потому, что у них и вовсе нет имен; что все это — калейдоскоп бесконечных видений, скрывающих окружающую пустоту. Они останавливаются там, где ветви переплетаются таким образом, что напоминают арку. Когда Чанель заглядывает внутрь, удивленный вздох вырывается сам собой — колючие терновые заросли уходят далеко вглубь, послушно расступаясь перед узкой петляющей тропкой. — Терновый король не любит чужаков, — вкрадчиво говорит номер один, обхватывает теплыми пальцами чанелево запястье и поднимает руку раскрытой ладонью вверх, высыпая на нее восемь идеально круглых холодных ягод, покрытых сизым налетом словно туманом, — плата за вход, — поясняет он, видя недоумение в глазах напротив. Чанель смотрит на ягоды в своей ладони и хмурится. Ему хочется спросить, что это значит, и почему именно восемь. Хочется спросить, но отчего-то не хочется знать ответ. Предвкушение борется с предчувствием, и у Чанеля начинает болеть голова — зачарованные земли играют с ним, а он так несправедливо не знает правил. Ягодный сок совсем немного вяжет рот. Кисло-сладкий, густой, он тонкой пленкой покрывает горло, медленно скользя ниже, оставляя после себя приятную прохладу на самом кончике языка, будто тот тоже покрывается серебристой ледяной корочкой как все вокруг. Чанель прислушивается к себе, ожидая, что мир вот-вот начнет вращаться. Проходит минута, другая, и когда ничего не происходит, он позволяет себе выдохнуть. — Не сворачивай с тропы, — снова говорит номер один назидательно, подталкивая его в спину. Оказываясь внутри прохода, Чанель понимает, насколько тот узкий — острые терновые шипы цепляются за подол плаща как чьи-то маленькие назойливые пальчики, и останавливаются в опасной близости от лица. Его проводники смотрят выжидательно, и аккуратно развернувшись, он просто смотрит на них в ответ, четко осознавая, что они вряд ли встретятся снова. Прощания никогда не были сильной стороной Чанеля, поэтому он неловко пожимает плечами и говорит: — Удачи вам в ваших поисках. Хотя, по-моему, это просто ужасно, искать какой-то особенный сломанный шип в этой бесконечности шипов. Номер два широко ему улыбается, и Чанель уже набирает в легкие воздух, чтобы спросить, не могли ли они встречаться где-нибудь раньше, но осознание сваливается на голову ведром ледяной воды, потому что: — Нам просто не повезло быть теми, кто мы есть. Чанель зажмуривает глаза, пытаясь унять головокружение, а когда снова распахивает, перед ним лишь терновая арка и густой молочно-белый туман, и ему ничего не остается, кроме как развернуться и довериться петляющей в колючих зарослях тропе. ||| Чанель чертыхается, когда острый шип в очередной раз царапает щеку, а ветки цепляют волосы. Он идет уже битый час, а заросли будто становятся только еще непроходимее. Темнота сгущается, а ноги болят от долгой ходьбы, и Чанель бы отдал, что угодно, лишь бы прийти уже куда-нибудь. Едва уловимая мелодия флейты доносится издалека как раз в тот момент, когда отчаяние достигает своего апогея. Мягкая и тягучая словно патока, она ласкает уставшую душу, придавая сил двигаться дальше. Чанель идет как завороженный, внимая каждой ноте, и, кажется, даже дышать становится легче. Мелодия добирается до него хрустальными отзвуками, струясь по покрытым инеем терновым ветвям, стелется по извилистой тропке к самым ногам и ластится прямо к замирающему в немом восторге сердцу. Она заполняет собой воздух, делая его таким сладким, что дышать — не надышаться. Выход находится, на удивление, легко, если следовать за мелодией. Чанель почти вываливается на поляну, в который раз цепляясь плащом и волосами за ветки, и расслабленно замирает. Над ним бесконечным бархатным полотном раскинулось черное ночное небо, мириады звезд на котором искрятся словно