Глава 4. Сломанные не чувствуют
12 декабря 2016 г., 10:05
Спустя полтора месяца Роджерс сидел в углу своей кровати и осторожно водил карандашом по белому, гладкому альбомному листу, вырисовывая чёткие грани фигуры девушки без лица, но с красивыми каштановыми волосами. Она приснилась ему вчера, яркая, смелая и почему-то в военной форме. Он не помнил её лица или даже не видел, но этот сон так хотелось продлить, запечатлеть в памяти, что Стив выводил линии, позволяя себе улыбнуться, что очень редко случалось за последнее время.
Его жизнь превратилась в подобие затяжного анабиоза с тем, о чём он раньше и подумать не мог, — липкими, вводящими в оцепенение прикосновениями Баки, его поцелуями, его словами о любви. Всё это время Стив будто бы смотрел на друга и не узнавал его — так сильно он изменился. Из доброго, обаятельного и верного человека Джеймс превратился в обезумевшего парня с маниакальной идеей влюбить его в себя. Вот и сейчас он услышал, как хлопнула дверь, и вжался в угол своей кровати сильнее, скорее, инстинктивно желая провалиться сквозь землю.
Концерт. Они должны сегодня пойти на концерт Армстронга, и Стив в любое другое время был бы вне себя от счастья, но сейчас он предпочёл бы остаться дома и ничего не видеть, зарывшись под одеяло.
Джеймс прошёл в их спальню и, оглядевшись, положил на кровать новую куртку для Стива, которую купил только-только, выйдя с работы. Он был рад видеть его и, не скрывая волнения, блеска в глазах и дрожи в пальцах, присел рядом с ним на краешек, касаясь его острых коленок.
— Ну, как ты тут без меня? Всё нормально? — спросил он, подползая ближе и притягивая его к себе, не замечая сопротивления. — Я скучал… очень-очень.
— Всё… нормально, — этот ответ Роджерс уже заучил наизусть, потому что постоянно отвечал именно так.
Нет, сначала было по-другому. Первые несколько дней после случившегося он бунтовал, кричал и даже пытался сбежать из дома, но куда ему было идти? Без денег, с таким здоровьем. Стив пытался объяснить, что не испытывает к Баки никаких чувств, кроме дружеских, да и те уже… были стёрты в пыль. Но тот словно оглох, не слышал его или не хотел воспринимать слова всерьёз. Поэтому уже через неделю Стив перешёл от агрессивного настроя к пассивному, надеясь, что у Баки это пройдёт, что схлынет волна этого безумия и надо только немного потерпеть. В конечном счёте у него не было другого выхода. Уйти он не мог, и только призрачные надежды и попытки сбежать в армию, тщательно и бережно хранимые в мыслях, не давали ему свихнуться.
Джим кивнул и погладил его по голове, вплетая пальцы в волосы, вдыхая сладковатый аромат. Стиви был маленьким, хрупким, и его следовало защищать от других, порой ему казалось, что нужно бы и от себя его уберечь, но эти мысли быстро стирались из головы, потому что он считал, что любовь излечит всё. Ведь он действительно любил Стива. И пусть тот всё ещё сопротивляется, пусть не физически, а морально, и порой в его глазах написано что-то… дурное, Бак не желал отступаться. Он подавил его тело, осталось подавить его душу и сделать так, чтобы она вся целиком и полностью принадлежала ему.
— Думаю, завтра мы сходим с тобой погулять. Зайдём в кафе, съедим по птичьему молоку и дальше… дальше будем экономить, ведь я купил нам билеты на концерт и приобрёл тебе новую зимнюю куртку, а то в своей старой ты бы обязательно замёрз. Ты ведь не хочешь, чтобы Джимми остался без тебя? Не хочешь? Тогда следует беречь здоровье, — пробормотал Барнс, ласково и нежно целуя его в щёку, тихо сопя на ухо.
Стив ничего не ответил, сильнее вжимаясь в подушку, что служила ему опорой, и прижал к груди альбом. Это всё, что осталось у него от прошлой, счастливой жизни, — возможность рисовать, изливать свои мысли и чувства на бумагу.
— Спасибо. За куртку, — всё-таки выдавил он, неровно выдыхая, понимая, что смысла отстраняться нет: Бак всё равно достанет.
