the list

POV Лухан.

Я почувствовал болезненный укол в руку и недовольно простонал. — Не хнычь, они просто берут кровь для анализа, — уловил я голос, который доносился откуда-то слева. Я медленно разлепил глаза и несколько раз моргнул в попытке избавиться от сонливой усталости. Повернув голову вправо, я увидел какого-то человека, который в данный момент забирал у меня кровь. Я шевельнул рукой, стараясь помешать ему осуществить задуманное. — Перестань двигаться и дай медсестре взять образец крови, — повернувшись налево, я увидел Сехуна. Он стоял рядом с небольшим столиком, который, в свою очередь, находился в нескольких шагах от капельницы. Похоже, с момента окончания слушания он так и не переоделся: на нём была всё та же одежда — дорогой костюм чёрного цвета. Его волосы были зачёсаны назад, открывая взору бледный лоб и вытянутое лицо. Он стоял, засунув руки в карманы брюк, словно происходящее ему изрядно наскучило. С излишней медлительностью я вернул руку на место. Интересно, что Сехун здесь забыл? Я отлично помню, что он представился как заместитель президента МПП, а на сегодняшний день было назначено ещё явно не одно слушание, на котором ему наверняка нужно присутствовать. Я опустил голову, позволяя чёлке скрыть лицо: мне не хотелось смотреть на этого мужчину. — Всё готово, мне осталось только протестировать эти образцы. Результаты будут уже через час, — сказала медсестра, пластырем заклеивая след от иглы на моей руке. Когда она ушла, в комнате стало совсем неуютно. Я попытался отвлечь себя, бездумно играясь пальцами и безмолвно ожидая того момента, когда Сехун уйдёт следом за женщиной. Быстро стрельнув взглядом влево, я заметил, что длинной, худощавой фигуры больше нет на месте, и облегчённо выдохнул: с плеч будто камень спал. — Неужели моё присутствие так тебя напрягает? — спросил меня знакомый голос, на этот раз доносящийся справа. Оказывается, Сехун не ушёл из комнаты, он просто перешёл в другую её часть. Я осмелился посмотреть на его лицо и заметил в его выражении намёк на необъяснимую грусть. Хотя он и был жутким придурком, я не ненавидел его. Он просто делал свою работу. И я не имел права просить его закрыть глаза на наши проступки, не имел правда просить его отпустить нас. У него были определённые обязанности, пренебрегать которыми он был не вправе. Прямо как и мы. — Я не ненавижу тебя. Он удивлённо посмотрел на меня, задержав взгляд на несколько секунд дольше положенного, прежде чем присесть на стул, установленный около стены. Он продолжал просто смотреть на меня, не говоря ни слова. — Могу ли я увидеться со своими братьями? — я посмотрел на него, ожидая ответа. — Боюсь, я не могу позволить тебе это, — отозвался он. Было до мурашек по коже неуютно: он просто сидел и сверлил меня взглядом. Тогда я откинулся на спинку кровати и прикрыл глаза, втайне надеясь, что моя безучастность заставит его поскорее исчезнуть. — Не волнуйся о братьях; сейчас они тоже проходят обследование, — после минутного молчания сказал он мне. Я открыл глаза и вновь устремил свой взгляд на него, сомневаясь, можно ли ему доверять. Так мы просидели долгое время, безмолвно смотря друг на друга, пока он наконец-то не отвернулся. — Что с нами будет? — задал вопрос я. — Зависит от того, будете вы сотрудничать с нами или нет. — Какова вероятность того, что МПП оставит нас здесь? То есть, конечно же, мы выполним любые требования правительства, но мне бы хотелось жить здесь. — Только посмотри на себя: ты жалок. У тебя появился шанс на лучшую жизнь, но ты предпочитаешь это омерзительное городишко прекрасной столице, — ответил он мне. В его голосе дребезжал плохо контролируемый гнев. — Я отнюдь не жалок. Просто я стараюсь действовать практично. Я прекрасно понимаю, что если перееду в столицу, то не продержусь там долго. Когда очередной партнёр выполнит свою часть, он просто оставит меня. И я ни капли не удивлюсь — подобное случается сплошь и рядом. Тогда мне придётся вернуться сюда. Но у меня не будет денег на существование. Так зачем попросту тратить драгоценное время, мечтая о чём-то лучшем, но, в то же время чётко осознавая, что фантазии никогда не воплотятся в реальность? — промолвил я, приподнимая уголки губ в слабой улыбке. Он открыл было рот, собираясь сказать что-то в ответ, но в этот самый момент дверь в палату открылась и в помещение вошёл доктор. — Ну, что я могу сказать, ты здоров. Единственное, меня беспокоит твой вес, но эту проблему мы можем с лёгкостью решить, — объявил он, листая какие-то на вид важные бумаги. — Мне нужно, чтобы ты выпил это, и тогда мы сможем приступить к прививкам. Он протянул мне стакан, наполненный коричневого цвета жидкостью. Им следует сделать лекарство более привлекательным на вид. Кому захочется пить эту гадость, которая на первый взгляд кажется