алмазная крошка; ветер как радостный щенок ласково лижет саднящие от царапин щеки и играет с растрепанными рыжими волосами. Губы сами собой изгибаются в улыбке, а в душе поселяется невероятное спокойствие. Вокруг непривычно тихо, и Чанель оглядывается в поисках загадочного флейтиста, только сейчас замечая неподалеку высокие каменные башни старинного замка и мужчину, что оперся спиной на одну из них, сложив руки на груди и перекатывая в длинных пальцах ту самую тонкую деревянную флейту. У него светлые волосы и золотая корона, обвитая тем же колючим терновником. От света звезд вокруг светло как днем, и Чанель может рассмотреть темно-бордовый жакет с позолоченными нитями, белую шелковую рубашку под ним и такие же белые брюки, заправленные в светло-коричневые ботфорты из мягкой кожи. Черный агатовый перстень на среднем пальце правой руки отражает звезды, словно кусочек ночного неба заключили в объятия дорого белого золота. Черты лица у мужчины точеные, правильные; улыбка едва трогает губы; а взгляд острый и холодный, и только по нему уже можно сказать, что тот благородных кровей. Терновый король, как и зачарованные земли, ожиданий Чанеля не оправдывает. Он их превосходит. — Восемь ягод, по одной на каждое отверстие моей флейты? — совершенно спокойно спрашивает он, смотря своими невозможно глубокими глазами, усмехаясь, когда дожидается растерянного кивка, — хитро. Чанель ничего не понимает, но старается не упустить ни единого слова. Голос у короля красивый, низкий с бархатной хрипотцой. — И что же тебе понадобилось в моем королевстве? — Вообще-то, я даже не знал, что здесь есть какое-то королевство, — неловко разводя руками, отвечает Чанель, стараясь не смотреть в глаза королю, — я просто искал северное сияние, чтобы отнести его своему ведьмаку. А попал...сюда. Густая бровь изгибается вопросительно, а цепкий взгляд осматривает с головы до ног. — Как тебя зовут? — неожиданно спрашивает король. — Чанель. — Значит ты, Чанель, утверждаешь, что попал сюда совершенно случайно и совсем ничего не знаешь ни обо мне, ни о моем королевстве? На лице короля удивление мешается с недоверием, и Чанель спешит согласно кивнуть. Мужчина перед ним, хоть и смотрит сурово, не вызывает страха; есть в нем что-то такое, что разжигает лишь интерес и живое любопытство. — Знаешь, Чанель, — тем временем продолжает он, — я вообще-то, не люблю чужаков, но ты забавный. Поэтому, так уж и быть, я не стану заставлять тебя идти обратно ночью, — и, оттолкнувшись от стены, взмахивает ладонью в воздухе в подзывающем жесте, — иди за мной. Терновый король не любит чужаков, но Чанель уверен, что это не просто благородная прихоть, а на то есть причина. Он даже уверен, что правитель хоть и пытается выглядеть устрашающе, совершенно не жесток, поэтому, поспешно следуя за размеренно шагающим мужчиной, позволяет себе вольность: — А свое имя ты мне не скажешь? Король удивленно останавливается, разворачиваясь к внезапному гостю вполоборота. — Для тебя — Ваше Величество. — А как-нибудь покороче и менее официально? От подобной наглости тот даже немного теряется. — Милорд? — полуспрашивает он, надеясь поставить тем самым мальчишку на место. Чанель разочарованно вздыхает и опускает голову, когда король снова поворачивается к нему спиной. Тот, однако, посматривает на притихшего гостя через плечо и неожиданно для самого себя говорит на грани слышимости: — Ифань. Чанель прячет в воротнике плаща довольную улыбку. ||| Чанель не знает, как должны выглядеть замки внутри, поэтому замок тернового короля кажется ему совершенно обычным: много места так, что голоса эхом отскакивают от каменных стен; массивные резные люстры со свечами и высокие потолки с лепниной. Предки Ифаня и сам он смотрят с портретов в позолоченных рамах