Они завели кота

Ёнджэ чувствовал себя богом недосыпа. Он не помнил, когда у него был полноценный сон, потому что с ноября в его жизни происходила какая-то чертовщина, которая могла бы лечь в основу японского ужастика. Во-первых, исправно — два раза в неделю — Джебом в полночь залезал к нему во двор. Парень пытался догнать его (даже научился лазить через заборы, но физподготовки всё равно не хватало, и супостат успевал скрыться с места преступления). Во-вторых, две недели назад Марком под кроватью Ёнджэ была обнаружена фотография Джебома. Как она туда попала? Её положил тот, кто был запечатлён на фотографии в знак того, что побывал в доме, пока Ёнджэ спал? Или тут что-то другое? Неизвестно. И в-третьих, Ёнджэ написал реферат по биологии, но процесс написания не помнил. Это случилось неделю назад. Он вынужден был делать этот доклад совместно с Джебомом, но, так как ходил грипп, и почему-то все спортсмены и активисты слегли с ним, в отличие от хронических тунеядцев и доходяг, Ёнджэ остался без партнёра, и, естественно, не стал делать эту работу один. Но вчера он пришёл в школу, и учитель Ким, перехватив его в коридоре, торжественно сказал, что «Пишешь ты до сих пор как первоклассник, но построение доклада заслуживает похвалы. Ты эволюционируешь, Чхве! Через неделю будет защита. Жду от тебя ещё большего прогресса!». Парень натянуто улыбнулся, а когда учитель ушёл, погрузился в раздумья. Ведь он точно помнил, что не делал доклад. В итоге, всё вышеописанное навело его на мысль, что что-то не так. Если до этого инцидента он полагал, что Джебом действительно залезал к нему во двор, действительно подкинул ему свою фотографию в качестве «выкуси. я был здесь», то теперь ему казалось, что это не так. Ему казалось, что он сходит с ума. Да, Джебом мог, конечно, сидя на больничном, написать реферат, и мог передать его учителю через кого-нибудь, сказав, что реферат именно от Ёнджэ, и что сам Чхве по некоторым причинам не смог его отдать лично. Зачем такая таинственность? Почему бы не сказать, что они вместе его готовили, если уж на то пошло? Очередная подстава? Очень даже может быть, ведь Ёнджэ не сможет через неделю выступить с докладом, если у него его нет. Но Марк (который тоже схватил хвор, но уже выздоровел и пошёл в больницу за справкой) видел там Джебома, и по его словам, тот совсем плох: кое-как передвигается, вообще весь исхудал и теперь, «если он женится на тебе, вы будете органично смотреться. два дрища». То есть Джебому, по сути, было вообще не до доклада, и уж тем более не до полночных вылазок на территорию Ёнджэ. А ведь в тот день, когда учитель похвалил его за реферат, Им Джебом в час ночи задорно прыгал по владениям семейства Чхве, как ни в чём не бывало. Это означало только одно. «Крыша сх*ярилась», — мрачно заключил Ёнджэ. — Чего загрузился? — поставив полный поднос еды на обеденный столик, Марк сел напротив друга. — Да походу тыква моя сгнила… — трагично пробубнил Ёнджэ, уставившись на свой полупустой поднос. Аппетита не было. О какой еде может быть речь, когда ты одной ногой в психушке? — Чего? Какая тыква? — Марк покосился на поднос парня, где не было и намёка на названный овощ. — Крышу сорвало, говорю. — О чём ты? — Сегодня ночью я опять видел Джебома. Марк нахмурился, а его тело чуть напряглось. — А я говорил тебе, что у тебя проблемы с головой. А почему? Потому что ты мало ешь… — Я норма… — …, а также из-за того, что ты должен наладить отношения с Джебомом, — парень со всей серьёзностью посмотрел на друга, словно пытался через зрительный контакт