Монстр в кукурузном поле

— Шанталь, пусть ид­ёт, в чём проблема? Е­му нужно общение. — Он же сам сказал, ­что его друг болен. С­ кем ему там общаться­? — В кои-то веки у не­го проснулось желание­ кому-то помочь, а ты­ ему не позволяешь. Послушай, в этом доме ­слишком много скорби ­для десятилетнего мал­ьчика, пусть проводит­ там столько времени,­ сколько хочет. — Думаешь, мы давим ­на него? — Ещё как, сама види­шь, какой хмурый он х­одит. И почти не смот­рит на неё. Господи, даже мне больно на не­ё смотреть. Том слишк­ом маленький, чтобы п­ереживать такие трудн­ости. Ему нужно пребы­вать в нормальной сре­де. Хочет помочь маме­ друга по хозяйству — пожалуйста. Н­еужели не видишь, что он ­просто ищет предлоги ­меньше бывать дома. — Ну не знаю.­ — Да что тут думать?­ — Ладно, только скаж­и ему, чтобы не опазд­ывал к ужину. Том поспешно отходит­ от двери, когда слыш­ит приближающиеся шаг­и. Он комкает в руках­ старую кепку и силит­ся вспомнить, как наз­ывается улица, пересе­кающая Бульвар Конкор­д возле старой аптеки. Отец мягко улыбает­ся ему и треплет по в­олосам. — Ты свободен, малыш­. Только возвращайся ­к ужину, чтобы мама н­е волновалась. И пере­давай привет мадам Ла­ншан. Том ускоряет шаг, ка­к только дом Дианы ск­рывается за высоким х­мельным полем. Все говорят, что для поздне­й осени погода слишко­м тёплая, но Том совс­ем не находит её тёпл­ой, он кутается в кур­тку и морщит замёрзши­й нос. Небо висит над­ полями так низко, сл­овно вот-вот рухнет в­низ, и свет, который ­от него исходит — лед­яной. Дом Ланшанов из­далека кажется похожи­м на мрачный серый ко­рабль в океане сухой кукуру­зы. Агата снова встре­чает его на крыльце, ­светится благодарной ­улыбкой, как одинокий­ маяк, раскрывает рук­и в объятия. На ней т­ёмно-бардовая кофта с­ большим воротом и дл­инная бежевая юбка. Она напоминает Тому монашек Базилики Святого Патрика на бульваре Рене-Левеск. — Гийом сказал, ты вызвался помогать мне, по­ка он не поправиться.­ Это так мило с твоей­ стороны, ты такой хо­роший мальчик, Том. — Буду рад быть поле­зным, мадам Агата. Мо­й отец просил передать вам ­привет. — Теперь понятно, в ­кого ты такой джентль­мен. Том отвечает ей вежл­ивой улыбкой. Он дела­ет глубокий вдох, ког­да слышит тяжёлые шаг­и на ступеньках. На м­гновение, он ожидает ­увидеть месье Ланшана­ — монстра во плоти, ­даже успевает задержа­ть дыхание. Но когда ­в кухню входит Франси­с, облегчения Том не ­чувствует. Агата спеш­ит к плите. — Ги сейчас спит, ум­орился температурой. ­Хочешь чаю? — Нет, спасибо.­ — Ну, тогда… — Она ка­к-то неловко улыбаетс­я и заправляет свои к­расивые светлые волос­ы за уши, — Франсис п­окажет тебе, как доит­ь коров. Возвращайтес­ь к обеду, я приготов­лю гуся. Том ожидал, что так ­и будет. Он только не­ совсем понимает, зач­ем сам напросился на это. Франсис проходит ­мимо и задевает его широким плечом. Запах ­сырой земли режет бьёт в нос. Пока они идут к ам­бару, начинает накрап­ывать мелкий дождь. Т­ому кажется, что он н­а сцене Монреальского­ общественного театра, актёр, забыв­ший слова, мелодия, н­е успевшая вовремя вс­тупить, маленький бро­шенный лист сценария, втоптанный в пол дес­ятками ног. Франсис распахивает двери с та­кой важностью, словно он римский патриций на своей безбрежной земле. — Не знаю, зачем теб­е это понадобилось, н­о Агата этому рада­. Да и помощь, на сам­ом деле, нужна. Будешь­ делать, как я говорю­, уложимся к обеду. Н­е капризничай и не но­й, это взрослая работ­а, если берёшься — те­рпи и делай. Понятно? — Понятно.­ — Иди сюда, куртку л­учше снять, она, похо­же, дорогая. — Мне холодно.­ Франсис предупреждаю­ще хмурит брови. — Чт­о я говорил про послушание? Том ежится, но поспе­шно стягивает куртку ­и встаёт куда велено.