как и положено — жутко и неприятно. Дорогая мебель не занимает много места, отчего окружение кажется не просторным, а попросту неуютным. Из самого центра гостиной широкая витая лестница поднимается на второй этаж, каменные ступени которой помпезно укрыты темно-бордовой ковровой дорожкой. Чанель передергивает плечами — замок оказывается тем единственным, что полностью оправдывает его ожидания. Зазевавшись, Чанель неожиданно в кого-то врезается, сбивчиво извиняясь, а потом не может сдержать улыбки, замечая своих неразлучных проводников. — Долго же ты шел, — смешливо говорит номер два, хлопая его плечу. — Мне следовало догадаться, что он здесь с вашей подачи, — неожиданно мягко отзывается Ифань, наигранно раздраженно закатывая глаза. Номер один на это лишь фыркает, выдергивая из длинных королевских пальцев флейту. — Так и знал, что ты опять выкинешь этот свой фокус. — И ты лишил меня этого удовольствия, дав мальчишке иммунитет. Чанель никогда бы не подумал, что с королем можно вести себя подобным образом. Эти трое похожи на хороших друзей и, смотря на них, хочется улыбаться. Номер один и король увлекаются своим шутливым спором, и Чанель обращается к стоящему рядом с ним номеру два: — Я как-то не узнал ваших имен... И очень просто номер один становится Бэкхеном, а номер два — Чондэ. Ифань распоряжается гостя, пусть и нежеланного, обмыть, накормить и выделить спальню, а сам как-то слишком быстро скрывается в бесконечных коридорах. Спальню Чанелю выделяют по истине королевскую: просторная комната с заранее растопленным камином и большой кроватью с резным деревянным изголовьем. Он кутается в белый махровый халат, разморенный после горячей ванны, и забирается под теплое одеяло, сбивая подушку треугольником за спиной, и проводит ладонью по золоченой вышивке на малахитово-зеленом покрывале. Дрова в камине прямо напротив кровати глухо потрескивают, а языки жаркого пламени причудливо переплетаются, плавно танцуя и усыпляя. Чанель почти засыпает, когда в дверь аккуратно стучат. — Я принес ужин, — говорит Чондэ, толкая плечом дверь из красного дерева и неблагородно закрывая ее за собой ногой. Чанель косится на серебряный поднос на прикроватной тумбочке и чувствует себя крайне неловко — будучи подмастерьем ведьмака, он не привык к подобному отношению. Чондэ, кажется, не обращает совершенно никакого внимания на гнетущую атмосферу, присаживаясь на корточки возле камина и подкидывая дров. Он подставляет огню ладони и удовлетворенно хмыкает. — Я так много всего хочу спросить, — задумчиво тянет Чанель, наблюдая за его нехитрыми манипуляциями. — Начни с чего-нибудь простого, — подсказывает Чондэ, не меняя позы. — Ифань, он... — неуверенно начинает Чанель, но Чондэ смотрит на него так удивленно, что тот осекается. — Он сказал тебе свое имя? Знаешь, он взял с меня и Бэкхена слово, что мы ничего тебе о нем не расскажем. И вообще-то я и этого не должен был тебе говорить. Сходи завтра на кухню, там есть одна милая старушка, уж она-то тебе расскажет все и даже больше. И даже если Ифань и до нее успеет добраться, уж поверь мне, ее всё равно не остановит его запрет. Чанель делает глоток горячего ромашкового чая, блаженно прикрывая тяжелые от усталости веки, и улыбается. Чондэ нравится ему своей непосредственной искренностью. — Тогда я спрошу про тебя. — Дай угадаю, тебе интересно, как я мог повторить твои же слова? — хитро улыбается Чондэ и, дождавшись согласного кивка, продолжает, — у тебя ведьмина кровь. Мы знали, что ты придешь, а я просто за тобой приглядывал, — и, резко подскакивая на ноги, спешит уйти, останавливаясь в дверном проеме, — не скучай, друг. Под мерный треск дров в камине Чанель засыпает, едва голова касается подушки. ||| Королевская кухня оказывается, на