— Теперь всё будет хорошо, Стив… мы заживём лучше, чем живём сейчас. Немного потерпеть, совсем каплю, и я сделаю тебя самым счастливым, — тихо заметил Барнс, потирая его ключицу, заставляя смотреть себе в глаза. — Я не отпущу тебя, не позволю, чтобы кто-то другой коснулся тебя. Ты меня понимаешь?
— А если я встречу того, кто предназначен мне судьбой? Если я найду свою половинку? Ты не думал об этом? — всё же Стив ещё хоть как-то пытался иногда воззвать к его разуму.
— Я твоя половинка, — опасно мягко произнёс Джим, нажимая большим пальцем на его выпирающий кадык. — Нет… никаких других половинок, только я, понял? — он притянул его к себе и впился больным и жалящим поцелуем в пухлые розовые губы, забывая, как дышать, из-за вкуса карамели на них.
Не ты, не ты, ты никогда не станешь ею, никогда, стучало в голове Стива, пока он позволял себя целовать.
Ещё ни разу он не ответил ни на один поцелуй Баки, ни разу не коснулся его сам, только позволял и иногда сопротивлялся, когда терпеть не было сил.
— Это не так, и ты поймёшь когда-нибудь. И увидишь, что натворил, — прошептал Стив, когда наконец перестал чувствовать липкие губы на своих губах.
Джеймс скривился и сдержал порыв, секундный, но такой мощный, ударить Стива. Огреть его пощёчиной, чтобы он понял наконец, что нет никаких соулмейтов, что они все прокляты и что любовь приходит сама по себе, а не потому что ты встретил кого-то там, у кого какая-то идиотская картинка на запястье дополняет твою. Видимо, в его стальных глазах мелькнуло что-то слишком плохое, потому что Роджерс вздрогнул. Яркие губы Баки окрасила гадкая ухмылка, и он подмигнул ему.
— Вечером мы найдём чем заняться, а пока даю тебе двадцать минут на сборы, и не забудь выпить травяной чай, чтобы не схватить приступ, — заботливо проговорил Баки, касаясь пальцами его впалой щеки. — Не забудь надеть новую куртку, Стив, — он поднялся с кровати и вышел из комнаты.
Закрыв лицо руками, Роджерс тихо застонал. Сколько ещё это будет продолжаться? Сколько? Как прекратить удушающие попытки обезумевшего человека, как остановить это насилие? И если бы только над телом… Над душой!
Встав с постели, Стив закатал рукав рубашки и снова посмотрел на запястье, в который раз за всё это время.
— Где же ты? Кто же ты? Как мне найти тебя, кем бы ты ни был? — едва слышно прошептал он. — Я верю, слышишь? Верю, что мы встретимся.
Через двадцать минут Стив был готов и собран, но ему было всё равно, куда они идут сегодня, куда пойдут завтра и что будет через неделю. Уйти в армию, чтобы сбежать, чтобы больше не чувствовать отвратительных нежеланных ласк и насилия, — это всё, чего он хотел.
***
Лето пришло как-то слишком быстро. Деревья покрылись почками и новыми зелёными листочками, кусты распустили розовые и белые бутоны, травка мягко кололась под ногами, и весь мир будто ожил. Солнце горело ярко, а в воздухе стоял запах пряностей. Всю весну Джеймс обустраивал их общую со Стивом квартирку. Они сменили обои во всех комнатах, залатали дыры на крыше, купили новый диван в гостиную и поменяли две кровати на одну, общую. Побелка на потолке сменилась с белой и обшарпанной на персиковую, и Джим даже приобрёл новые люстры. Стив не спрашивал, откуда у него деньги, а тот и не спешил посвящать друга в свои дела, потому что все заботы целиком и полностью взял на себя, совершенно не горя желанием давать Стиву хоть какую-то свободу. Единственное, что было дозволено Роджерсу, — это ходить в художественную школу, рисовать и иногда брать заказы. Конечно, он не сидел дома словно в темнице сырой, но общаться с кем-то без Джеймса ему не позволялось. И эта тирания медленно убивала в Стиве всё живое. Барнс сидел у берега озера и жевал бутерброд. Он смотрел за волнами голубой прозрачной воды и улыбался краем губ, изредка бросая взгляды на сидящего рядом Стива, рисующего что-то в своём альбоме. Чем дольше они находились вместе, чем больше он