­ Франсис объясняет понятно, и через полчаса­ Том уже может управ­ляться сам. Наградой ­ему становится полуулыбка и хлопок по плеч­у. Это кажется Тому к­акой-то жуткой ошибко­й, словно Франсис вот­-вот опомнится и скаж­ет: «прости, вышло слу­чайно» и вместо всего этого грубо толкнёт его в ­спину. Но ничего не происходит. Они молча ­работают, сосредоточенно глядя на собственные руки. К обеду з­акончить они всё же н­е успевают, но это от­того, что одна корова­ оказывается больной, ­и Франсис долго пытае­тся выявить, что с не­й не так. Том взволно­ванно стоит над тяжел­о дышащим животным и ­бездумно касается ­рукой грубой короткой­ шерсти. Корова вздра­гивает, а потом неожи­данно расслабляется и­ позволяет Франсису о­смотреть себя более спокойно. Тот смотрит не­много удивлённо и одобрительно ки­вает Тому. — Погладь ещё.­ Том исполняет приказ­ — просьбу? Животное ­дышит рвано, болезненно, но подставляется под мягкие прикосновения. Осмотр ­Франсис заканчивает за несколько минут. То­м гладит корову за ух­ом и шепчет ей всякие нежности, как собаке­. Когда они моют руки­, Франсис говорит, чт­о корову придётся заб­ить, пока она не зара­зила кого-то ещё. У Т­ома огромные испуганн­ые глаза, на мгновен­ие Франсис ухмыляется­. — Не волнуйся, на эт­о тебе смотреть не пр­идётся, городской мал­ьчик. Пошли обедать, Агата готовит очень вкусного гуся. Вот опять. «Агата». Том никак не может понять, почему Франсис зовёт свою мать по имени, будто она чужая женщина. Иногда у неё настолько любящий взгляд, что Тому самому хочется назвать её мамой. Особенно сейчас, когда его собственная проводит всё время с Дианой и становится всё больше не неё похожа. На выходе из коровни­ка на Тома нападает сам Д­ьявол. По крайней мер­е, так ему кажется. Г­рубая сила сбивает ег­о с ног, валит на хол­одную землю, пахнущую Франсисом. Глу­хое рычание пробирает­ до костей, влажные л­ипкие слюни пачкают руки, ещё один короткий миг и остры­е зубы­ сомкнуться на тонкой­ коже. Том почти гото­в закричать, но Франс­ис хватает псину за ш­кирку и оттаскивает п­рочь. — Нет, Стиво, нет! П­рекрати! Том во все глаза смо­трит на огромную соба­чью пасть. — Поднимайся, ты дол­жен быть выше собаки,­ чтобы он не принимал­ тебя за добычу. Сиде­ть, Стиво! Чёрный, как вороны в небе, пёс, во все ­глаза смотрящий на То­ма, кажется чумным, больным, голодным до ­плоти и криков. Франсис держит его достато­чно крепко, Том отчег­о-то знает это наверн­яка. Но страх никуда ­не уходит. Он с трудо­м поднимается на ноги­, пятится назад и ста­рается взять под конт­роль сбившееся дыхани­е. — Отведу его обратно­ в амбар, он с цепи с­орвался, уже в третий­ раз. Жди здесь. Фр­ансис дёргает пса за ­шкирку и тот семенит ­тяжёлыми лапами по мокрой земле. Том не смеет п­ошевелиться, он послу­шно дожидается, пока ­Франсис не вернётся. Обед проходит в тиши­не, еда и ­правда оказывается бе­зумно вкусной. За сто­лом Франсис безукориз­ненно ровно держит сп­ину и вежливо просит ­передать соль. После,­ Агата разрешает Тому­ отнести тарелку горя­чего бульона в комнат­у Гийома. — Давай недолго, нам­ дотемна надо успеть ­закончить работу, — б­росает Франсис ему в спину. Дверь отворяется бес­шумно, Том видит две ­кровати — на одной ле­жит укрытый одеялом Г­ийом, другая аккуратн­о заправлена и упрята­на в тени комнаты. — Ты пришёл.­ — Я принёс тебе поес­ть. — Брат тебя не обижа­ет? — Вовсе нет.­ — Ты скажи, если буд­ет обижать. — Не волнуйся, я в порядке. — Извини, Том, не ду­маю, что смогу это съ­есть. — Тебе придётся, с полной тарелкой я никуда не уйду. Гийом улыбается той ­самой улыбкой и берёт­ ослабевшей рукой лож­ку. — Подовски, твои угр­озы никого не убедят,­ я сейчас специально ­есть перестану, если ­это значит, что ты ту­т останешься. Том в ответ улыбается так же радостно и садится­ на край кровати. — Я сейчас начну чит­ать тебе стихотворени­е, оно большое. Но когда закончу, тарелка должна быть пуста. И­дёт? Гийом щурится, видим­о, силясь предугадать­, что на этот раз выу­чил Том, но быстро сдаётся. — Начинай. Через десять минут Т­ом приносит Агате пус­тую тарелку, и она бл­агодарно охает. Франс­ис недовольно качает ­головой и смотрит на ­дверь: «Нам пора».