удивление, тихим местом. Никто не суетится, стараясь приготовить что-то изысканное для благородных господ, и не бегает от стола к столу, сверяясь с рецептами. В просторном светлом помещении пахнет свежей домашней выпечкой и сушеными травами. В одном углу мальчишка лет семи перебирает картошку, тщательно осматривая каждую и забавно хмурясь; в другом — девчушка в кружевном чепце вытирает мокрые тарелки, что-то напевая; мужчина средних лет, проходя мимо Чанеля с вязанкой дров для большой каменной печи, улыбается ему и здоровается кивком головы. Милая старушка, как назвал ее Чондэ, отыскивается за деревянным столом возле окна. Она слегка сутулиться, медленно штопая фартук своими невозможно морщинистыми руками; а седые волосы, собранные в пучок, отливают серебром в лучах восходящего солнца. Когда Чанель садится напротив, она улыбается ему, растягивая сухие бескровные губы, и глаза ее, выцветшие от старости, становятся похожи на полумесяцы. Девчушка, что мыла посуду, моментально ставит перед гостем чашку свежезаваренного чая и тарелку с идеально треугольным куском яблочного пирога. — В замке уже много лет не бывало гостей, — говорит старушка, и голос ее хрустит как ломкая ледовая корочка. — Поэтому здесь так тихо? — Наш король последний из своего рода. Нет смысла держать много слуг и устраивать пышные приемы, когда королевство прозябает в забвении. Ты ведь пришел послушать о чем-то конкретном? Чанель греет руки о чашку, кивая. — Ифань, то есть король, почему он такой...нелюдимый? — Проклят наш король, а вместе с ним и все королевство, что когда-то было очень могущественным, — печально вздыхает старушка, задумчиво глядя в окно, — все мужчины королевской семьи потомственные ганконеры. Издревле заманивали они заплутавших в терновых зарослях девиц игрой на своей волшебной флейте — те влюблялись без памяти, и любовь эта становилась для них смертельной. Жизнь утекала от них как песок сквозь пальцы, и так и умирали они молодыми, а силы их забирал себе терновник, что непроходимой стеной окружал королевство, раз от раза крепчая. Но, однажды, один из королей совершил ошибку: заманил он юную ведьму, и та полюбила его, но смерть не пощадила ее, как и всех остальных. Мать ее затаила страшную обиду на короля и поклялась отомстить. Не придал значения ее словам король и думать забыл о ведьмином обещании. А через несколько лет полюбил он девушку, да так сильно и искренне, что отложил свою волшебную флейту, женился и готовился стать отцом. Счастлив был король, и королевство процветало. Но ведьма все еще помнила о своем обещании и отплатила ему той же монетой: когда пришло время королеве рожать, сломала она пополам терновый шип и явилась в королевские покои. — Ты отнял у меня дочь, — сказала она королю, — взамен я прокляну твоего сына, — и воткнула она шип прямо в сердце младенцу, и сказала, что жить тому целую вечность несчастным и одиноким. Никто не полюбит его добровольно, а ежели он посмеет кого-нибудь полюбить, проткнет насквозь его сердце терновый шип. И снять проклятие можно только найдя в зарослях вторую половину шипа, на которой осталась капля ведьминой крови, соединив ее с той, что в сердце. А до тех пор быть мальчику проклятым, и всему королевству вместе с ним, которое останется огражденным терновой изгородью, что скроет его от всего остального мира. Всю оставшуюся жизнь король с королевой искали тот особенный шип, да так и не нашли. Сын их, Ифань, получил прозвище 'терновый король', да так и расплачивается за грехи отца вот уж сотню лет. В открытую форточку вместе с прохладным осенним ветром залетает пение птиц, а Чанель смотрит на свой так и нетронутый кусок пирога, чувствуя, как в горле собирается противный тошнотворный ком. — Но ведь Ифань, — неуверенно говорит