брал Стива, чем больше касался его, тем больше чувствовал что-то в ответ. Жаль только, что ему было невдомёк, что Стив чувствует отнюдь не любовь, а взращённую покалеченным сердцем ненависть. Как слепы иногда бывают влюблённые люди. Будь кто-то рядом, тот, кто смог бы понять перемены в Роджерсе, обязательно бы пришёл к выводу, что над ним измываются не только в физическом плане, но и душевном. От того, что когда-то было жизнерадостным и светлым мальчиком, практически ничего не осталось. Худоба стала ещё более видимой, вечно потрескавшиеся губы и дрожь в руках стали его постоянными спутниками, а ночные кошмары съедали все надежды на спокойный сон. И если бы это было всё. Едва ли не каждую ночь Джеймс приставал к нему, желая ласк. Он хрипел, стонал и брал то, что, по его же мнению, принадлежало ему. После того, как он кончал, так и не озаботившись тем, почему у Стива никогда не стоит, уходил в душ, а Стив накрывался одеялом с головой. Изо дня в день и до бесконечности. — Ты вчера задержался после школы, — начал Баки, отряхивая руки от крошек. — Я… искал места, где можно порисовать, — надломлено и тихо ответил Роджерс, и он ведь правда искал, только места, где можно спрятаться хоть ненадолго, чтобы немного побыть наедине с собой. А ещё он снова был в военкомате, на этот раз пытался подделать данные в карточке, но безуспешно. Сейчас Стив рисовал силуэт девушки, которую видел вчера, возвращаясь из школы. На ней не было военной формы, но она была так похожа на ту, из сна, что он никак не мог её забыть. Стив старался воспроизвести тонкие точёные линии и безупречные волны волос, вспоминая, как вчера она бросила мимолётный тёплый взгляд на него и почему-то улыбнулась. — Последнее время ты перестал показывать мне, что рисуешь, — мягко заметил Баки, придвигаясь ближе, пытаясь заглянуть в альбом. Что-то царапало его изнутри, хоть он и пытался верить Стиву, но не проверить не мог. Упустишь раз, не сможешь вернуть потом. — Так ты нашёл что-то интересное? Или… нет? — он потянулся рукой к нему, желая взять альбом. — Нет! — слишком быстро и слишком резко выдохнул Стив, прижимая к себе альбом. — Не нашёл. Мне нужны модели, лица, разные люди, прохожие, места… Я искал и запоминал, это… задание из школы, — он не хотел, чтобы Баки видел силуэт той девушки. Это было очень личным, слишком личным и слишком светлым, сном, вчерашним воспоминанием, улыбкой и красивыми пронзительными карими глазами. — Ты ведь не хочешь, чтобы Джимми злился или ругался? — нетерпеливо спросил Барнс, протягивая к нему руку, уже настаивая на том, чтобы получить альбом. — Ты что-то скрываешь от меня? Да? Хочешь… поссориться со мной? — Я не хочу с тобой ссориться, просто не люблю показывать ещё не готовые рисунки. Это эскизы, и, когда я дорисую, я покажу, — пробормотал растерянный Роджерс, не знающий, как бы спрятать то, что совсем не хотелось показывать. Он отчаянно желал, чтобы хоть какая-то часть его жизни оставалась личной, скрытой от вездесущего безумного Баки, и уже думал о том, что нужно завести второй альбом, где будут просто пейзажи, а рисунки из этого, личные и сокровенные, спрятать куда-нибудь подальше от его глаз. Джеймс поджал губы и, отвернувшись, сцепил пальцы вместе, взывая к своему терпению. Кажется, с ним что-то не то. Может быть, он испорченный? Вспышки ярости стали слишком частыми, желание обладать Стивом никогда не проходило, а все эти редкие «нет» просто убивали его изнутри. Возможно ли такое, что он не в себе? Может быть такое, что он свихнулся? Сошёл с ума из-за того… что говорил, что половинок не существует? Эти мысли стали часто приходить ему в голову, но он не имел и понятия, как перестать быть таким. Иногда Баки даже думал, что видит, как Стив шарахается от него, а иногда замечал, как тот сам тянется к нему. Может быть… и в самом деле с ним что-то не в порядке? Мотнув головой, Барнс покусал нижнюю губу и оглядел Стива. Всё