Глава 8. Прекратите пытку
16 декабря 2016 г., 09:26
Время бежало и бежало вперёд. И холодная зима сменилась весной, за ней летом, и в мир пришла осень. Снова осень, снова весь мир засыпает под покровом из листьев, а люди отправляются в летаргический холод, тоску и печаль, ожидая зимы.
Пусть Нью-Йорк никогда не был холодным или слишком тёплым, скорее, и того, и другого хватало в меру, и люди, зажиточные и бедные, имели одинаковое отношение к погоде, дождливой или солнечной. Но, прожив зиму, весну и лето на чемоданах, в вечных поездках и погонях по миру за остатками Гидры, уставшие и вымотанные этими бесконечными походами мужчины из Ревущей, когда и есть было нечего, и спать было негде, и помыться, да даже умыться не было возможности, были напряжены. Они ругались и цапались, болели и цеплялись друг к другу с мелочами, потому что чем ближе они добирались до Шмидта, тем страшнее и ужаснее становился противник, и из-за такой накалённой обстановки Морита с Дум-Думом вообще не желали общаться, смотрели злобно и угрюмо.
Но сегодняшний сентябрьский день, единственный нормальный день, выпавший на долю уставших солдат, разбивших лагерь возле реки Виннипег в штате Канада, следующих на север, куда вела кровавая тропка Шмидта, испытали какое-никакое облегчение, потому что получили провизию из провинции Онтарио, и, несмотря на общее состояние и настроение в их маленькой группе, все более или менее расслабились.
Баки, который наблюдал за Стивом, сидящим у реки, думал о том, как проходила их жизнь. Их новая жизнь на двоих. Они почти не расставались, и было в этом что-то такое… божественное, словно длань Господа коснулась их и поставила у них на лбу метки принадлежности друг другу, забывая и обходя метки, которые были нарисованы на запястьях.
Джимми продолжал давить, запугивать и брать то, что ему принадлежало.
Возможно, он даже стал за это время намного жёстче, потому что подозревал Стива в том, что тот лишь оттягивает момент расставания и наверняка планирует нечто нехорошее. Иногда он даже ловил себя на мысли, что видит в глазах Роджерса желание убить, таким образом избавляясь от давления.
Он считал ранее, что слова, брошенные в казарме возле кубрика, об убийстве полная чушь и Стив никогда не решится, но сейчас… стало даже интересно: возможно ли такое? Умереть от его рук было нестрашно, скорее, даже желанно, потому что страсть выедала мозг, отбирая все прежние воспоминания, хорошие и приятные, заполняя их чернотой бытия, кровью нацистов, хрипами и стонами в ночи.
За всё это время Баки ни разу не упустил возможности залезть на Стива и как следует отыметь его. Такие разы кончались синяками, засосами, укусами, но они слишком быстро стирались. Поэтому всякий раз он прибегал к новым и изощрённым пыткам, измываясь над Роджерсом, как садист из одной старой книжки. Ему было жаль, что всё это происходит. Иногда. Он даже понимал, что в чём-то перегибает, но уже не мог себя остановить. Беги-не беги, а светловолосое счастье всегда догоняет.
Баки злился, сгорал от ревности, когда видел, как на капитана смотрят, если они попадали в лагеря или у них получалось перекантоваться на других базах, но терпел. И только ночью он позволял себе срываться с цепей, насилуя Роджерса долгими, казалось бы, бесконечными часами, ведь он научился оттягивать оргазмы. Стоило только попасть в армию, так Баки многому научился, и поэтому не бросал идеи опробовать всё новенькое на Стиве. И так изо дня в день.
Терроризм над душой и телом. Тирания и деспотия. Он, как верховный правитель, давил Стива своей силой, приковав его к себе цепью, не давая вдохнуть и выдохнуть, уничтожая всё живое в нём. Секунда за секундой, он будто даже мысленно теперь мог влиять на него, подавляя.
Как странно.
Оглянувшись за спину, вглядываясь в две палатки, где уже готовились ко сну товарищи по команде, Барнс тихо вздохнул, не имея сил больше сдерживаться и ждать, когда все отключатся, чтобы вновь приступить к делу, ведь у него для Стиви был подарок, и ему до жути сильно хотелось увидеть его глаза в тот самый момент, когда он его покажет.
Роджерс держал в руках сложенный вчетверо листок — письмо для Пегги. Несмотря на то, что жизнь за последние месяцы стала для него тем ещё адом, он изворачивался, как мог, писал и получал ответы, и это было единственным, что не давало если не огоньку — неяркому блеску в глазах потухнуть и потерять желание жить. Стив искал и не находил способ избавиться от ужасающе долгих ночных издевательств, которые теперь больше изматывали душу, чем тело. Его новое тело реагировало куда легче, синяки и укусы исчезали за пару часов, а боли было намного меньше, чем когда он был мелким астматиком. Но Джеймсу совсем не обязательно было знать о том, что теперь урон, который раньше затрагивал тело Стива, в двойном размере обрушивался только на его душу. Ничего. Он справится с этим, потому что письма — единственная радость — были тёплыми, пропитанными надеждой и солнечной улыбкой агента Картер.