он, — ведь он тоже играет на этой волшебной флейте. Старушка беззлобно усмехается, но глаза ее темнеют от печали. — Если уж и расплачиваться за грехи, то за те, которые совершил. Это называется смирение. — А что, насчет меня? — со вздохом спрашивает Чанель, скользя взглядом по рассохшейся в некоторых местах деревянной столешнице, — Чондэ сказал, вы знали, что я приду. — У тебя ведьмина кровь, — знакомо отвечает старушка, — из-за проклятья только другие ведьмы и колдуны могут пройти через терновую изгородь, а я просто умею слушать, что говорят мне карты. Старушка не говорит больше ничего, вставая и повязывая заштопанный старый фартук. Остаток дня Чанель слоняется по замку, большая часть комнат в котором если не закрыты, то поросли паутиной и утонули в пыли. В бесконечном переплетении коридоров встречается редкая прислуга, в основном слоняющаяся без дела. Вокруг стоит по-настоящему мертвая атмосфера, будто все просто ждут, когда придет время исчезнуть. Будто сам Ифань ждет того момента, когда ему придется остаться одному. Самой живой комнатой оказывается, как ни странно, библиотека. В ней тепло и светло, и корешки книг с позолоченными буквами блестят на высоких стеллажах, стоя ровными рядами. Воздух пахнет благородно старой бумагой с выцветшими чернилами, и Чанель вдыхает его полной грудью, блаженно прикрывая глаза. Он медленно проходит вдоль шкафов, замечая, что ни на одной полке нет и пылинки; проводит пальцами по шершавым гравировкам фамильных книг и старается шагать тихо, словно боясь потревожить их вековой покой. Окна здесь витражные, и разноцветные солнечные зайчики перескакивают со стен прямо под ноги, словно ведут куда-то. Библиотека аркой соединяется с небольшой читальней, из которой доносится треск поленьев в камине и мерный, едва уловимый шелест переворачиваемых страниц. Вполоборота ко входу стоит широкое кресло с высокой спинкой и резными подлокотниками. Чанель сразу замечает в нем Ифаня. Тот сидит с закрытыми глазами, устроив ноги на специальном пуфике, и, кажется, спит. Рыжее пламя подсвечивает его профиль, а тени от ресниц тонкими линиями танцуют на высоких скулах. Рука свисает с подлокотника, выронив книгу, и Чанель скользит взглядом по большой ладони, по выступающим сине-зеленым венам на ее внешней стороне, по длинным аристократическим пальцам до самых кончиков. Он не может отказать себе в удовольствии подойти ближе и рассмотреть расслабленное лицо — даже во сне король выглядит строго: плотно сомкнутые губы и напряженная складка между бровями, которую так и хочется аккуратно разгладить подушечкой большого пальца. Взгляд Чанеля скользит ниже по шее, задерживаясь на размеренно содрогающейся артерии, опускается к впадинке между выступающими ключицами. Рубашка Ифаня немного распахнута, и Чанель хмурится, когда на глаза попадается ярко-красное пятнышко прямо в районе сердца. Оно небольшое, но если приглядеться, можно заметить сеточку кровоподтеков вокруг фиолетово-красной точки, будто глубокий укол никак не может зажить. Чанель не удерживается и осторожно касается отметины пальцами — кожа на ее месте горит огнем, и когда Чанель, поддавшись порыву, хочет накрыть ее ладонью, сильные пальцы смыкаются на его запястье. Ифань смотрит на него исподлобья, и взгляд его, еще слегка подернутый сонной дымкой, полон недовольства и осуждения. Он отпускает чанелево запястье как только тот начинает отстраняться. — Прости, мне не следовало... Ифань отгоняет остатки сна, проводя ладонью по лицу, и выпрямляется в кресле, устремляя взгляд на пламя в камине. Чанель неловко опускается в соседнее, борясь с желанием просто уйти, — ситуация получается совершенно абсурдной. — Знаешь, что такое северное сияние? — невпопад заговаривает Ифань, застегивая рубашку. Чанель