обычной грязной водой? Я поднёс стакан к губам и залпом выпил лекарство. — Расслабься. Ты знаешь, как эти уколы подействуют на тебя. Постарайся следить за дыханием, я не хочу, чтобы ты упал в обморок. Итак, начнём, — проинструктировал меня врач, начиная вводить сыворотку в капельницу. Я буквально чувствовал, как холодная жидкость заполняет мои вены, распространяясь по всему телу. Я закрыл глаза и попытался сосредоточиться на чём-то, что помогло бы мне забыть о боли. Я постарался думать о маме. О том, какой она была красивой и всегда понимающей. Вспоминал о том, как она целовала каждый миллиметр кожи лица Тао, заставляя панду краснеть и мило хихикать от материнской ласки. О том, как она учила Кёнсу готовить. О том, как она с готовностью соглашалась прочитать Бекхёну очередную книгу, когда он просил её об этом. Думаю, будь она жива, она была бы разочарована мной: я не смог позаботиться о своих братьях должным образом. Не смог укрыть от всех невзгод. Когда я распахнул глаза, то обнаружил, что Сехун сидит ко мне намного ближе, чем раньше. — Почему ты плачешь? Пальцами я коснулся лица и почувствовал под их подушечками влагу. Я не был уверен в причине моих слёз. Плакал ли я из-за боли или из-за того, что разочаровал свою маму и не справился с ролью старшего брата? Я не мог найти ответа на этот вопрос. — Неужели тебе настолько больно? — спросил он. Я отвернулся, прекрасно помня, что он терпеть не может любое проявление слабости. — Первые несколько минут — настоящий ад, а потом — лишь обычная боль, — наконец ответил я. — Посмотри на меня. — Не могу. Ты же не любишь видеть чужую слабость, — отозвался я. Следующие несколько минут я продолжал лить слёзы, пока не почувствовал, что полностью осушен. Тогда я закрыл глаза и позволил спасительной тьме забрать меня. Похоже, я уснул, потому что через какое-то время почувствовал, что меня пытаются перенести. Кто-то грубо схватил меня за запястье и поднял в сидячее положение. Затем я почувствовал, как этот кто-то пропустил руку под моими коленями, другой придерживая меня за спину, и затем моё тело подняли. — Положи его здесь, потом можно будет отвести его обратно в комнату. Но для следующего теста мне нужно, чтобы он был в сознании. Медсестра, разбудите пациента, — услышал я чей-то голос. В следующий миг я почувствовал, как кто-то, по-видимому медсестра, начал слегка ударять меня по щекам. Я попытался разлепить веки, но не смог. Похоже, разозлившись, женщина ударила меня сильнее. — Доктор, он не просыпается. Что делать? — на этот раз говорил другой голос. — Ударь его сильнее, — послышалось в ответ. И тут же я почувствовал резкую боль, которая обожгла правую щёку, а затем и левую. — Чем вы тут занимаетесь? — Миссис О, нам нужно сделать сонограмму, и, по правилам больницы, пациент должен в это время находиться в сознании. Но он никак не просыпается, — вновь услышал я голос медсестры. — Тогда дождитесь, пока он очнётся сам, не заставляйте его. Это может плохо сказаться на его состоянии. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем я всё-таки смог открыть глаза и осмотреться. — О, вот ты и очнулся. Пожалуйста, дайте мне несколько минут: я хочу поговорить с ним наедине, — сказала какая-то женщина медсестре и врачу. Когда сотрудники больницы скрылись за дверью, она решительно подошла ко мне. — Я хочу сразу расставить все точки над «и». Не знаю, что ты сделал с моим сыном и как повлиял на него, но я требую, чтобы ты держался от него подальше. Его жизнь уже распланирована, и я не хочу, чтобы твоё внезапное появление как-либо его меняло. Мой сын никогда ни о ком не заботился. Даже обо мне, своей матери, и ты не исключение. Он не может быть заинтересован в тебе. Я хочу, чтобы ты держался от него подальше. Не желаю, чтобы он связывал свою жизнь с таким жалким, совершенно необеспеченным омегой, как ты. Я всё понятно объяснила? — смотря прямо на меня, отчеканила женщина, которая, похоже, приходилась Сехуну матерью. — У тебя нет никаких прав говорить ему подобные вещи. Ты должна уважать принятые мной решения, даже если в них фигурирует так называемая «необеспеченность», — сказал Сехун, входя в комнату. — Ты не можешь говорить со мной в таком тоне, я твоя мать! Я не хочу, чтобы ты связывался с такими низкими людьми. Это же попросту отвратительно, — воскликнула она, морща лицо и тем самым словно пытаясь подчеркнуть свои слова. Сехун широкими шагами пересёк комнату, подходя к моей кровати, и, грубо взяв меня за руку, притянул ближе к своей груди. Моё лицо было в считанных сантиметрах от его. Даже через тонкий слой одежды я мог чувствовать исходящее от его тела тепло. — Значит, по-твоему, это отвратительно? — промолвил он, пальцами цепляя меня за подбородок и резко поворачивая моё лицо в её сторону, словно я был какой-то безвольной, легко