sunshine on my back

— О, черт! – сказал я. — Я и так в тебя достаточно влюблен. Чего ты еще хочешь? ... — Я хочу, чтоб ты потерял голову. — Ну и пусть, — сказал я. — Я сам этого хочу. Эрнест Хэмингуэй

Петир просыпается утром, когда свет уже начинает просачиваться сквозь занавески. Зимнее солнце, которое можно увидеть лишь в конце января, всё белое, без капли другого цвета. Из-за него комната кажется более пустой, бледной, блёклой. Рядом Санса вздыхает во сне, её волосы ярким пятном рассыпаны по белой подушке, его светлой рубашке, её чистой коже, алые, как кровь. Она естественна вот так: положив локоть под голову, пока кисть покоится на простынях, приоткрыв рот от глубокого дыхания. Сначала она была осторожна, ложась с ним в одну постель лишь на безопасном расстоянии, но сейчас она ближе, чем была, настолько, что Петир видит голубые венки на её веках, его рука прижимается к её спине, ощущая тепло её тела даже через ткань. Что хуже, ноги Сансы обвились вокруг него: лодыжка между его голеней, бедро у талии. Это чистое везение, что он просыпается без утренней эрекции, и, как бы он ни был благодарен за этот факт, с каждым вздохом девушки, каждым прикосновением её бедра, ему нужно уходить, прежде чем ситуация станет ещё более неловкой. За исключением того, что Петир не знает, как выпутаться из её объятий. Он не помнит, когда в последний раз просыпался с женщиной, и, тем более, когда пытался встать, не разбудив её. Раньше это было не важно. К тому времени, когда он, наконец, решает вылезти из кровати так быстро, как это вообще возможно, Санса сдвигается ещё ближе. Он едва сдерживается от того, чтобы произнести пару крепких слов вслух, и она, словно почувствовав его дилемму, вдруг начинает просыпаться, выпуская мягкий стон и потягивая мышцы. Её глаза распахиваются, и, начав воспринимать реальность, она смотрит вверх, встретившись с ним взглядом. Её пятка упирается в заднюю часть его колена, а остальное тело находится с ним на одном уровне: ноги движутся столь неискушенно, что Петир может только представить, какую реакцию она вызывает и весь сопутствующий ущерб. Однако вместо того, чтобы уклониться от его растущей эрекции, Санса преднамеренно движется вперёд. Он чувствует, как дыхание сбивается, и замирает. — Не делай этого, — предупреждает он, стягивая в кулак материал рубашки на её спине. — Не делать чего? — невинно спрашивает она, с приоткрытыми губами и трепещущими ресницами, будто совсем не осознает, что делает. — Ты знаешь, — выдавливает Петир, и её смех — нечто среднее между весельем и насмешкой, а улыбка открытая и широкая, довольная своей маленькой сценой соблазнения. — Прости, — произносит она, глядя вниз туда, где её пальцы играют с воротом его рубашки. — Просто ты такой слабак. Петир ухмыляется, но Санса, по-прежнему упивающаяся своим успехом, не замечает этого. — О, правда? — Тут нечего стыдиться, Петир. С большинством мужчин случается, — на последней фразе она поднимает взгляд и, только заметив его выражение лица, понимает свою ошибку. Петир крепче сжимает её талию, быстро подминая под себя, и Санса резко вдыхает. Вместо того, чтобы поцеловать её, как она того ожидала, он прижимает рот к её челюсти и опускается ниже и ниже к верхней части рубашки. — Кто теперь слабак? — бормочет он, начиная расстёгивать пуговицы одну за одной. Его рот следует за ладонями по её телу, оставляя лёгкие поцелуи на открывшихся участках кожи, от линии ключицы к ложбинке груди. Он не срывает с неё рубашку, он хочет насладиться моментом. Дыхание Сансы становится тяжелее, её грудная клетка поднимается и опускается быстрее в попытке обогатить лёгкие кислородом, но даже когда Петир достигает последней пуговицы, ей удаётся выдохнуть: — Всё ещё ты. Он гулко смеётся против её живота, и Санса издаёт приглушенный звук, её колени сгибаются, будто она хочет сесть. Петир кладёт руку на её бедро, пока другая рука раскрывает рубашку, которая тут же соскальзывает к её талии. Он слегка отстраняется, чтобы взглянуть на неё, пробежаться глазами по мягкой линии плеч, плоскому животу, прекрасной груди, и буквально ощущает, как зрачки темнеют, а рот изгибается в ухмылку. Санса с шипением вдыхает воздух, когда он проходится пальцами по её шраму, но не отодвигается, как прошлой ночью. Её мышцы напрягаются от прикосновения. «Поперечные брюшные мышцы», — вспоминает он, — «внешние и внутренние косые», но в этот раз тактика не срабатывает, и его совсем не волнует, что там дальше. Санса, кажется, волнуется всё сильнее, чем дольше он смотрит, её тело смещается и ёрзает. — Ты великолепна, — произносит он, и она краснеет. Он вспоминает вдруг, как она юна, и что, скорее всего, не привыкла к такому вниманию от мужчин. Джоффри, вероятно, не ценил то, что Петир видит сейчас перед собой, и, какой бы ребяческой не была эта мысль, это греет душу. Мельком он задаётся вопросом, был ли вообще у Джоффри шанс увидеть её такой, или он первый, кто видит её обнаженной в таких обстоятельствах. На долю секунды он пытается упрекнуть