Стив не прекратил общение с ней, только теперь он был всегда осторожен, тщательно скрывая это всё от Баки, чтобы тот не отнял у него последнее, что было сейчас ценно в его жизни.
Он незаметно спрятал сложенный листик во внутренний карман кителя и обернулся, когда услышал позади себя чьи-то шаги.
Кажется, пришло время долгой, мучительной ночи.
Джим подошёл поближе и протянул ему ладонь, приглашая подняться. Он улыбался, был красив, как и всегда, да только губительная чернота в глазах давала понять, что он больше не тот мальчик, весёлый и притягательный, чьё обаяние покоряло девушек и парней.
— Пойдём, — сказал он, нетерпеливо сжимая и разжимая пальцы.
Стив поднялся, игнорируя протянутую руку. На мгновение в его глазах зажёгся строптивый огонёк сопротивления. Нет, он не подчинился. И никогда не смирится с ужасным насилием над жизнью, над душой. Нужно только подождать. Совсем немного, вариант и способ обязательно найдётся, и тогда капитан избавится от этой связи. Навсегда.
Огонёк в глазах исчез так же быстро, как и появился, но эта искра не покинула сознание Роджерса, наоборот, придала ему сил, выдержки и терпения. Он сгибался под грузом собственной вины, чувствовал себя грязным и использованным и точно знал, что всё то, что происходит, оставит неизгладимый след в душе. Доверие… вот чего лишился как бруклинский мальчишка, так и капитан. Доверие к людям, особенно к тем, кого он считал близкими.
Но Стив не был сломлен. Подавлен, разбит, но не сломлен. Что-то живое, верящее горело в нём, едва-едва, но горело, заставляя терпеть и ждать того момента, когда всё изменится.
Он посмотрел в глаза Джеймса и, слегка кивнув, направился в палатку.
Уже в палатке раззадоренный непослушанием Барнс включил лампадку и, сбросив с себя китель, горящим и жадным взглядом смотря на раздевающегося Стива, которого он ставил на колени не только в физическом смысле, но и в каком-то метафорическом, улыбался краем губ. Этот день Стив запомнит надолго. Очень и очень надолго. Собственно, как и другие дни и ночи, проведённые в бруклинской квартирке, в казармах и в палатках на бескрайних просторах любимой родины.
Когда вещи были сброшены, спальные мешки расстелены, а одеяла подготовлены, Бак с силой уложил Роджерса на живот и, раздвинув ягодицы, пригибаясь корпусом, начал ласкать языком отверстие, шепча при этом поощрительные глупости, на которые Стив никак и никогда не реагировал.
Сегодня он будет обманчиво мягок. Сегодня он подарит незабываемую ночь, полную стонов, жара, влажных поцелуев и любви. Собственнической подавляющей любви, и оставит выжженную на его сознании руну принадлежности другому человеку, не являющемуся половинкой по метке, не тому, кому бы он хотел принадлежать благодаря ей.
Зажмурившись, Роджерс прикусил губу. Стыд снова и до краёв затапливал его, а ощущение того, что он погряз в неправильном, грязном разврате давило так сильно, что справляться с этим было всё труднее.
В такие моменты он никогда не был возбуждён, и, если признаться честно, Стив вообще не помнил, чтобы он ощущал что-то сродни возбуждению. Даже сам. Наедине с собой. Никогда. Это было ненормально, ведь он мужчина, он должен, но то, что с ним происходило, накладывало свой отпечаток. Он боялся. Себя, своего тела, своей реакции, чужих прикосновений, взглядов — всего. И сейчас он лежал неподвижно, мысленно начиная долгий отсчёт до того, как всё закончится.
Широким движением языка Барнс ласкал Стива, изредка толкаясь внутрь него, раскрывая и заполняя вход слюной, сплёвывая, смачивая и позволяя себе наслаждаться тем, что происходит. Он гладил его бёдра, спину и поясницу, заставлял прогибаться глубже и касался яиц, за всё время их игр ни разу не набухавших из-за настойчивого желания, такого, которое стучало во всём теле Джеймса, стоило ему только представить, что он мог и может проделать со Стивом.
И вот сейчас, нежно оттягивая мошонку, вылизывая промежность от копчика до яиц, надавливая языком на бугорок, Баки тихо застонал, ведь даже односторонние ласки и сам способ их предоставления вызывали удовольствие. Сердце его билось часто и сильно, дыхание становилось всё прерывистее, а возбуждение всё сильнее. Пытка длилась минут пять, пока он не разработал отверстие до той степени, до которой должен был растягивать Стива ещё в Бруклине, чтобы облегчить проникновение.