загипнотизировать Ёнджэ на нужное действие. — Вся проблема в том, что твой мозг хочет этого, поэтому с тобой случаются все эти казусы. — Может, ты и прав. Может, поэтому я замудохал доклад в одиночку, — Ёнджэ отпил из стаканчика молоко, — может, поэтому Джебом мне мерещится по ночам, и у меня есть его фотка. Я даже ни в зуб ногой, зачем она мне. Зачем моему мозгу его фотка? Марк подавился: он вспомнил, для каких целей в его телефоне находятся фотографии Джексона. Прокашлявшись, он сказал, что всё можно объяснить с научной точки зрения, но ему лень, да и перемена скоро закончится. Ёнджэ задумчиво покивал. Потому что не понял, «в какой п*зде научность, бл*ть?». — Если ты не съешь эту булочку, — Марк кивнул в сторону подноса друга, — не дам списать тригонометрию. — Ну, Марк, — заныл Ёнджэ и с отвращением вгрызся в кондитерское изделие, на которое вожделенно смотрела худеющая девочка с соседнего столика. А Югём смотрел издалека на двух этих друзей и тяжело вздыхал. Бэм пихал его в рёбра, мол, «что с тобой», но парень лишь ещё тяжелее охал в ответ. Он познакомился с Марком два года назад: их матери подружились на каком-то кружке не то вязания, не то на курсах «Феминизм в браке: правда или вымысел?» — никто точно не знает. Между женщинами вспыхнула дружба, что привело к посиделкам по вечерам и знакомству мужей, детей, идей по наиболее эффективному выращиванию кактусов, концепций воспитания из своих чад гениев и тому подобного. Парни сдружились, Югём очень привязался к Марку, и даже мог бы назвать его лучшим другом, если бы не вездесущий Бэм Бэм, который занимал очень много места в жизни Югёма, и наличие Ёнджэ, который занимал слишком много места в сердце Марка. Марк пытался сгладить ревность как со стороны Югёма, так и со стороны Ёнджэ, который тоже крайне недолюбливал Югёма в ответ, но у него ничего не вышло. Вышел лишь неловкий вечер в KFC, после которого он больше никогда не пытался подружить парней. «Время ещё не пришло, видимо», — усмехался Марк, глядя на двух своих лучших, но упрямых друзей.

***

С тех пор прошла неделя: Ёнджэ свыкся с мыслью, что он возможно душевнобольной и каждый день гуглил по этой теме, пытаясь поставить себе точный диагноз; Джебом выздоровел и, придя в школу, похвалил партнёра за сделанный в одиночку доклад; Марк втихаря мучился над каким-то уравнением, а Джексон знал об этом, но не знал, как помочь другу понять, что для него важна математика, что ему нужно перестать упрямится, фыркать на родителей и начать заниматься ею открыто. А Югём опять завалил тест по истории. Плохой знак. Приближались Рождество и Новый год, поэтому в школе начались приготовления к общешкольному концерту для родителей, и в классе наших героев был переполох. Ёнждэ не очень вникал, что за вопли вокруг него и с блаженным видом разглядывал маленькую трещинку на окне. — А давайте Ёнджэ! — крикнул кто-то, положив начало новым страданиям Чхве. Этим «кто-то» был, естественно, Джебом. — Ёнджэ не может петь на публике, у него психологическая травма, дебил! — возмутился Марк, всплеснув руками. — Его травма быстро пройдёт, поверь мне. Я знаю, как вылечить его, — усмехнулся Джебом и, закинув портфель, направился к выходу. Староста класса Хёна разразилась визгом, мол, куда пошёл, ведь ещё ничего не решено, на что Джебом сказал, что всё уладит насчёт финальной песни, но в написании сценария участвовать не будет. Проходя мимо, парень с тревогой посмотрел на пребывающего в своём мире Ёнджэ, который ничего не слышал и с глуповатой улыбкой пялился в окно. Джебом понимал, что сможет