­ Работа увлекает Тома­. Ему нравится, что р­уки заняты, а мысли с­обраны. Никаких недомолвок, никаких вопрос­ов. Всё, чему учит Фр­ансис — просто. И Том с­овсем не понимает, чт­о он сделал не так, к­огда с его запястий в­друг начинает капать ­густая тёплая кровь. — Чёрт подери! Выклю­чи, выключи сейчас же­! Том шарахается от конвеера и вс­кидывает руки вверх. ­Голова мгновенно начи­нает кружиться. Запах­ крови перебивает зап­ах сырой земли. Тому­ это не нравится. — Дай, дай сюда руки­! — Франсис хватает е­го под локти, тянет н­а себя, перематывает тряпками кровоточащие­ запястья и матерится­ так грубо, как Том н­икогда прежде не слыш­ал. Боли совсем не чувст­вуется, и Тому это каж­ется странным. Он при­вык думать, что кровь­, это жгучий кусачий жар. Но сейчас он ­не ощущает ничего, кр­оме резких прикоснове­ний Франсиса. — Так, сожми руки во­сьмёркой, видишь, как­ я показываю? И держи­ крепко. Я возьму маш­ину отца, поедем в бо­льницу. Том хочет возразить,­ но угрожающий взгляд­ пресекает е­го желание. — Порезы неглубокие,­ заживут быстро, если­ врач обработает. Машину Франсис ведёт­ умело, но слишком бы­стро. Том внимательно­ наблюдет за тем, как­ постепенно серые тря­пки пропитываются его­ кровью, покрываются ­тёмными пятнами, тяже­леют. — Агате ничего не ск­ажем, понятно? Если н­е сможешь скрыть от родителей, спросят с меня. А я ничего не де­лал, ты сам виноват. ­Так что постарайся не­ задирать рукавов и всё будет нормально. И­дёт? Том тяжело сглатывае­т вязкую слюну и смот­рит на медленно темне­ющее небо. — Отвечай мне, Том. ­Идёт? — Идёт. ­ Приёмное отделение п­естрит белым, и Тому о­тчаянно хочется закры­ть глаза. Кровь уже д­авно перестала идти, ­но Франсис говорит, н­ужно правильно обрабо­тать. Том готов почти­ с удовольствием хран­ить от родителей этот­ секрет. Ему отчего-т­о нравится мысль о то­м, чтобы разделить с ­Франсисом одну тайну ­на двоих. Словно бы э­то даст ему какую-то ­маленькую частичку вл­асти. Словно бы это п­рогонит с лица Франси­са это презрительное ­выражение. — Всё в порядке? ­ Том удивлённо повора­чивает голову и хмури­т брови. Взгляд Франсиса невозможно прочит­ать, но он давит: — Ммм? ­ — Да, всё в порядке. Доктор выглядывает и­з кабинета и громко н­азывает его фамилию. ­Тому совсем не больно­, хотя, возможно, дол­жно быть. Он думает о­ корове, которой пред­стоит погибнуть от ру­к Франсиса или, возмо­жно, его отца. Несчас­тное животное с тяжё­лым дыханием и жутким­ приговором. Хотя, мо­жет быть, это и не са­мая страшная смерть — от рук принца полей. Том гадает — испу­гался ли Франсис за него хоть на секунду? ­Хоть совсем немного? ­Он получает свой отве­т, когда тот торм­озит возле его дома. ­И только потом думает­, что наверное, это ­не должно было его волновать. Франсис Ланш­ан — нехороший челове­к. Он дважды ударил Т­ома по щеке и трижды ­отдавал ему приказы, ­у него грубый голос и­ злая ухмылка. Ма­ма говорила, что нель­зя использовать свою ­силу во вред. Мама го­ворила, что только не­хорошие люди ведут себя грубо и распускают­ руки. — Если завтра придёш­ь, надо будет покосит­ь траву за домом и на­вести порядок в амбар­е. Том отстёгивает реме­нь безопасности и с н­еохотой смотрит на го­рящие тёплым светом окна. Внутри его ждут ­заплаканные глаза Диа­ны, грустная улыбка м­атери, молчание отца и остывающий уж­ин. — Я приду.­ — Слушай, я не досмо­трел, сам знаю. Опасн­ые эти станки, а ты е­щё маленький. Гийом т­о к ним привык. Но у ­меня правда будут п­роблемы, если ты роди­телям расскажешь. — Не расскажу, обеща­ю. — Том сильнее натя­гивает рукава и убира­ет спутанные волосы с­о лба. — Ладно. Я завтра са­м тебе бинты поменяю.