та же горбинка носа, всё те же губы, всё те же глаза, да только без былого блеска. Почему? Что произошло с ним? — Что с твоей меткой, Стив? — поинтересовался он, кивая на его руку. — С ней всё в порядке, она на месте, — ответил Стив, инстинктивно прикрывая своё запястье альбомом. И это единственное, что его грело. Значит, то, что происходит сейчас с ним, никак не влияет на метку и его связь с родной душой. Значит, есть ещё шанс, что, может быть, он встретит половинку, что она поможет ему выкарабкаться из этого безвыходного эмоционального капкана. Ведь если встречаются две половинки, то уже никто не сможет им помешать, их будет тянуть друг к другу, и связь будет становиться всё крепче и крепче, так, что её уже невозможно будет разорвать без причинения боли одному из соулмейтов. — Всё надеешься? — без примеси эмоций спросил Барнс, вытягивая ноги вперёд себя, вглядываясь в мелкие волны у самого берега озера. — Надеешься, что твоя призрачная половинка спасёт тебя от жестокого и плохого Джимми? А как же всё то, что я делаю и сделал для тебя? Это можно забыть? Можно так легко плюнуть и уйти куда-то, за какими-то несбыточными мечтами? Ты так считаешь? Уже и забыл о том… как тебя ловили и щемили по углам? Забыл, как я отгонял от тебя Вилли? Ты маленькая… неблагодарная тварь, я-то думал… Кажется, тебе нужно открыть глаза на правду, Стиви, ты слишком… запутался. Уже ничего не видишь и ничего не понимаешь. Так нельзя, — он безумно осклабился и заглянул ему в глаза. — Я твоё счастье, и я научу тебя уважать то, что тебе дают. Стив понимал, что в какой-то степени Джеймс прав, что он заботится о нём, защищает, и это развивало в нём каждый раз новый ком долга, смешанного с виной, отвращением и желанием освободиться. Если бы он мог… если бы мог уйти, но сейчас он был связан по рукам и ногам, ведь та шайка и этот Вилли были на свободе, и, уйди он куда-то один, они обязательно его найдут. Не было у него сейчас шансов и возможности высказать всё и послать Баки к чёрту, поэтому он отвёл глаза и отвернулся. Стив не станет спорить, слишком дорого это ему обходится потом, долгими, невыносимо долгими ночами. Хоть он и не научился полностью не сопротивляться, но уже понял, что не спорить сейчас это самая лучшая идея. — Правильно, лучше молчи, — фыркнул Барнс и, проведя языком по зубам, прикрыл веки, подставляя лицо жаркому солнцу и прохладному ветру, стараясь прогнать от себя желание утопить Роджерса в озере за его непокорность, которая всегда, каждый раз вызывала в нём целый вагон противоречивых эмоций. И если обычно Баки этого не замечал, то сегодня будто снял пелену с глаз. Стив до сих пор верит в то, что кто-то ждёт его в этом мире. Как же сильно он ошибается, надеясь, что его отпустят.***
Холодный, морозный декабрь Стив переносил очень плохо. Приступы случались всё чаще, он подолгу лежал в постели, закутавшись поплотнее в одеяло, замёрзшими пальцами стараясь выводить аккуратные линии в своём личном, маленьком альбоме, который тщательно прятал от Баки. Слабость и удушье мучили его почти каждый день, но он пытался вставать, готовить завтраки и ужины и даже не отказывался от редких заказов. Прошло чуть больше года с осени сорок первого, с тех пор, как от его жизни остались лишь жалкие крохи, а всем им, его волей и телом завладел Джеймс, безумие которого совсем не проходило. Стив день ото дня становился жалкой копией себя прежнего, почти не улыбался и уже не помнил, когда последний раз он мог звонко и открыто смеяться и радоваться чему-то. В его мире серых дней и очень мрачных, чёрных ночей не осталось места для чего-то радостного. Только альбом, и светлые наброски девушки из сна, и горячий шоколад по выходным делали эти дни немного терпимыми. Встав с постели, Стив сунул ноги в тапки и прошёл на кухню, чтобы налить себе горячего чая, а то озноб начал давать о себе знать даже под двумя одеялами. Защёлка входной двери щёлкнула, он