управляемой куклой. — Да, Сехун. И я не верю, что ты тоже так не считаешь. Такое ощущение, будто эти мальчишки наложили на всех вас заклятье. Кай уже объявил одного из них своей парой. Крис не отходит от кровати другого, а Чанёль испытывает вину по отношению к одному из этих отбросов, так как причинил ему боль. С каких это пор вы начали заботиться о ком-то, кроме себя любимых? Ты и твои друзья всегда с такой неприязнью смотрели на других, даже на всех этих милых столичных девушек. Так что же такого особенного в ЭТОМ? — спросила она, указывая на меня. Я просто продолжал стоять, словно статуя, пока Сехун всё так же придерживал меня за талию. Я попытался ненавязчиво отстраниться от него, но, почувствовав это, он лишь сильнее прижал меня к себе. — Сехун, ему это нравится; он меняет тебя. Я не верю, что ты с чистой душой можешь сказать, что тебя это не беспокоит, не верю, что тебя не волнует тот факт, что за такой короткий период времени этот человек смог изменить тебя. Я не позволю этому случиться, — зло прошипела она, пальцем указывая на нас. — Неужели ты думаешь, что в этом случае у тебя есть право голоса? Неужели думаешь, что я буду прислушиваться к твоим советам? — сказал Сехун, и в этот момент его губы невесомо коснулись моей щеки. Так близко, что я мог чувствовать их мягкую структуру и обжигающее дыхание на своей коже. — Я поговорю с твоим отцом, поверь, он не допустит этого. Если ты спутаешься с этим типом, то лишь принесёшь в этот мир лишний мусор. — Ты говоришь, что он мусор, но тем не менее вы являетесь представителями одного вида. Чем же ты отличаешься от него, а? О, постой-ка, кажется, я знаю: в отличие от него, тебе посчастливилось родиться в более обеспеченной семье. — Даже не смей сравнивать меня с ним. Я не допущу этого. Он же загрязнит твою честь, испортит тебя, Сехун. Я ни в коем случае не позволю тебе связываться с этим отвратительным существом! — О, правда? В таком случае просто смотри. Он в уже привычной грубой манере обхватил моё лицо обеими ладонями и с силой прижался своими губами к моим. Я чувствовал, как его рот двигался напротив моего, добавляя ещё больше напора, чтобы я не мог отстраниться. Вдруг он остановился и, шумно дыша, отодвинулся на считанные миллиметры, чтобы тут же вновь покрыть это расстояние, соединяя наши губы в новом поцелуе. И вот он окончательно отстранился, кидая взгляд в сторону своей матери. — Ну как, мам? Тебе понравилось? Как по-твоему, теперь я загрязнён, да? Я слышал громкий хлопок закрывающейся двери, но не мог видеть: был всё ещё изумлён только что случившимся. Но грубый толчок в сторону кровати вернул меня к реальности. Я удивлённо посмотрел на Сехуна, ожидая извинений за то, что он столь необходительно пихнул меня на постель. — Не придумывай себе ничего; это был просто поцелуй, ничего больше. Я лишь хотел доказать своей матери, что она не может контролировать меня и мои действия. Обычно я стараюсь не связываться с такими людьми, как ты: испорченными и грязными, — бросил он, прежде чем скрыться за дверью и оставить меня одного в пустующей комнате. Я должен был предвидеть это: всё складывалось слишком хорошо, чтобы в конце оказаться правдой. На какое-то мгновение мне показалось, что кто-то смог увидеть меня в другом свете, разглядеть во мне обычное человеческое существо. Но всё это оказалось лишь фальшивым представлением. Я медленно улёгся на кровать и, свернувшись в позу эмбриона, попытался совладать с эмоциями, стараясь не заплакать. — Так, нам нужно начинать делать сонограмму. Мы и так отстаём от графика. Пожалуйста, подними свою больничную робу и ляг в нужное положение. Сейчас я смажу твой живот специальным гелем. Мне было плевать на сонограмму: я уже проходил через это. И тем более мне было плевать на то, какие результаты она покажет. — Что ж, твоя матка в полном порядке, никаких отклонений нет. Для пущей достоверности нас попросили сделать ещё одну сонограмму. Это будет УЗИ прямой кишки, так что будет немного больно, но обычно это не занимает много времени. Боль от УЗИ не шла ни в какое сравнение с той моральной болью, которую я испытывал сейчас. — Не совершай лишних движений. Будешь шевелиться — это продлится дольше. Я попытался отвлечься на какие-нибудь светлые мысли, но в голову лезли лишь думы о поцелуе. И вновь я чувствовал себя грязным и использованным. Мне ни в коем случае не следовало доверять ему — он ничем не отличается от остальных. В глазах других я всегда буду грязной шлюхой, которой можно попользоваться, а на следующий же день выбросить, словно ненужный мусор. — Всё, мы закончили. Пока что можешь оставаться здесь. Кто-нибудь придёт и отведёт тебя в комнату, — сказал доктор, уходя и закрывая за собой дверь. Свернувшись в клубочек, я тихо заплакал, надеясь, что никто не увидит меня в таком состоянии.