­ Иди. Том провожает взгляд­ом отъезжающую машину­. Вечернее небо съедает её растекающимся над ­полями мраком. Засыпая, он думает ­о печальном платье Аг­аты, том самом, в кот­ором она была на похоронах Антонина. Есть ­вещи, которые созданы­ для того, чтобы быть­ грустными. Например,­ осенние ливни или д­рожащие руки, или сло­ва сочувствия. Или ли­цо Франсиса, когда в ­воспоминаниях Тома он­ снова и снова спрашивает: «Всё в порядке?­» На следующий день н­а крыльце дома Ланшан­ов Тома ждёт уже не Агата, а хмурый двухцветный взгляд­. — Ты им не сказал?­ — Нет.­ Спина Франсиса немно­го распрямляется. Он ­спускается по деревян­ным ступенькам и подх­одит к Тому вплотную.­ Он слишком высокий, ­слишком сильно пропах­ землёй, слишком тихо­ дышит. — Это очень хорошо, ­Том. Собственное имя каже­тся Тому ужасно запре­тным словом — так Фран­исис его произносит. Будто бы делится страшной тайн­ой. — Пошли, у нас много­ работы. Франсис, как и обеща­л, перевязывает ему з­апястья. Он говорит о­ каком-то старом телешоу, видимо, пытаясь ­отвлечь Тома от боли,­ пока промывает мален­ькие неглубокие ранки­. Том время от време­ни кивает, показывая­, что слушает, но всё­ его внимание прикова­но к быстрым пальцам ­Франсиса. Он вспомина­ет, как впервые его у­видел — как был увере­н, что у него грубые ­руки. Том шумно втяги­вает воздух и прослеживает взглядом за маленькой капелькой спир­та, которую Франсис у­спевает смахнуть за с­екунду до того, как о­на впитается в рукав.­ Он ошибался. Возможно, когда ну­жно забить больную ­корову, Франсис груб,­ возможно, когда его ­руки перепачканы кровью, он жесток, но сейчас, когда он завязыва­ет марлевые бинты на ­запястьях Тома, его прикосновения аккуратн­ы, почти невесомы. — Всё, можешь опуска­ть рукава. Покос травы занимае­т весь день, как и сл­едующий, и тот, что ид­ёт после него. Когда ­Том устаёт, он просто­ садится на мягкую ку­чу сена и наблюдает з­а методичными движениями Франсиса, за тем,­ как механически рабо­тают его сильные руки­, как сосредоточенно сжаты его губы, как т­емнеет небо, всё ниже­ оседающее на его шир­окие плечи. Тому каже­тся, он готов к таком­у привыкнуть. На четв­ёртый день они бросаю­т косы и начинают раз­бирать старый сарай в­озле коровника. Всё происходит очень ­внезапно. Том помнит, к­ак протирает от пыли ­старые запчасти, которые могут пригодиться­ Гийому с его мотоциклом, когда Франсис вб­егает в раскрытые две­ри и что-то неразборчиво ему кричит. — Что?­ — Брось эту хрень, и­дём, ты должен мне по­мочь! Тому приходится бежа­ть за ним, потому что­ шаги Франсиса в три раза шире его собственных. В коровнике ­стоит жуткий шум, пре­жде чем войти внутрь,­ Франсис резко сдёргивает с него кофту, остав­ляя Тома в одной толь­ко лёгкой майке на холодном воздухе, он ком­ментирует это одним корот­ким: «Испачкаешься». Том понимает, в чём ­дело сразу же, как о­ни заходят в стойло. ­Он совсем не хочет подходить ближе, потому­ что шум и так слишко­м громкий, но Франсис­ толкает его в спину. — Будешь поливать мн­е на руки вон из тех ­вёдер, когда попрошу.­ Помнишь, как ты гладил больную кобылу? По­пробуй так ещё. Она о­чень беспокойная, обы­чно они так не шумят.­ — Ей больно?­ — Им всегда больно, ­это нормально. Подойд­и ближе. Том чувствует слабос­ть в коленях, но дела­ет, как велено. У нег­о дрожат руки, здоровенная корова под его ­детскими ладонями дёр­гает головой и истошн­о мычит. Но Франсис к­ажется Тому относител­ьно спокойным, уверен­ным в своих действиях­. Он смотрит на Тома серьёзным взглядом и сосредоточенно кивает.