Извернувшись, Джим подтянул Стива ближе к себе, ставя его на колени и локти, и, поправив лампадку, стоявшую в другом конце палатки, не мешая прямому взгляду Роджерса, предупреждая все попытки вырваться и дотянуться слишком большим расстоянием, вытащил из кармана кителя фотографию. Поставив её так, чтобы она опиралась на лампадку и была подсвечена, чтобы Стив, трахаясь с ним, видел карие глаза своей малышки, ухмыльнулся до того гадко и мерзко, что у любого наблюдателя холодок побежал бы от позвоночника до пят.
Джим с силой вошёл в него и, натянув до предела, зарычал, вплетая пальцы в волосы, поднимая голову от спального мешка, заставляя смотреть на то, что принадлежало не ему, вновь напоминая о том, что все мечты Капитана Америка лишь пустышка, просто белый шум, чужое призрачное дыхание, которое не принесёт ему счастья.
Ведь Стив использованный, он хуже, чем кукла, он теперь лишь жалкая тень самого себя, он беспринципная шлюха, принадлежащая Баки Барнсу.
— Смотри за тем… как ты падаешь, — прошептал Джим, стягивая волосы в кулаке до боли в висках, уже не ощущая любви, а чувствуя лишь тёмную, пробирающую до костей ненависть. — Смотри… моё голубоглазое счастье.
— Ты пожалеешь об этом… ты ответишь… за всё, — сипло выдавил Стив, смотря на что угодно, только не на фото Пегги.
Не на неё. Он не должен видеть её в такие моменты, потому что ощущение грязи, жестокости и отвратительной влажности слюны Баки превышало все немыслимые пределы.
Роджерсу было до такой степени противно всё это, что он обмяк в руках Джеймса безвольной куклой, готовый провалиться сквозь землю, только чтобы это всё как можно скорее прекратилось. Унижение жаркой волной опаляло щёки, за спиной слышалось хриплое дыхание, и представлять даже внутренним взором, как они оба выглядят со стороны, было тошно. Тем более при Пегги. Расслабившись и закрыв глаза, он окончательно повис на своём мучителе. Если он не будет сопротивляться, будет послушным и не станет раззадоривать Баки, то, возможно, всё кончится быстрее.
Джим усмехнулся и, придерживая его крепче, сорвался на быстрый ритм, входя под корень и выходя по головку. Он был умелым любовником, и, будь здесь кто-то другой, кто-то, кто не был Стивом, обязательно бы сошёл с ума от того, как всё это потрясающе. Баки дрожал, сжимая свободной рукой упругие ягодицы, кусал зубами плечо, вылизывал ухо и оставлял метки на шее.
Минута за минутой, он делал из Стива свою личную игрушку. Раньше, ещё тогда, когда готов был положить ему весь мир к ногам, он бы никогда не совершил такого. Никогда бы не издевался настолько… А слова подходящего и не находилось. Он бы просто любил его, но Роджерс отказался.
Он сам поставил себя в коленно-локтевую, давая полный доступ к своему телу и душе, потому что был слабым и никчёмным. Неумёха Стив. Тощий и болезный астматик, спрятавшийся под панцирем из мышц, всё с теми же старыми комплексами и ни граммом веры в самого себя, потому что растоптанное не собрать, разбитое не склеить.
— Ты никогда с ней не будешь, потому что она всё видит и всё знает про тебя, — на выдохе заявил Барнс, изливаясь внутрь Стива, сотрясаясь судорогами острого оргазма. Взгляд его был прикован к Картер, и яркие губы тянуло в улыбке, ведь малышка Пегг, агент резерва, нуждалась в сильном, стойком защитнике, а не в таком истрёпанном в тряпицу, как Стив. — Сдохнешь вместе со мной, Богом клянусь, где бы ты ни был, я тебя везде достану.
Капитан ничего не ответил на это. Какая-то часть его в этот момент поверила словам Баки: Пегги знает или узнает, она отвернётся от него, она не захочет, чтобы с ней был грязный, испорченный человек.
На какое-то мгновение Стив подумал, что она уже могла знать об этом, ведь если бы она была его соулмейтом, то связь через метки… чувствовала ли она? Или нет? Кто-то говорил, что родные души начинают чувствовать друг друга только после близкого контакта друг с другом, но так ли это было на самом деле? А ведь они даже не целовались.
Тело Роджерса снова было в отметинах и синяках, но сейчас это меньшее, что его волновало. Выбравшись из цепких лап Джеймса, Стив подхватил одежду и нетвёрдой походкой направился к реке, чтобы смыть с себя всю грязь отвратительных и мерзких прикосновений, оставленных тем, кого он так сильно ненавидел.