дёрнулся и посмотрел на время. Так рано, Баки должен был прийти позже. Но бросаться в постель и притворяться спящим было уже поздно. Джеймс прикрыл за собой дверь. С мороза, раскрасневшийся и злой, он сразу же скинул куртку и, увидев полоску света, идущую из-под кухонной двери, потёр руки, отогревая пальцы. Он стоял, смотрел на этот свет и прислушивался к гробовой тишине. В этом доме больше не было того, что было раньше. Джим всё чаще стал замечать, что хочет оттянуть момент возвращения в квартирку, не потому, что ему надоел Стив, а потому, что его поведение вызывало в нём какое-то отторжение. Ночи, пропитанные потом, редкими стонами, укусами и поцелуями, тянули как магнит, а вот дни… Ежедневно он пилил Стива по поводу и без, потому что, кажется, Роджерс изменился. Изменился не в лучшую сторону, и это раздражало настолько сильно, что он уже порывался пару раз и только из последних сил сдерживал себя, чтобы не залепить ему затрещин. Бесстыжий маленький бес. Что он натворил? Прочистив горло, Барнс толкнул дверь и, увидев Стива возле плиты, присел за кухонный стол, раздвигая колени и приглашая его присесть к нему. Он старался не показывать, насколько напуган тем, что узнал ещё с утра, и одновременно свою злость на то, что это всё-таки случилось. — Иди ко мне, — жёстко сказал Джим, проводя ладонью по бедру, видя, что Стив не очень-то и торопится. Не спорить. Не спорить лучше, чем потом выслушивать или, ещё хуже, ощущать недовольство Баки. Роджерс вздохнул, прижал кружку горячего чая ближе к груди, послушно подошёл к нему и сел на подставленное колено. Молча. Джим притянул его ближе к себе, устраивая со всеми удобствами, и уткнулся носом ему в плечо, вдыхая и выдыхая, тихо, почти не слышно. Стив, его светлый путь, крохотное счастье без блеска в глазах. Что он будет делать теперь? Пойдёт искать свою душу или будет ждать его, Баки? США начали призывать дееспособных мужчин на войну. Его призвали, и он обязан пойти на фронт, потому что в Италии творится что-то ужасное, весь мир тонет в криках и боли, а его чудо, греющее его длинными ночами, должно остаться в одиночестве. Ревность, ярость, неприятие бушевали в груди Барнса, и он не мог представить себе, как сможет оставить Стива здесь одного. Как такое возможно? — Ты знаешь, что сегодня меня призвали на службу? — поинтересовался Барнс осторожно, сжимая пальцы на его узких бёдрах, и провёл губами по шее, дотягиваясь до мочки уха, прихватывая её зубами. — Ты знаешь, что это значит для тебя? Для меня? Для нас? Нет, Стив не знал. Но как только услышал… Тысячи звёзд вдруг взорвались в нём, внутри всё полыхнуло, и впервые за долгое время он испытал целый спектр самых различных эмоций. Неверие, удивление, желание сломя голову бежать в военкомат, пытаться попасть на фронт, быть нужным, жить… или умереть, потому что умереть, защищая свою страну, было куда лучше той жизни, какой он жил сейчас. Но если Баки призвали… Он-то нормальный, не дистрофичный задохлик, и значит… получается… — Ты… уйдёшь? — Стив не уверен был в своём голосе, он хотел, чтобы это прозвучало как можно менее эмоционально, но в душе всё кипело и жаждало услышать «да». Потому что так он сможет вздохнуть свободно. Пусть это неправильно, пусть Роджерс не должен так думать, но он хотел, нет, он хотел, чтобы Баки ушёл. Скорее, как можно скорее. Джим вздрогнул словно от оплеухи. Он выхватил из рук Стива кружку и, будто в замедленной съёмке, как и год с лишним назад, завалил его на стол, только теперь он поставил его спиной к себе. Пригнувшись, с остервенением снимая пижамные штаны и бельё с узких бёдер, Баки плюнул себе на руку и протолкнул сразу два пальца внутрь Роджерса, попутно стягивая второй рукой с себя штаны. Всё это походило на попытку… урваться? Догнать? Наказать? Он будто внутри, где-то за грудиной почувствовал, как что-то в Стиве ожило и немедленно, словно так и было нужно, захотел убить