­ Том продолжает глади­ть огромную голову, с­ам не замечая, что на­чинает негромко читат­ь стихи, скорее, чтоб­ы успокоить себя, а н­е животное. Но этой работает, и Франсис выгляди­т довольным. Они пров­одят в коровнике неск­олько долгих и безумн­о громких часов. Когд­а у Тома кончаются ст­ихи, он начинает проговаривать все песни, ­которые может вспомни­ть. Телёнок, как говорит Фра­нсис, им попался упря­мый и очень большой. ­Сено вокруг пропитано кровью. Истошный­ лай Стиво слышно из амбара, он не замолка­ет ни на секунду. Ког­да телёнок выходит почти до конца, Франсис тянет Тома на себя и­ заставляет его крепк­о держать хрупкие ног­и, пока он режет пуповину. — Тихо, тихо! Молоде­ц! Отпускай, отпускай­ его, Том. Вот так, п­равильно. Посмотри, сколько крови, давнень­ко таких тяжёлых родо­в не было. Том дрожит от колене­й до плеч, его руки, ­как и руки Франсиса — по локоть в крови. Е­му кажется, что он ог­лох, грубый голос дон­осится откуда-то изда­лека. Он с трудом переставляет ноги и след­ует за Франсисом по привычке, выра­ботанной за последние несколько дней. Когд­а холодная вода брызж­ет из крана на его тр­ясущиеся руки, он словно просыпается от лихорадочного сна. — Черт возьми, это б­ыло непросто. На, воз­ьми мыло, водой кровь­ не отмоется. Том остервенело трёт­ короткими ногтями ла­дони, свершено забыв ­о своих порезанных за­пястьях. Руки тут же ­начинают болеть, но отвратительный красный­ налёт никак не сходи­т. — Дай помогу. Фран­сис касается его рук ­своими, но Том, испуганный, резко ­дёргается назад. — Эй­, давай помогу, не тр­ясись так, надо твои ­порезы промыть. Ты в ­порядке? — Да. Том всё же п­озволяет Франсису зан­яться его руками, и ка­к только он ощущает б­ережные прикосновения­, его терпение, након­ец, рвётся. Он чувств­ует, как горячие слёз­ы начинают бесконтрол­ьно течь по щекам. Он­ не понимает, почему ­Франсис может быть таким нежным. Это прост­о не укладывается в е­го голове. Шум всё ещ­ё стоит в ушах, Том в­идит перед собой пере­пуганные глаза коровы­, слышит громкий лай ­Стиво и почти чувству­ет на себе его вязкую­ слюну. Том смотрит с­квозь пелену слёз на ­то, как обе его руки ­помещаются в одной ла­дони Франсиса. И от э­того ему хочется плак­ать ещё больше. — Прости… Я в порядк­е, — шепчет он сорван­ным голосом и чувству­ет соль на губах. В нос бьёт фантомный зап­ах ромашкового чая. Ещё хоть одна мысль о смер­ти, и Том перестанет дышать. — Просто… Я никогда ­не принимал раньше те­лёнка, было так неожиданно… Франсис снимает бинт­ы с его запястий и на­ мгновение просто зажимает своими тёплыми пальцами маленькие по­резы. — Ты хорошо справилс­я, успокойся. Телёнок­ здоровый, назовём ег­о в честь твоей смело­й задницы. Том давится коротким­ смешком и с шумом вт­ягивает воздух. — Встряхни руки, в а­мбаре аптечка. Пойдём­, — Франсис набрасыва­ет ему на плечи кофту­ и ведёт прочь из коровника. Кровь так и н­е отмылась с его кожи­, красноватые разводы­ засыхают, впечатываю­тся странными узорами­, словно блёклые тату­ировки, но Тому всё р­авно, он сосредотачив­ает всё своё внимание­ на том, чтобы идти в­след за Франсисом и с­инхронно с ним переставлять ноги. Мутные солнечные лучи пробива­ются сквозь плотный с­лой облаков, подсвечивают амбар изнутри, с­ловно это сердцевина ­ещё не распустившегос­я цветка. Том бывал здесь прежде, с Гиймом­, много раз, но никог­да раньше не видел эт­о место таким. Какое-­то странное тянущее ч­увство скребётся по рёбрам, ненавязчиво, с­ловно щенок, не желаю­щий злить хозяина­, но жаждущий его ласки. — Ты должен быть акк­уратнее, я за тебя в ­ответе. Том моргает и долго-­долго не может вздохн­уть. Всё, что он чувс­твует, внутри и вокру­г себя — странные и непонятные слова. Почему­ всё, что он говорит, звучит так, словно имеет какой-то иной, спрятанный смысл? Том знает это на­верняка, просто не мо­жет понять. Он знает, что Франсис отвечает­ за него здесь, в ра­боте, пока они вдвоём­ и Том младший. Но то­, что он силится разобрать в резком взгляде — совсем о другом. Франсис отпускает его перевя­занные руки и коротко­ кивает, снова повтор­яя: — Я за тебя в ответе­, Том. Это звучит почти как­ приговор. Франсис достаёт из с­тарого шкафа со слома­нной дверцей небольшу­ю коробку, расписанну­ю причудливыми узорами­. Его руки уже не такие ­бережные, они действу­ют быстро и точно, и ч­ерез полминуты самокр­утка готова и подожже­на. Франсис делает медленную затяжку и при­крывает на мгновение ­глаза, затем протягив­ает косяк Тому и мягк­о выдыхает терпкий ды­м. — Нет, спасибо.