Молчание тишины

      Роджерс вдыхал прохладный ночной воздух, а на губах его застыла счастливая полуулыбка. Он медленно шёл к казармам, наслаждаясь атмосферой сумеречной тишины, думая о том, какой замечательный сегодня был вечер.       По возвращении из лагеря жизнь потекла своим чередом, и пока всё было относительно спокойно, у него появилась возможность отвлечься на что-то ещё кроме войны и своих изматывающих мыслей о Баки. К слову, между ними двумя особенно ничего не изменилось, Стив всё время пропадал в мастерских Старка или рядом с Пегги, поэтому если они и пересекались, то только в казармах перед сном. Ни о чём не говорили, Стив осознанно избегал Баки и всего, что с ним связано. И его это вполне устраивало.       Сегодня они с агентом Картер провели отличный вечер в доме Говарда, который любезно позвал их к себе под предлогом представления новых «игрушек», как он называл свои разработки, но всё, что они делали, — это ужинали, много болтали и смеялись, наконец позволяя себе расслабиться и провести время в неформальной обстановке. Стив всё больше сближался с Пегги, набираясь смелости, чтобы в открытую начать ухаживать за ней. Пока они ограничивались очень тёплыми взглядами, редкими, но от этого не менее приятными касаниями и бесконечно долгими разговорами, из которых узнавали о жизни друг друга.       Роджерс рассказывал ей о рисовании, художественной школе, делился переживаниями, не связанными с самой мрачной частью его жизни, но тоже очень личными. В какой-то момент Пегги рассказала Стиву о том, что потеряла на войне брата, Майкла, которого очень сильно любила и из-за которого оказалась здесь. Стив предполагал, что именно потеря подтолкнула девушку к такой опасной работе, и постарался показать ей, что понимает, насколько тяжело обрести равновесие, когда теряешь близких.       И вот сейчас, проводив Пегги до её кубрика, он зашёл в длинный коридор своих казарм, расслабленный и умиротворённый, пока не наткнулся взглядом на того, кого хотел видеть сейчас меньше всего. Баки.       Барнс точил маленьким ножиком карандаш, опираясь спиной о стену, дожидаясь того, кто, собственно, только что явился. Пока Стив развлекался, он не терял времени и узнал всё то, что было ему необходимо. Солдаты, оказывается, имеют длинные языки, да к тому же любят подвыпить, а под хорошую компанию и язык развязать легче всего. Слухи в армии — дело привычное, и он, уже изучивший систему с самого дна до самого верха, обзаведшийся друзьями и влиянием, имел некоторую власть здесь. Его сто седьмой пехотный, те, кто остался в живых, в том числе и Ревущая, всегда относились к нему с теплом, и это играло на руку.       И вот теперь вооружённый информацией до зубов Джимми хотел поговорить со Стивом и сделать так, чтобы тот включил свою дурную голову, потому что в голове самого Джима было только лишь «моё».       А делиться своим это не по-человечески. К слову, наверное, сейчас, вот в данное время, он уже и не чувствовал того, что было раньше, сердце не болело так сильно, а само ощущение любви как-то истёрлось, но факт того, что Стив может быть счастлив где-то и с кем-то, кроме него, знатно донимал.       Возможно, Бак ненормальный, возможно, что-то с ним случилось из-за вечных отказов и непонимания, связавшего его с другом, словно паутиной, а возможно, всё тщательно скрываемое в детстве из-за ограничений нашло выход таким вот… неправильным и гадким путём.       Подняв голову, отвлекаясь от своего занятия, он дёрнул краем губ и сложил нож, пряча его в карман брюк.       — Джимми заждался, — ласково произнёс он, сжимая пальцами карандаш, заглядывая в голубые глаза Стива, которые горели сейчас так же, как и раньше, до того самого момента, как он не потерял кое-что. Веру ли?       — С чего вдруг? — поинтересовался Стив, притормаживая рядом с ним, морщась от нежелания не то чтобы что-то обсуждать, а говорить вообще. Не сейчас, когда его душа была спокойна, а ладони хранили прикосновение тёплых миниатюрных пальцев.       — А ты думал, раз в тебе прибавилось весу и росту, что-то изменится между нами? — недоумённо спросил Джим, вскидывая бровь, и, сделав шаг навстречу, втянул носом запах женских духов. — Хм-м… Твоя маленькая куколка, наверное, не знает, какой ты на самом деле? Попользовался Джимми, а став сильным, разорвал все связи… Прикинулся хорошим, да, сладкий? Я не забыл, как брал тебя ночами, как ты хныкал, как терпел и держался. Думаешь, Пегги твоя половинка? Неужели! Как в точку я попал, — он покачал головой и ухмыльнулся. — А твоя половинка знает, что ты продался за защиту? Что раздвигал ноги по моему щелчку? Нет? Пятно на кристально чистой биографии непогрешимого Капитана Америка? Ая-яй, Стиви… ая-яй…       — Замолчи! — Стив повысил голос, а руки его сжались в кулаки. — Замолчи! Ты не смеешь, ты не… Не смей даже думать об этом! Ни обо мне, ни о Пегги, ты слышишь? Хватит, довольно! Я больше не стану слушать тебя и то, что ты говоришь, потому что… хватит! — щёки его пылали, глаза ярко горели от возмущения, а внутри снова всё скручивалось от страха, будто не было этого времени, будто он снова мальчишка из Бруклина, а не сильный капитан, не суперсолдат, способный одним движением заткнуть рот тому, кто издевался и продолжает издеваться над ним.       Роджерс всё так же цепенел рядом с Джеймсом, хоть и не показывал этого, но больше всего сейчас он боялся не насилия над собой, нет… Это он мог пресечь. Больше всего Стив боялся, что Баки расскажет всё Пегги и она отвернётся от него, она… Ведь ей будет не нужен испорченный, грязный мужчина. Им было так хорошо вместе, и уже не имело значения, родные ли они души, но Стив до дрожи в коленях боялся потерять тёплый лучик надежды в лице самой прекрасной девушки, что он встречал.       Покусав нижнюю губу, Джим коснулся пальцами его плеча, вырисовывая неведанный ему узор, и заглянул Стиву в глаза. В груди у него вновь разгорелся азарт, желание подчинить, забрать волю себе и обзавестись домашним питомцем. Большим и сильным, и нестрашно даже получить удар в зубы или сломанную руку, он нашёл тот самый рычаг, почти не давя, ведь Роджерс сам раскрыл все карты и положил их в его руки.       — Я бы хотел сообразить на троих, или, знаешь, раз ты говоришь «хватит, довольно», я мог бы заняться малышкой Картер, — глаза его подёрнулись будто дымкой, и он мечтательно вздохнул, облизывая губы. — Её тонкие хрупкие пальчики определённо очень приятные на вкус, и они точно побывают у меня во рту, стоит только захотеть… А эти пухлые губки? Только представь, что можно проделать с её ротиком… Ох, а уж её ножки от ушей, тут даже самый стойкий не удержится, захочет откусить кусочек, — Барнс расплылся в улыбке, буквально всем телом ощущая, как напрягается Стив, и подошёл почти вплотную, смешивая между ними искрящийся напряжением воздух. — Она бы неплохо смотрелась в моей постели, как ты думаешь, Стив?       Роджерс ударил. Сильно, одним коротким ударом в челюсть.       — Ты не тронешь её и пальцем, подонок, ты даже не приблизишься к ней, потому что, клянусь Богом, я отправлю тебя туда, откуда вытащил, быстрее, чем ты подумаешь об этом, — тихо, но очень опасно проговорил он, мысленно содрогаясь от желания исчезнуть, только чтобы не видеть и не слышать всех этих слов.       