заставить Ёнджэ спеть, только предложив взамен что-то действительно стоящее. Он знал, сколько долгов у его пассии и знал, что один из них достаточно серьёзный. Он уговорил классного учителя — трусишку господина Ха — попробовать уладить дела со старушкой Пак Шинхе, которая была жутко неуступчивой и, по сути, грозной женщиной. Учителю некуда было деваться — в классе всем медведь на ухо наступил, и только Ёнджэ, по словам Джебома, мог хорошо спеть. Опыт прошлого года, когда староста Хёна исполняла финальную песню, повторять не хотелось (вот тут медведь постарался на славу — хорошо наступил). Поэтому, вдарив немного коньяку для храбрости, господин Ха пошёл к старушке и после пятичасовых прелюдий в виде прослушивания старых песен её молодости, десяти кружек чая, он спросил о том, что ему нужно было. На что она ответила: «Ёнджэ солнышко, единственное нормальное существо в этом болоте. Я ему уже всё простила. Это мой тайный рождественский подарок». Учитель, а затем и узнавший об этом Джебом были в шоке. Госпожа Пак была самым скверным человеком, которого знала эта школа со времён своего основания: она гнобила всех, даже отличников, подгаживала коллегам, каждый день орала на дворника (а он был сердечник!). И вот эта женщина сделала рождественский подарок Ёнджэ. Чудеса. Джебом, конечно, подсознательно знал, что «Ёнджэ волшебный, и он как розовый пони весь такой…и т. д.», но сознанием не мог этого постичь. — Думаешь, он знает, что ему можно не сдавать эту работу? Что она ему всё простила? — спросил господин Ха, откинувшись на спинку стула и тяжело вздохнув. — Нет. Думаю, не знает. Она строга с ним. — Джебом сделал паузу, глубоко задумавшись, — Полагаю, учитель Пак рассчитывает, что он спихнёт на её склероз то, что она не спросит с него этот долг… Теперь понятно, почему у него такие хорошие оценки по истории. Она ему завышает их, на многое закрывает глаза, но при этом мы этого не замечаем. Продуманная странная бабулька, — шёпотом закончил парень. Господин Ха неодобрительно посмотрел на Джебома, и юноша извиняющие улыбнулся: — Эмм… Я хотел сказать, госпожа Пак очень своеобразная женщина. — Ступай к Ёнджэ. Наш план сработает, раз он не узнал о своём рождественском подарке.

***

Часы громко тикали в тишине. В школьной библиотеке никого не было, кроме спящего библиотекаря и двух фигур в самом дальнем тёмном углу. — Ну уж нет, заёбок. Я против, — скрестив руки и нахмурившись, шикнул Ёнджэ, прервав зрительный контакт с Джебомом. — У меня есть предложение от которого ты не сможешь отказаться, петушок, — заметив, как напрягся Ёнджэ, Джебом мысленно стукнул себя по голове со словами «вежливость, вежливость, вежливость, никаких петухов», и глубоко вдохнул и выдохнул: — Учитель Ха поговорил с госпожой Пак, попросив, чтобы она простила тебе реферат, который ты ей должен. Темнота дальнего угла библиотеки озарилась двумя шокированными заинтересованным глазами Ёнджэ. — Не п*здишь? — Нет, — Джебом постарался сделать, как можно более искренние глаза и как можно более серьёзное лицо. Если бы он знал, каким образом это подействует на Ёнджэ, он бы давно сделал так. Чхве тихо засмеялся, прикрывая рот рукой. Джебом стоял ни жив, ни мёртв — он впервые в жизни рассмешил Ёнджэ. Что-то ёкнуло в его груди, и это точно были не лёгкие и не рёбра. — Господи, какое же сейчас у тебя у*бищное рыло! — просипел парень, — Как в боевиках, где эти качкообразные п*доры говорят своим п*здам, что защитят их от любой опасности. — Хватит ржать. Ты согласен спеть? Прокукарекай «да», и разойдёмся, — сказал Джебом, сняв