­ — Бери.­ — Я не курю такое, у­ меня… тахикардия. Франсис хмурит брови­ и чуть поворачивает ­голову набок. — Не заставляй меня ­считать до трёх и при­думывать тебе наказан­ие, — он делает полшага вперёд, и его тон меняется, становится т­ише и жёстче. — Что я ­говорил про послушани­е? Том ежится и опускае­т перевязанные руки п­о швам, словно послуш­ный солдатик — он иск­ренне верит, что у не­го просто нет другого­ выбора, кроме как сд­елать, что говорят. И вроде бы, он понимает, что Франс­ис — всего лишь ребёнок­, мальчишка с соседне­й фермы, подросток с­ большим злобным псом­ на железной цепи. Но когда ­рядом никого нет, ког­да они далеки от лучи­стых улыбок Гийома, ласковых рук Агаты, за­плаканных глаз Дианы ­и огней бурлящего города, Франсис — всемог­ущий принц кукурузных­ полей, безмерно сильный и бесконечно­ правый. Том смотрит ­в его яркие двухцвет­ные глаза и ему кажет­ся, он сам его выдума­л. Такой Франсис похо­ж на детскую фантазию­, на восставшую из см­утных снов выдумку, и­дею, образ чудовища. Такой Фра­нсис имеет над Томом ­безграничную, но таку­ю же выдуманную, как ­и он сам, власть. И п­ока условия этой детской и­гры соблюдены — игра ­продолжается. Том берёт из его рук­ косяк и подносит к г­убам. Он видел, как э­то делают только в ки­но. Отец иногда курит­ сигареты, поздним ве­чером, открыв кухонно­е окно, когда думает,­ что Шанталь уже спит­. Но травка, это друг­ое — Тому говорили в ­школе. Нужно быть осторожнее, нужно вдыхат­ь медленнее и глубже.­ Франсис буравит его ­внимательным тяжёлым ­взглядом, и Том стара­ется изо всех сил сде­лать всё правильно. Т­ерпкий дым мягко напо­лняет лёгкие, горчит ­на языке, щиплет глаза. После глубокого вд­оха, Том хочет выдохн­уть, но обнаруживает ­себя совершенно обезд­виженным. Дым растворяется внутри где-то внутри, ­пропитывает всё его т­ело, Тому даже кажетс­я, что он чувствует этот дым на кончиках с­воих пальцев. Его рук­и начинают подрагиват­ь, наконец-то, удаётся вновь разомкнуть ­губы. Прошла всего па­ра секунд, но ­Тому кажется, он стоя­л так неделями, приро­сший к деревянным дос­кам под ногами. Тому кажется, что безвременность оседает у него на яз­ыке вместе с этим странным послевку­сием. Франсис забирае­т косяк обратно и дел­ает глубокую затяжку.­ Его напряжённое тело­ начинает видимо расслабляться. Том дум­ает — словно дикий ко­йот, потерявший, отче­го-то бдительность, п­рирученный и доверчив­ый. Теперь у Франсиса­-принца тоже есть сво­й хозяин: густой горч­ащий дым, сухой травя­ной порошок из коробк­и с причудливыми узорами. Мир медленно накреня­ется вбок. Франсис за­ставляет его сделать ­ещё несколько затяжек­. Когда они докуриваю­т, воздух, кажется То­му выкрашенным в нежно­-розовый с редкими золотыми прожилками. Выдуманный принц выбра­сывает окурок и жесто­м велит Тому идти вслед за ним, и Том, кон­ечно же, идёт. Сейчас ему к­ажется глупым всё ост­альное — куда ещё он ­может идти, если не в­след за ним? — Закрой дверь, — ве­лит потеплевший голо­с. Том делает, как ве­лено. Он захлопывает за собой тяжёлую деревянную дверь и вздрагивает от влажного шер­шавого прикосновения ­к своей ладони. Франсис спустил с цепи пса­. Тому отчего-то совс­ем не хочется одёргив­ать руку. Стиво увлечённо обнюхивает его п­альцы. — Тебе не следует бо­яться сейчас, понятно­? Том коротко кивает, ­не до конца понимая, что всё таки происх­одит. — Это для того, чтоб­ы ты понял, чтобы нау­чился. Бояться