не следит за его действиями, но замечает, как ладонь всего на долю секунды замирает над сердцем, а лицо окрашивается легким оттенком боли. Но все это происходит так быстро, что уже в следующее мгновение Ифань продолжает: — То, что вы называете северным сиянием, на самом деле, души тех, кого за многие годы уничтожили мужчины моего рода. Их красивый танец — не более, чем немое напоминание о том, сколько на нас смертей. На языке Чанеля вертится с десяток избитых фраз, которые можно было бы сказать. Но он выбирает единственно верную — молчит. Он не смотрит на Ифаня, а тот не смотрит на него — их взгляды устремлены к огню, и это гораздо более интимно, чем может показаться. Вечером, лежа спиной на узорчатом малахитовом покрывале в выделенной ему спальне, Чанель еще долго будет вертеть в пальцах стеклянный пузырек с деревянной пробкой. ||| Северное сияние освящает черное небо зеленым заревом, словно дрожащий на ветру шелк струится вдаль к самому горизонту. Звезды — искрящиеся алмазы расступаются перед ним, будто признавая чужое величие. Осенняя изморозь, что тонкой ледяной корочкой покрывает землю тоже сияет, и Чанель шагает по ней, а, кажется, что по небу. Настоящий, ни с чем не сравнимый восторг заполняет душу и горит яркими искрами в бездонной черноте расширенных зрачков. Чанель вдыхает полной грудью холодный ночной воздух и скользит взглядом по внутреннему двору замка, снова запоздало замечая Ифаня, оперевшегося спиной на одну из стен. На нем та же одежда, что и в их первую встречу, и Чанель не может не улыбнуться. Он подходит ближе, замирая на расстоянии вытянутой руки, и смотрит чуть выше ифаневой головы. — Корона тебе к лицу, — говорит он, — почему ты больше ее не надеваешь? — Мне ведь больше не нужно производить на тебя впечатление, — пожимает плечами Ифань, улыбаясь самыми уголками губ. Чанель зябко ежится от налетевшего из-за угла сквозняка и неуверенно касается пальцами ифанева запястья. Тот смотрит на него вопросительно, но от касания не уходит. — Ты говорил, что северное сияние — это танец умерших душ. Станцуем с ними? Ветер раскачивает заледенелые ветви терновника, растущего совсем близко к замку, и хрустальный звон разносится по округе. Чанель вспоминает, что не умеет танцевать только тогда, когда неуклюже наступает Ифаню на ногу, пачкая светло-коричневую кожу сапога. Он сбивчиво извиняется, краснеет кончиками ушей, сильнее вцепляется в широкие ифаневы плечи, и наступает на другую ногу, виновато опуская голову. Ифань смеется. Тем самым искренним смехом, который получался у него в детстве. Он цепляет пальцами чанелев подбородок и говорит: — Просто смотри мне в глаза. И Чанель смотрит. И видит в них так много всего, что тонет. Чужие чувства и эмоции окатывают его волной, выбивая из легких воздух. Чужой боли и надежды в усталом взгляде карих глаз слишком много даже для двоих, и Чанелю страшно представить, как Ифань столько лет справлялся в одиночку. Зеленое зарево отблесками путается в волосах, а звезды горят перламутром у кромки ресниц. Вокруг абсолютная тишина, стихает даже ветер, но, кажется, будто лучшей музыки и придумать нельзя. Бесконечное множество душ шелковым сиянием танцует на черном небесном полотне, а вместе с ними на земле еще две сливаются в одну. Тупая ноющая боль горячей лавой разливается от сердца по всей груди, и сдавленный вздох вырывается сквозь стиснутые ифаневы зубы. Густая кровь пульсирует в висках, и стоять становится сложно — древний и такой несправедливый запрет на любовь нависает над Ифанем как дамоклов меч, и он так и замирает, не смея даже коснуться чужих приоткрытых губ своими. Чанель ловит взглядом гримасу боли на лице напротив и кладет ладонь на чужое гулко стучащее о ребра сердце. Он мог бы сказать и пообещать