Монстр в кукурузном поле

Хрустальная зима баюкает поля, ослепляет, усыпляет, а потом, в один самый обычный день, снег перестаёт идти. Он заметает ступеньки дома, сугробами лежит во дворе, но с неба больше не падает. Мама подходит к Тому и обнимает его со спины, прослеживая его взгляд, изучающий что-то за оконным стеклом. — Думаю, зима пойдёт на убыль, в этом году обещали раннюю весну, дорогой. — Это ведь хорошо, да? — Конечно, хорошо. Тетя Диана очень ждёт потепления, тогда она, наконец, снова сможет заняться хозяйством. — Ей уже лучше? — Ты и сам видишь, она снова нормально ест и говорит о планах на будущее. Я же обещала, что всё будет хорошо. Ладно, пойдём одеваться, папа нас уже заждался. Том проводит весь день с родителями, слышит, впервые за долгое время, их звонкий радостный смех. Они играют в снежки, делают снежных ангелов, лепят фигуры и провожают зиму — дома ждёт Диана с тёплым чаем и творожным печеньем, которое Том находит слишком пресным, так что после чаепития он снова наматывает шарф и бредёт по широкой дороге к дому лучшего друга. Агата ставит перед ним тарелку имбирного печенья. Всеобщее ожидание весны рождает в Томе противоречия. Он слишком привык к зиме, он не уверен, что хочет перемен, словно бы боится что-то потерять. Гийом толкает его в плечо и дразнит за рассеянность. «В каких облаках ты опять витаешь?» В беспроглядных, туманно-серых, самых тяжелых на свете облаках, думает Том. В тех самых, какие Франсис взваливает себе на плечи, словно бы из упрямства и волочит навстречу черной весне. Но вслух он ничего не говорит, только отвечает другу улыбкой и пинает ногой обмерзлый камень. Когда до совершеннолетия Франсиса остаётся две недели, жуткая новость облетает все окрестные поля — месье Ланшан скончался, бедная вдова осталась с двумя детьми на огромной ферме. Мама отчего-то не пускает Тома к Гийому, велит ему сидеть в своей комнате и уводит на кухню расстроенную Диану, которую, видимо, снова захлестнули воспоминания. Отец стучится в дверь, когда заходит солнце, он говорит тихо и велит Тому одеться теплее. — Прокатимся до бара, оставим маму с сестрой наедине, куплю тебе шипучку. Том кивает, он рад, наконец, выйти из дома. Новость о месье Ланшане с самого утра не даёт ему покоя, и находиться в четырёх стенах своей комнаты уже невыносимо. По дороге в бар, Том с запозданием осознаёт, что смерть монстра из кукурузного поля означает вовсе не свободу Франсиса от его жестокости, а заточение. Бесконечно долгое, безвольное и одинокое. Том вспоминает тот далекий день в амбаре, когда Франсис доверил ему свою маленькую исповедь, за которую Том потом расплатился синяками. Должно быть, теперь, Франсис не может вот так просто уехать, сбежать в яркий город и ожить, стряхнув с одежды пыль сельской дороги. — Приехали, вылезай, Тома. В вечерней темноте бар кажется приятным оазисом жизни. Отец придерживает для него дверь и велит снять шапку. Музыка тут же привлекает внимание — это одна из тех старых песен, которые мама слушает, вспоминая о лучших временах. Над барной стойкой желтыми неоном мигает вывеска: «Реальные дела» — Посиди пока здесь, малыш. Я сейчас вернусь. Отец заказывает ему газировку и оставляет за меленьким столиком возле бара. Том обхватывает детскими пальцами высокий стакан и дёргает головой, смахивая упавшую на глаза светлую чёлку. На какое-то время он полностью теряется в песне, но из рассеянного тумана его вырывает знакомое имя. — Да, да, конечно слышал. Жуть какая. Но лично я их не знал. — Ланшаны здесь уже лет сорок живут, ферму купили их предки. Том отрывает взгляд от шипящих пузырьков в своём стакане и оборачивается к бару. За стойкой сидят двое мужчин, одного из них он, кажется, уже видел. Молодой бармен подаёт им две кружки пива и кивает с сухой улыбкой. — Что-нибудь ещё, месье? — Нет, спасибо. Парень снова кивает и отходит к другому клиенту. — В общем, все, конечно, знали, что он алкоголик и мягко говоря, человек не очень хороший, но слухи то не о том, что он, наконец, допился до вечного сна. — О чём тогда? — Говорят, — тот мужчина, которого Том узнал, придвигается чуть ближе, словно следующие его слава имеют огромную ценность. — Будто бы не в здоровье дело, а старший сын постарался. У Тома немеют руки, и кажется, воздух в баре насыщается горьким запахом ромашкового чая и соли. Он размыкает губы, хватает ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, но горло не пропускает в лёгкие кислорода, словно бы сжатое чьей-то сильной рукой. Том задыхается. — Серьёзно? — Все знали, что он распускал руки, то жена его появится на воскресной службе с замазанным синяком на лице, то старший сын приходит в магазин хромой. Думаю, это было лишь дело времени. Или