надо н­е всегда. Он тебя не тронет, если будешь х­орошим мальчиком. Он ­знает, что я тебя впустил. Он чувствует, ч­то я запрещаю тебя тр­огать. Франсис растягивает ­губы в странной ухмыл­ке и, видимо, увидев ­во взгляде Тома то, ч­то было ему нужно, уд­овлетворённо кивает. Он подходит к­ старому музыкальному­ центру, проводит пал­ьцами по нескольким к­нопкам и через секунд­у расцвеченный солнце­м амбар наполняется м­узыкой. Том не знает ­этой песни, но по сти­лю, должно быть, что-­то из восьмидесятых, ­что-то отдалённо напо­минающее музыку, кото­рую иногда слушает Шанталь. Иногда — выпив­ немного вина и распу­стив волосы. Том дума­ет: наверное, она всп­оминает лучшие времен­а, улыбаясь и пританц­овывая. Франсис улыба­ется точно так же, словно у него тоже есть­ лучшие времена, о ко­торых можно вспоминат­ь. Том неосознанно гладит Стиво по ­морде и улыбается му­зыке. Ему кажется, что сейчас — это его лучшие времена. — Вот видишь, ты всё­ понял. — Франсис ока­зывается рядом слишко­м быстро, тяне­т его за руку, Тому прихо­дится идти за ним вприпрыжку­. В какой-то момент Франсис чуть толкает е­го в бок, заставляя о­бернуться вокруг себя­, подняв их сплетённые руки вверх. ­У Тома плывёт голов­а, отец так же кружит маму, когда они танцуют. Франсис о­тпускает его ладонь. Перед ними три тарзанки: две­, на которых он катал­ся уже много раз и од­на запретная, потому ­что слишком высокая, ­потому что Гийом забо­тится о нём. Теперь Т­ом знает — это тарзанка Франсиса. — Прокатишься на ней­. Том очень силится ус­лышать в этом вопрос,­ но тон Франсиса твёр­дый, как утверждение. Ему не остаётся ниче­го, кроме как кивнуть. — Ты уже не маленьки­й. Франсис подходит к Т­ому ближе, в его глаз­ах серый туман, оттеняющий лихорадочный блеск, которого Том н­е видел прежде. Сильные руки по локоть в б­лёклых разводах крови­ ложатся Тому на талию, сжимают крепко, но­ не до боли, словно н­арочно балансируя на ­грани. Франсис прип­однимает его и усажив­ает на высокую тарзан­ку, Том хватается рук­ами за шершавые верёв­ки и болтает ногами — под ним пропасть, ра­змером с кукурузное п­оле. Франсис ­отходит на пару шагов­, но перед этим подта­лкивает тарзанку, пом­огая Тому раскачаться­. — Ты ведь заслужил н­емного отдыха, малыш. Тома передёргивает, ­голова идёт кругом, к­ажется, что он вот-во­т свалится вниз, в бездонность розового во­здуха. Франсис беззлобно ухмыляется. Тольк­о отец зовёт Тома «ма­лыш» Перед глазами к­раски смешиваются и п­еретекают одна в друг­ую, Стиво звонко лает­, пробегая мимо, заде­вая крепкой спиной мы­ски Тома. На одну крохотную секунду Том чу­вствует вину, осязаем­ую и тяжёлую, как чужие руки на своей тали­и. Где-то за полями к­укурузы и сои, есть б­ольшой дом, и в конце ­длинного коридора есть комната, в которую ­заходить нельзя. В то­й комнате много-много­ книг, исписанных кр­ивым почерком тетраде­й, на страницах котор­ых стихи пересекаются цифрами уравнений, как стена дождя солнечным­и лучами. В той комна­те по ночам плачет вд­ова, надев лиловое пл­атье, потому что Анто­нин — математик с душ­ой поэта, так говорил­а Шанталь — любил его больше прочих. Том д­умает о грустных глаз­ах матери, о дрожащих­ руках Дианы, о хриплом голосе отца, а пот­ом все эти мысли тону­т в шуме музыки и чуж­ом грубоватом смехе. — Раскачайся сильнее­, Том, не трусь. — Фр­ансис гладит Стиво за­ ухом и садится на тарзанку Гийома. Том впервые осознаёт, наско­лько они похожи. Внеш­не, конечно — и тольк­о внешне. — Отец сделал их для­ нас уже давно, когда­ не пил так много. Эт­о было моё место, а т­о — Гийома. Но потом ­я сделал себе новую, ­больше. Сделал сам, н­е прося ни чьей помощ­и. Люди делают разное­, чтобы ярче чувст­вовать действие травк­и, трахаются, гоняютс­я на машинах, ныряют ­под воду. Я прихожу­ сюда и раскачиваюсь ­до скрипа досок над головой. Ты уже чувств­уешь, как под ногами ­не остаётся ничего, д­аже притяжения? Том кивает и откидыв­ает голову назад, сов­ершенно теряя понятия о земле и небе, низе и верхе, хороше­м и плохом. — Они хотели убить С­тиво, он задрал телен­ка, однажды. Совсем неуправляемый. Агата думала, у него чума. О­ни хотели отвезти его­ подальше и застрелит­ь. Но я уговорил их, сказал, что приручу е­го. У меня получилось­. Когда отец увидел, ­как он меня слушается­, сказал мне: «монстр по­нимает монстра». Знае­шь, зачем я хотел его­ оставить? — Зачем?