себя: это ненормально, ты ненормальный, ей всего восемнадцать, она невинна, ты больной, и он взывает себя к чувству вины. Но вместо этого он чувствует удовлетворение от того, что она здесь, с ним, а не мальчишкой, который не сможет довести её до пика, что он станет первым мужчиной, с которым она будет изгибаться от удовольствия, что происходящее будет только лишь его. Никто никогда не получит ту же нервную энергию, ту дрожь от предвкушения и вздох согласия, когда он наклоняет голову и проводит языком по её груди, начиная стаскивать нижнее белье с её ног. Обычные хлопковые трусы, розовые в белый горошек, оказываются на полу. Петир снова пытается призвать себя к некоему подобию стыда, но не может. Не тогда, когда она склоняет голову, бормоча его имя, пока он медленно вводит один палец, и задыхается ещё громче, когда его рот оказывается на ней. «Не незаконно», — проносится мысль. А после: — «Не то же самое, что неэтично». Санса стонет, когда он движет языком сильнее и решает, что к черту этику. Этика не имеет ничего общего с этой девочкой, этим прекрасным созданием, выгибающимся и задыхающимся под его умелыми действиями. Она здесь, и она говорит «да», она хочет этого, и всё в порядке. Петир скользит пальцем внутри неё, и она сжимается вокруг него, короткий нуждающийся вздох покидает её лёгкие. — Всё хорошо, — бормочет Петир против её кожи, влажной для него, только для него. — Всё хорошо, милая. И она выдыхает снова. — О боже, Петир. Он поднимает голову, чтобы увидеть, как она стонет его имя, но Санса не смотрит на него — одна её рука лежит на лице, прикрывая глаза, а другая прижата к изголовью кровати. От потери контакта, она скулит, и Петир использует пальцы, чтобы продолжить начатое. Он слегка сжимает её запястья, убирая её руку с лица и прижав её к пледу, рядом с длинными, рыжими волосами. Санса встречается с ним взглядом, её зрачки широкие и тёмные, и, вероятно, что-то в его глазах посылает её на грань: она снова скулит, а вздох преобразуется в его имя, словно ей больно. — Посмотри на меня, — не нужно напоминать, она и так смотрит, — Санса. Должно быть, последние слова толкают её на край: он гладит её кожу, когда она кончает, всё её тело дрожит, а голос хрипло выкрикивает его имя. Он наблюдает за ней почти с научным интересом, запоминая выражение лица, расширившиеся глаза, звуки, когда она снова расслабляется. — Петир, — бормочет Санса, её ладонь проходится по его бедру, и это выводит его из задумчивости, напоминая о собственных потребностях, очевидных даже сквозь ткань боксёров. Она смотрит вниз, приподняв бровь, и не стоит думать, как она наклонится и… — Нет. Нет, не сейчас. Это глупо, Петир жалеет о своих словах почти немедленно, в них нет ничего кроме показухи. Он хочет доказать, что без сомнений лучше любого мальчишки, с которым она была. Подростки эгоистичны в своих удовольствиях, берут и не дают ничего взамен. Он думает о списке вещей, которые нужно сделать, и откидывается в более удобную позицию, возбуждение постепенно спадает. Он может смотреть на неё, как на очередное тело, будто в ней нет ничего особенного. Контроль — самая важная часть, тщательный, скрупулёзный контроль над каждым действием. Ему не надо заканчивать медицинскую школу, чтобы знать это. Петир встает с кровати, когда точно уверен, что все реакции устранены, и не может сдержать укола гордости из-за своей безупречной дисциплины. Это всегда было его сильной стороной. Санса садится, завязав рубашку у груди как платье, и смотрит, как он идёт в ванную. — Куда ты? — Я собираюсь принять душ, — отвечает он, обернувшись у двери, чтобы взглянуть на неё. Ухмыляется. — Вчера у меня не получилось. Кое-кто появился на моём пороге из ниоткуда. Она даже не позвонила, чтобы предупредить. — Как грубо. Надеюсь, ты не впустил её. — Пришлось. Она заняла половину моей кровати и украла рубашку, а сейчас сбивает мою утреннюю рутину. — Это ужасно, — Санса смещается, чтобы слезть с кровати. Петир тяжело сглатывает, глядя, как она встаёт, её тело едва прикрыто его рубашкой. Он видит напряженные соски под белой тканью, рыжие завитки у верхушки её бёдер и ухмылку на губах, когда она замечает его голодный взгляд. — Ей следует, как минимум, вернуть тебе рубашку. — Нет, всё в порядке, — когда его голос успел охрипнуть? Санса медленно подходит ближе, волосы свободно лежат на плечах, а бледные ноги кажутся бесконечными. — Правда, Санса. В шаге от него она замирает, позволяя материалу соскользнуть с её тела гладко, как потоку воды. Она не может быть той же девочкой, которая едва смотрела на него, когда он заставил её кончить. Женщина перед ним стоит прямо и царственно даже нагая, как если бы была из королевской семьи, и протягивает рубашку, словно дарит подарок. «Должно быть», — с небольшим головокружением думает Петир, —«она была королевой в прошлой жизни». Санса победно улыбается, когда он забирает из её рук свою одежду, радуясь, что ею можно прикрыться. Она наклоняется так близко, будто хочет поцеловать, а после... — Всё ещё ты.