он бы кого-нибудь убил, или его. — Люди годами живут в таких семьях, это не обязательно заканчивается чьими-то смертями. — Ты просто не видел этого мальчишку, взгляд свирепый, кулаки всегда наготове, совсем дикий вырос, может, и в отца. — Но я слышал, он умер от асфиксии. Отёк или что-то такое. — Так небось сын его и придушил. Наш участок расследовать такое не будет, там-то тоже знали, каким был Ланшан. Трата времени на такого мудака. Мальчик, кстати, главный наследник всего хозяйства. Уж не знаю, самозащита это была или просто месть за годы побоев, но каким всё-таки человеком надо быть, чтобы на собственного отца наложить руки. — Ерунда всё это, никто ничего не знает наверняка. Да и я бы не стал такое терпеть. Мой папаша тоже много пил, хотя руки на меня в жизни не поднял, но я всё равно терпеть его не мог до всяких греховных мыслей. — То есть считаешь, убил — и поделом? — Только монстры могут детей бить. Тем более своих. Мир не многое потерял. — Давай ещё по кружке, вгоняют меня в тоску все эти разговоры о смерти. Дальше Том слышит только звон стаканов и своё собственное сердцебиение. Он не уверен, но ему кажется — по щекам текут слёзы. От страха, разочарования, от какого-то странного непонятного сожаления. Он не замечает, как отец возвращается, как трясёт его за плечи и в какой-то момент — просто обнимает. Всё как в тумане, он едва помнит, как его берут за руку и уводят прочь из бара, в темноту и холод загнивающей зимы. Дома, мама испуганно обхватывает его лицо тёплыми ладонями, но отец качает головой и сам ведёт его в спальню, раздевает, укладывает в постель. Долго-долго уговаривает поесть что-то или хотя бы почистить зубы, но Том не отвечает, он сосредоточен на одной простой задаче — дышать. И на другое у него просто нет сил. Тогда широкая ладонь гладит его по волосам с какой-то очень горькой нежностью, Тому даже кажется, что рука отца немного дрожит, но через какое-то время его, наконец, оставляют одного. Комната вращается и перетекает из одного оттенка чёрного в другой, за окном громко воют койоты. Том думает — те самые. Самые грустные на свете звери, у них из пасти капает слюна, в глазах теснится безумие, а лапы предательски несут вперёд — всё дальше от дома, прямиком к смерти. Койоты воют и люди боятся, но Том знает — это только плач, злобный, отчаянный, как последний крик о помощи, которую стыдишься просить. Они волочат свои исхудалые кости по холодным дорогам среди бесконечных полей и рыдают, в надежде на то, что кто-то осмелится им помочь. Но никто не поможет, и надежда сгнивает — койоты умирают исполненные тоски. Том закрывает глаза. Франсис просыпается и видит заплаканные глаза матери. Он опускает голову и видит брата, сидящего у его ног. Так Гийом делал с отцом, чтобы показать, что он будет слушаться, что он готов исполнять приказы, как верная собака. Франсис сглатывает и чувствует во рту вкус крови, он жалеет только об одном — что проснулся. Он смотрит в зеркало и видит чужака, синяки больше не делают из него жертву, нет. Теперь, когда отец мертв, синяки — это боевая окраска, как у хищника. Франсис входит в кухню и люди в костюмах приносят ему соболезнования, вежливо усаживают за стол. Ему нужно только подписать бумаги и он станет обладателем огромной фермы Ланшанов. Его рука трясётся. Почти так же сильно, как в детстве, когда отец впервые заставил его убить корову. Агата сидит подле него — она утирает слёзы и дрожит в первобытном ужасе от своей свободы. Жить под рукой тирана ей было куда проще. Франсис ненавидит её в этот момент. Ненавидит всем сердцем, отдавая этой ненависти все свои силы, потому что знает — после того, как он оставит на бумагах свою подпись, ему придётся долгое время не позволять себе на неё злиться, выжимать из себя только любовь и жалость. Иначе на одной смерти беды в семье Ланшан не закончатся. В какой-то момент, когда рука занесена над листом и ждёт последней команды, Франсис вдруг вспоминает холод вечера и теплоту чужой руки. Должно быть, это была единственная теплота, которая дозволена ему в этой жизни. Он ставит подпись. Затем снова и снова, и с каждым новым листом его рука твердеет. Когда документы убирают в маленький кожаный кейс и щёлкают замком, Франсис Ланшан, владелец огромной фермы в квебекских полях, изгоняет из своего сознания, из своего сердца, последние тени задушенной его собственными руками надежды. Люди в костюмах покидают его дом, и Агата снова начинает плакать. Франсис смотрит в окно, на бушующий океан мёрзлой кукурузы. Теперь он связан её грубыми режущими листами на многие годы, пока не вырастет брат и не умрёт мать. И он знает, время это равнозначно вечности серого неба, он теперь служит капризной царице полей.