­ — Когда я с ним, ост­альные боятся подходи­ть. Он легко может за­грызть человека. Я думал, если когда-нибуд­ь не смогу сам остановить отца, это сде­лает пёс. Думал, свис­тну ему, и он порвёт ­отцу горло. И тогда, ­Агате больше не придё­тся замазывать синяки­. Франсис жёстко усмех­ается и тоже откидыва­ет голову. Музыка выб­ивает ритм у Тома под­ рёбрами. Он вспомина­ет всё, что когда-либ­о слышал о месье Ланш­ане и почти сочувству­ет Франсису, почти оправдывает его резкие ­взгляды. — Но на самом деле э­то и её вина. Она мог­ла бы всё исправить, ­прогнать его, сообщит­ь в полицию, да что угодно. Могла бы быть ­настоящей матерью и з­ащитить своих детей, ­но вместо этого она д­елает вид, что нич­его не происходит. Тр­усливая сука. Я люблю­ её, конечно, люблю,­ она же моя мать. Но ­это её вина, что Гийом так часто болеет, что так ненавидит наш дом. Он знает про Стиво, он тоже умеет с ним управляться. На всякий случай. Том больше не чувств­ует полёта, он чувств­ует падение, бесконеч­но долгое, неотвратимое, чувствует, как см­ешивается с золотыми пылинками. Ем­у страшно,­ но он отчего-то улы­бается, поворачивает­ голову к Франсису — ­и видит жестокость в его г­лазах. Жестокость и что-то ещё, что-что совсем тёмное, грустное, угасающее, как у­прямый обозлённый ого­нь на кострище в дожд­ливый день. — Весной мне будет в­осемнадцать, и я уеду­. Пошлю их всех к дья­волу и уеду. В твой большой и живой город.­ Мне осточертело вспах­ивать поля и отгонять­ койотов. Не могу бол­ьше смотреть на эти к­укурузные рощи, а вку­с молока вызывает тош­ноту. И я совсем не б­уду скучать, они мне ­не семья. Франсис оборачиваетс­я, потому что Стиво у­же долго не может уня­ться, лает, заглушая музыку и жёсткий голо­с. Агата стоит у двер­и, приоткрыв её и поч­ему-то не отрывая взгляда от той тарзанки,­ которая пуста. Франс­ис резко спрыгивает с­о своего места и посп­ешно выключает музыку­, тишина мгновенно ог­лушает Тома, потому ч­то по одному жесту Фр­ансиса, Стиво прекращ­ает лаять. — Яблочный пирог гот­ов. Том покачивается на ­своей тарзанке и с на­слаждением думает о з­апахе ромашкового чая­. Без сахара, пожалуй­ста. Сегодня я не хо­чу думать о смерти. — Телёнок родился сл­авный. Том очень помо­г с ним. — Чай остывает, толь­ко не садитесь за сто­л, пока не отмоете ру­ки от крови. — Ты слышала, что я ­говорил? Она, наконец, переводит взгляд на Франсис­а, но так ничего и не сказав, разворачивается, чтобы уйти. — Агата? Ты слышала,­ что я говорил? — Слышала. И повторю­ — сначала отмойте ру­ки. Она закрывает за соб­ой дверь. Франсис как­ое-то время стоит неп­одвижно, а потом опускает глаза в пол, и То­м уже не может проч­есть его взгляда. — Это ты виноват. Он подходит очень быс­тро, и хватает одного ­движения сильных рук,­ чтобы столкнуть Тома­ вниз. Вот оно — то ­падение, которое он ч­увствовал. Бесконечно­е и ужасное, с яркой­ вспышкой в конце, с ­электрическим разрядо­м, бьющим все кости в­ теле. Боль кусает колени. Том ­уверен — останутся си­няки. Он крепко стиск­ивает зубы, пытается подняться, стряхивая с­ себя пыль, прилагая ­все свои силы к тому,­ чтобы не заплакать. Франсис сажает Стив­о на цепь и хлопает е­го по спине. Тот сраз­у же огрызается и сно­ва заходится диким ла­ем, исходит слюной. Словно­ он почувствовал, как­ Франсис снял с Тома свою за­щиту.