многое, но вместо этого просто упирается лбом в лоб Ифаня и запускает пальцы в его светлые волосы на затылке. Северное сияние, как чья-то жестокая насмешка горит в их глазах, и ни спрятаться от него, ни скрыться. ||| Утром Чанель выбегает на улицу ни свет ни заря, на ходу запахивая заношенное коричневое пальто. Холод кусает за щеки и самый кончик носа, юрко проскальзывая под воротник, а глаза слезятся от ветра. Он выдыхает в мерзнущие ладони и прячет их в больших карманах. В глазах плещется воодушевление, и ярким огнем горит решимость. Терновая изгородь привычной нерушимой стеной встречает его за замком, словно бросает вызов. Чанель закидывает в рот несколько черных кисло-сладких ягод и улыбается. Солнце едва поднимается из-за горизонта, путаясь в сплетенных ветках, и Чанель почти ныряет в заросли, внимательно осматривая каждый попадающийся на глаза сломанный шип. Сердце гонит по венам энтузиазм, и он абсолютно уверен, что просто не может проиграть в этой странной и совершенно бесчеловечной игре. Бэкхен находит его через два часа, окидывает недоуменным взглядом и предлагает завтрак. Чанель отмахивается от него как от назойливой мухи. Еще через два часа Чондэ приносит горячий чай. Чанель греет о кружку задеревянелые пальцы, но от помощи отказывается. Ифань за целый день так и не приходит. Не отговаривает от бессмысленной затеи, не предлагает помощь и не мешает. Он, как и Чанель тогда в библиотеке, выбирает самое лучшее — промолчать. И Чанель ему безгранично благодарен. После многих часов бесконечных поисков картинка перед глазами начинает расплываться, а сотни сломанных шипов и вовсе выглядят как один. Энтузиазма в нем явно поубавляется, и замерзшие руки безвольно опускаются. Чанель, совершенно по-детски, надувает губы и думает, что спрятать нужный шип среди миллионов таких же шипов было жестоко даже для ведьмы. Расстроившись, он не сразу замечает, что по неосторожности проколол палец, кровь с которого капает прямо ему на ботинок. Чанель смотрит то на свой палец, то на испачканный кровью шип, алая жидкость на котором застывает от холода. 'У тебя ведьмина кровь'. Звучит в голове голосом той самой милой старушки с кухни, и все вдруг становится таким простым и понятным, что Чанель просто не может поверить, что за сотню лет никто до этого не догадался. Он вбегает в замок, почти сбивая с ног кого-то из немногочисленной прислуги. Ифань даже пугается, когда на пороге его спальни с горящими глазами и растрепанными волосами появляется Чанель, сжимая в пальцах сломанный окровавленный шип. — Тот самый? — неверяще спрашивает Ифань. Чанель прикладывает палец к его губам, прося помолчать, и просто распахивает рубашку, прикладывая обломок к фиолетово-красной точке в районе ифанева сердца и вздрагивая, когда ощутимая вибрация ударяет по пальцам, словно две половинки магнита, наконец, соединились. Резкая жгучая боль будто бы рвет изнутри, и Ифань хватается за чужое запястье, рвано дыша. Чанель осторожно тянет на себя, и в руке у него остается целый терновый шип, похожий на острую спицу. По груди Ифаня катится большая капля гранатово-красной крови, глухо падая на пол, а отметина исчезает на глазах. — Сильная магия произрастает на крови, — говорит Чанель, даже не пытаясь скрыть дрожь в голосе, — все это время вы искали особенный шип и даже не догадывались, что подойдет любой самый обычный, если на нем будет ведьмина кровь. Ифань знает, что теперь все будет иначе. Терновая изгородь перестанет скрывать королевство от внешнего мира, и оно вновь станет великим. Проклятие больше не будет делать из него живого мертвеца. Ифань знает, что теперь он сможет сделать многое, но пока он просто берет в дрожащие ладони лицо Чанеля и целует его растянутые в счастливой улыбке губы.