маску серьёзности и ожидая приступ гнева от Ёнджэ, но, к удивлению парня, его не последовало. — Нет. Я… я не могу, — тихо сказал юноша, избегая взгляда одноклассника. — Ничего не получится. — Получится. Я уверен, — сказал Джебом и снова натянул на своё лицо серьёзность. — И с чего это ты уверен? — устало съязвил Ёнджэ. — Я обещаю, что не буду смотреть, — парень положил руку на плечо Чхве. — Обещаю. Можешь попросить Марка, чтоб он проследил за этим. Не буду смотреть. И слушать не буду. Сначала Ёнджэ хотел возмутиться, мол, «с чего это меня должно колыхать, зыришь ты или нет?», он уже открыл было рот и состроил соответствующее выражение лица, но в какой-то момент, понял, что — да, если Джебом не будет смотреть, то он сможет спеть, а если он сможет спеть, то ему не надо будет писать реферат по истории. «Ладно, бл*. Моя гордость подождёт до лучших времён», — подумал парень и, спихнув руку одноклассника с плеча, выпрямив спину, сказал: — Хорошо. Я согласен. Это не из-за тебя. А ради реферата. Но тебе всё равно нельзя слушать, понял? Не хочу, чтоб мой прекрасный голос слушал такой плюбей, как ты. — Плебей, — поправил Джебом. — Что? — с наездом спросил Ёнджэ. — Ничего-ничего, — улыбнулся парень. — Так что? Договорились? — он протянул руку для пожатия. Последовала тишина. Часы по-прежнему громко тикали, действуя на нервы. Ёнджэ о чём-то задумался, пристально всматриваясь куда-то за плечо Джебома. — Я ошибся в произношении слова, потому что устал, и все меня достали, — поджав губы, булькнул Ёнджэ. — Да. Я так и подумал, — вкрадчиво и аккуратно, будто разговаривая с ребёнком, сказал Джебом. — Давай пожмём руки и постараемся ради концерта, хорошо? — Почему ты разговариваешь со мной как с психом, которого надо успокоить, чтобы поставить укол? — парень пристально посмотрел на собеседника и готов был снова заскандалить, но вспомнил, что ему нужно помогать Марку с праздничным ужином для его мамы, у которой сегодня день рождения. Марк хоть и был недоволен тем, что родители давили на него, пытаясь сделать из него машину по решению сложных математических задач, тем не менее любил их. Он знал — они хотели, чтоб их сын состоялся в жизни соответственно своим способностям. Он это понимал, но ненавидел. Ненавидел, что за него всё решали, и вертели им, как хотели, всю жизнь, запихивая на всевозможные кружки для одарённых детей. Но Марк знал, что если бы они его туда не приводили, он сам бы туда шёл. Если бы ему не говорили решить что-либо, он бы решил это по собственной воле. Вся его жизнь была бы прожита точно также. Но сам факт того, что родители руководили им, выводил его из себя. Марк осознавал, что это глупо, что в глазах своих родителей и в глазах своего парня он выглядит как бунтующий подросток, но ничего не мог поделать с этим. Поэтому просто решил, что этот бунтарский период надо пережить, но вот отношения с родителями лучше не портить. В связи с этим он и старался, чтобы родители не чувствовали себя нелюбимыми, пытался радовать их мелочами, если уж не получается перебороть себя и заняться тем, что сделает их счастливыми намного больше. Оттого он позвал Ёнджэ, помочь ему испечь праздничный торт, но друг уже опаздывал на полчаса. — Ладно, я в деле, — торопливо бросил Чхве, с неприязнью взглянув на протянутую руку Джебома, — Никаких рукопожатий. Боюсь заразиться придурковатостью. — Зараза к заразе не липнет, — сияя, промурлыкал парень. — Потому что ни одна зараза другой руку не пожмёт, — буркнул Ёнджэ и ушёл. — Да. Не пожмёт, — грустно повторил Джебом, оставшись в одиночестве.