Он думал, что всё прошло. Что больше не будет так, как раньше. Как же Стив ошибался. И только сейчас он начал жалеть о том, что вообще сунулся спасать того, кто причинил ему столько боли.       Джим прижал руку к разбитому носу, теряя координацию и потолок с полом, и опёрся о стену. Его губы растянуло в жестокой, победной ухмылке, и он прокашлялся, сплёвывая кровь на пол, смотря на Стива полными любви глазами всё с той же примесью безумия.       — Будешь сопротивляться своей судьбе — лишишься всего. Как ты сказал? Клянусь Богом, я поставлю тебя на колени, и плевать, как я это сделаю, но Картер… будет первой на очереди, за ней пойдёт Говард, а потом Ревущая и все остальные, надеюсь, это дойдёт и до Филлипса, и срать я хотел, что лишусь яиц вместе с тобой, но тогда-то уж точно, мой маленький птенчик, моё… голубоглазое счастье, ты забудешь о том, что такое светлое будущее, — его слова были ровными, чёткими, казалось, что он заучил их наизусть, но он дрожал. Дрожал так, как никогда ещё не дрожал.       — Какая же ты мразь, Джеймс, какой же ты… — Стив покачал головой, отступая от него на шаг.       Он не боялся за себя. В конце концов, быть единственным суперсолдатом и звёздно-полосатым символом хоть что-то да значит, поэтому, какие бы слухи о нём ни ходили, это было неважно. Единственное, чего сильно боялся Роджерс, это того, что Барнс может навредить Пегги и Говарду. Особенно Пегги, за неё он готов был бороться всеми возможными и невозможными способами. Только не она. Не она.       — Что тебе нужно? Чего ты ещё хочешь от меня? — выдохнул Стив, нервно сжимая и разжимая руки.       — Тебя, тебя, мой сладкий звёздно-полосатый символ свободной и непоколебимой Америки, — усмехнулся Джеймс и утёр кровь с носа и губ, почти не слышно шипя из-за боли. Сердце его быстро раскачивало лаву по венам, глаза жадно блестели, а руки увлажнились из-за какого-то нездорового и ненормального предвкушения вновь коснуться гладкой кожи, вдохнуть запах и войти со спины, вжимая лицо в плоскую поверхность. — Джимми заждался, Джимми больше не хочет скучать, — он вздохнул и склонил голову набок. — Малышка Пегги одобрит твой выбор, мальчик ради спасения своей принцессы вновь подкладывается под плохого и жестокого Джима. Ох, как же это не по-капитански трусливо и одновременно по-капитански благородно!       — Ты сумасшедший. Ты… то, что ты говоришь, это вообще невозможно понять. Ты не был таким раньше, до того, как… до всего этого не был. Почему, Бак, что случилось с тобой, что? — Стив предпринял последнюю попытку достучаться до него, понять, что же произошло с тем, кто когда-то был его другом, заботился о нём и во всём помогал.       Дышать было трудно, ещё труднее было не послать этого безумца ко всем чертям, но только страх за Пегги останавливал Роджерса. Она не должна знать. Только так у них будет хоть какой-то шанс на что-то.       — А ты не знаешь? Со мной случился ты, весь такой невинный, наивный и глупый, в своих летних шортах по колено, с вечно ободранными локтями, взъерошенными волосами… короткими вздохами и блеском в глазах… да всё твоё… губы, пальцы, слова, весь ты… ты… — прошипел Барнс и вновь сплюнул кровь, набравшуюся во рту, — ты весь, весь во мне. Жить не могу, дышать не могу, — прошептал он, сжимая руку в кулак, смотря на него во все глаза. — Хочешь… чтобы Джим убрался из твоей жизни? Бери пистолет и стреляй, а иначе… то, что есть, моя душа, часть… тебя, до которого так и не дойдёт, что никто… никто, кроме меня, тебя не возьмёт и не будет любить, хотеть и думать о тебе так, как думаю я… никогда не отстанет. Мы связаны, Стиви… связаны с тобой, как луна с солнцем, как воздух, которым дышим, как твоя чёртова куколка связала тебя своими мечтами… Ты глупый, глупый мальчишка, раз поверил ей… ведь никому ты не нужен, такой никчёмный, даже если ты теперь большой и сильный, тебя… не хотят, потому что ты… сломанный и прогнивший изнутри, — выплюнул он так ядовито, что сам едва не захлебнулся желчью.       — Это неправда! Неправда, не так! — закричал Стив, страх и ужас которого наконец вырвались наружу, затопляя сознание, отражаясь в глазах. — Ты ничего не скажешь Пегги, ничего… Если я… Если соглашусь быть… с тобой, ты ничего не скажешь ей? — голос его дрожал, и вот сейчас, в эту самую минуту он чувствовал, что снова вернулся назад в старую бруклинскую квартиру, снова стал беспомощным задохликом, душу которого можно разорвать на части, и можно вновь начать издеваться столь изощрённо.       Никчёмный, бракованный, не… мужчина. Если Пегги узнает, она… Ей не будет нужен такой человек: испорченный и грязный.       Роджерс, кажется, уже смирился с тем, что его тело будут снова терзать, мучить, забирая без права на принадлежность и желания, ставя свои отметины, но сейчас это волновало его меньше всего. Он найдёт способ избавиться от этой позорной зависимости, поглощающего подчинения и будет искать его, пока не найдёт, главное, чтобы никто не узнал о том… чтобы Пегги не узнала, какой он на самом деле.       Барнс вскинул брови и, оттолкнувшись от стены, подошёл к Роджерсу вплотную.       Его обычно стальные глаза с почти незаметными искрами голубого при неестественном свете сейчас были похожи на пропасть без дна. Вот ты подошёл, позволил себе заглянуть туда, а беспринципная гнилая рука демона схватила тебя и утащила на самую глубину, заставляя корчиться в муках. Таким стал Джеймс Барнс, возможно, таким он и был, но держал всё в себе, не позволяя своему грызущему чувству зависти половинке Роджерса взять над собой верх всё то время, что они жили вместе, до того самого момента в переулке недалеко от военкомата.       Вдыхая аромат Стива, выглядя помешанным на своей страсти человеком, Джим вплёл пальцы в светлые волосы и резко дёрнул Роджерса на себя.       — Если у тебя хватит смелости убить меня, я не буду сопротивляться, но пока ты собираешься с духом… я сотру то, что в тебе ещё осталось, в порошок, мой бравый Капитан, — прошипел он и мазнул испачканными в крови губами по его губам.       Отстранившись и утерев рот, он отдал честь и, улыбаясь широко и открыто, направился в свой кубрик, планируя завтра попросить у Филлипса перевод в кубрик Стива. Или наоборот.       Стерев отвратительное касание губ ладонью, Стив тихо застонал и закрыл лицо руками. Убить? Он убивал нацистов, но это ведь другое, это… убить того, кто был другом, он не мог. Как бы противно и страшно ему ни было, Стив должен был сейчас согласиться на все условия Джеймса ради того будущего, о котором он мечтал.       Отчаянное сожаление о том, зачем он спас Баки, зачем вернул его сюда, всё больше и больше затапливало Стива, и снова возвращалось ощущение тёмных долгих ночей в Бруклине, которые медленно, но верно убивали всё живое, все желания и стремление жить.       Но он справится. Должен справиться. Согласится на всё, будет послушным, будет изо всех сил терпеть липкие, до дрожи противные прикосновения только для того, чтобы придумать, как выпутаться из всего этого. Как вернуть себе волю, как найти способ разорвать ужасную противоестественную связь, вытягивающую из него всё живое.       Отняв руки от лица, Стив растрепал волосы и зашёл в кубрик, стараясь ни на кого не смотреть, потому что в глазах его сквозило отчаяние и страх.