это в нём, потому что он, его тело, душа и все мысли должны принадлежать только ему. — Я уйду… уйду так, как ты мечтал всё это время, а ты сгинешь здесь один, когда к тебе придёт Вилли и будет ебать тебя так, как я тебя ни разу не ебал! — выйдя из себя, выкрикнул Баки, раздвигая пальцы внутри отверстия и прижимая голову Стива к столешнице, не замечая ничего вокруг. Роджерс сжал зубы — терпеть, только терпеть, это немного, это нестрашно, сейчас всего лишь несколько минут, Джеймса на большее не хватит. Закусив губу до крови, он попытался подавить в себе рвущиеся наружу стоны и расслабиться, чтобы было не так адски больно, не так разрывающе и дико, до белых пятен перед глазами. Ненавижу, ненавижу… Он уйдёт, уйдёт… Скоро, совсем скоро, немного потерпеть. А потом Стив сбежит, соберёт вещи и сбежит куда угодно, лишь бы не здесь, лишь бы так далеко, чтобы безумный Баки его не нашёл. Пригнувшись, навалившись всем телом на Стива, Баки вытащил пальцы из него и, дав себе секунду отдышаться, впился зубами в его плечо через ткань ночной рубашки. Он думал, что выгрызет кусок плоти из его тела — так ему хотелось оставить на нём свой след, лишь бы кто-то после, если не дай бог они потеряются после этого, если он не сможет обмануть систему, не взял его таким испорченным, покалеченным и перебитым, словно дворняжка. Никогда… никогда Джимми не поделится своим счастьем с кем-то другим, а если надо, костьми ляжет. Сменив позицию, он резко толкнулся внутрь Роджерса, заполняя его собой, и сразу же начал набирать обороты, шипя что-то неразборчивое, вжимая пальцы ему в щёку, ненавидя себя и его за то, что с ним сотворили. Что сделали из него человека, не способного контролировать свои чувства. Что любовь сломала в нём всё, заставляя мучиться жаждой обладания. Пока Джеймс хрипел Стиву на ухо о любви, его член выскользнул из него, и без помощи, вот так вот на сухую, разрывая нежные стенки, с жестокостью и через собственную боль он снова вошёл. Алая струйка крови потекла вниз по подбородку из прокушенной губы Роджерса. Он снова плакал, слёзы текли и текли не переставая, обжигая горечью его душу, его истерзанную несчастную душу. В такие минуты Стиву не хотелось жить, не хотелось совсем ничего, и только взгляд на своё запястье удерживал его на тонкой грани между реальностью, ослепляющей болью и сумасшествием. Тело горело, ныло, просило пощады, но Стив не проронил ни звука, сдерживая себя, уговаривая, умоляя молчать. Баки уйдёт, и эта мысль, как самое заветное желание, билась в его голове, заставляя перетерпеть несколько минут унижения и острых, пробирающих до мозга судорог. Джеймс бил точно в цель. Он забивал членом по пульсирующей разбухшей простате, пытаясь заставить Стива застонать если не от боли, то от удовольствия, ведь у него никогда не стоит. Ведь ему это всё не нравится! Все давно ревущие в груди чувства, всё то, что он так долго сдерживал, выходило из него через жестокость. Бак царапал и кусал его спину через рубашку, сжимал волосы и стонал от сожаления, стучавшего в висках, и сшибающей с ног горечи. Ведь он хотел любить его, хотел любить так сильно, что готов был небо опустить к ногам, да только Стив этого не хотел. Но Баки всё ещё грел внутри себя надежду, не сейчас, так после он добьётся ответа. Только слабаки отступаются, а он не был слабым. Джим не был Стивом, Джим мог, умел и хотел подчинить себе. — Ты никогда… никогда не встретишь того, кого ищешь, — рычал он ему на ухо, вылизывая раковину влажным языком, и паутинка слюны тянулась ото рта до хряща дужки. — Никто не захочет брать тебя после меня. Никто не посмотрит на тебя… все будут фыркать… избегать… ведь ты… ты испорченный… использованный… сломанный… ты ничто, и только я… всегда буду я! Только мне ты нужен такой… никчёмный! — Джим сорвался до крика, сжимая бёдра, входя в него до основания, и замер, заполняя его спермой, сотрясаясь прошибающими с головы до пят судорогами оргазма. Из груди Роджерса донёсся единственный отчаянный всхлип. Баки прав: он никчёмный, бракованный, и его половинке он будет не нужен после того, что с ним сделали. Ненужный… испорченный… сломанная кукла Стив. Сквозь затуманенные слезами глаза он вновь взглянул на своё запястье. По частичке тебя… Где ты? Почему тебя нет рядом, почему я не могу дотянуться до тебя? Стива затрясло крупной, ощутимой дрожью, и он снова начал задыхаться. Ослабленное тело, и приступ не заставил себя ждать. Сейчас он был близок к тому, чтобы просто задержать дыхание и не дышать. Так проще, так легче, так он сможет навсегда перестать страдать. Но, как бы ни было сильно желание исчезнуть, что-то всё же мешало Роджерсу попытаться себя убить, сейчас или раньше. Что-то держало его на краю глубокой пропасти, но даже он сам не знал, мысли ли это о том, что он ещё может испытать какое-то подобие счастья, или же что-то другое. Джим быстро вышел из него, только услышав хриплое дыхание, и, как был с опущенными по щиколотки штанами, схватил из кухонного ящика новый ингалятор. Подняв Стива и прижав безвольное тело к себе, он открыл ему рот и, не давая брыкаться, брызнул в горло, предотвращая страшную ошибку, которая могла стоить им обоим жизни. Он всё ещё дрожал и теперь чувствовал дрожь хрупкого тела. Рухнув на стул вместе с Роджерсом, Бак притиснул его к груди, стирая пот с холодного лба, и судорожно вдохнул. — Прости… прости… — прошептал он, не видя в голубых глазах вообще ничего, словно он действительно что-то убил в нём окончательно и бесповоротно. Сердце пронзило болью, а руки беспорядочно начали шарить по спине, щупая и поглаживая острые грани лопаток, выпирающие позвонки. Джеймсу даже показалось, что он заплачет сейчас, ведь у Стива тоже щёки были влажны от слёз и размазанной крови из прокушенной губы. Что-то в голове Барнса начало двигаться, словно там жил кто-то ещё, и он гнал вперёд, шептал бросить использованное, но он крепко сжимал в руках и приговаривал в слух: «Нет, нет, нет». Не отпустит. Ни сейчас, ни потом. А Роджерс действительно потерял в этот миг ещё одну ниточку, за которую держался. Ему больше не хотелось ничего. Вообще. Только лечь, уснуть и не просыпаться никогда. Заснуть и проснуться через много-много времени, чтобы больше не видеть ненавистного ему лица бывшего друга. Хотя и ненавидеть у него тоже сейчас не было сил. Пустота. В центре его груди зияла пустая чёрная дыра, а где-то неподалёку валялись осколки разбитого сердца. — От-пусти меня… Мне надо… надо… в ванную… — еле-еле прошептал Стив, пустым взглядом смотря куда-то сквозь Барнса. Словно от плевка в лицо Баки отпустил Стива, убирая руки и поднимая их вверх, позволяя делать всё, что нужно. Он смотрел на то, что сам сотворил, и не мог поверить в это. Неужели он сам? Неужели всё это его рук дело? Словно Джеймс был во сне разума, который породил в его голове чудовище. Чудовище… — Стив, я… — он не слышал криков совести, только пульсирующее «перегнул», да чувствовал боль за грудиной. — Стив… — Не… важно. Я… привык… — голос Роджерса звучал глухо и разбито. Он привык. И это правда. За какой-то год его жизнь стала чередой пыток и насилия, а лучшим местом для него был угол кровати, в который он забивался, как только Баки уходил в душ. Кое-как поднявшись, Стив чуть не упал, придерживаясь рукой за ненавистный стол, но устоял на ногах, даже не взглянув на Джеймса. Подняв свои штаны, он, шатаясь, мелкими узкими шагами, стараясь почти не раздвигать ноги, направился в ванную, чтобы там открыть воду и, может быть, дать волю скудным, но всё же имеющимся чувствам. Джеймс следил за ним взглядом и, когда Стив скрылся в ванной комнате, прижал ладони к лицу, крепко зажмуриваясь. Ни одной адекватной мысли в его голове не было, только отголоски разных голосов, картинки воспоминаний и тот первый раз, когда он перешагнул черту и задавил душу Стива, а не покорил её.
