В ловушке

— Господин… — у слуги нервный испуганный взгляд и сгорбленная поза; он будто пытается стать меньше, уйти, спрятаться от мерцающих алыми всполохами глаз, не смотреть на когтистые белые пальцы и длинные клыки, надавливающие на нижнюю губу. Мальчишка — сколько ему было, когда его отправили сюда, в мрачный сырой замок, больше похожий на огромную пещеру? Пятнадцать, шестнадцать? А, впрочем, какая разница. Вампир вскидывает тонко очерченную чёрную бровь, безмолвно взирает на подрагивающего паренька. Ждёт — рано или поздно тот, боясь наказания, на которые древний монстр не скупится, заговорит. — Ваш… с-супруг, — наконец, выдыхает слуга. Кажется, его искренне обескураживает это слово. — Прибыл. Вампир обнажает ровный ряд клыков в голодном оскале. — Пош-шёл вон, — шипение больше подошло бы змее. Вампир откидывает назад, за спину, тяжёлую копну чёрных волос, полы громоздкого одеяния взлетают в воздух и чёрными полосами мажут по полу, когда он поднимается на ноги и шагает к тяжёлым дверям. Хочет этот мальчик, его супруг, того или нет, но теперь у него нет выбора. Альгула не интересует, как его заставили сюда прийти, как завлекли: обманули ли, пригрозили ли, сам ли пришёл. Это не имеет значения — больше нет. Теперь Жертва в Ловушке, а Охотник уже на подходе. Его шаги гулко и звучно разносятся по замку, далёкое эхо пустых ледяных комнат подхватывает их, усиливает во сто крат, и человечку, волей случая выбранному на роль питомца древней твари, должно быть, кажется, что его окружают со всех сторон. Какая жалость, собственные родители отдали, да какой уж там отдали, впихнули собственноручно своего сына, обычного человека, могущественному вампиру и теперь выхода уже нет. Взгляд у юноши чрезмерно высокомерен, а в голове проскальзывает мысль о том, что он бы не прочь своему супругу, или как там его, запихнуть шутки ради много чеснока в ротовую полость, принарядиться в одежду, что носят попы, взять святую воду и прыснуть в лицо. Нет, в данный момент страха не чувствовалось, лишь насмешка судьбы, которая так и норовит стать чем-то серьёзным. Чуть издали, кажется, виднеется чей-то силуэт. Наверное, какой-нибудь слуга, однако юноша тут же одёргивает себя от этой беспечной мысли, вглядываясь получше в полумрак пространства и видя уже перед собой Альгула, чьи намерения, вероятно, не самые невинные на первый взгляд. Заговаривать с вампиром человек не собирается, по всей видимости, да и не с чего начинать разговор, он просто тупо смотрит и приближается ближе к мужчине, взгляд всё тот же — высокомерный, неизменный, который, казалось бы, в скором времени разом поменяется, он сотрётся в дорожную пыль. — Если честно, я нисколько не рад нашей очередной бессмысленной встрече. Слова Либорайо выплёвывает, словно во время приёма пищи попала косточка или что-то вроде того. — Тебе самому не кажется чрезмерно абсурдным решение человеческих родителей отдать своего сына тебе в руки? Я в последнее время сомневаюсь в разумности своих близких, если, конечно, таковое при них присутствовало и ранее. Альгул изучает его — в очередной раз — пристально и внимательно. Он не чувствует, не ощущает липкого, приторного запаха страха, от которого не то что кусать — даже прикасаться не хочется. Для него это великолепно. Для его супруга… Что ж, лучше бы он боялся. Лучше бы у него тряслись поджилки — так, чтобы древний вампир, обладающий чутким нюхом, и приблизиться не смог от этой вони. — Не думаю, что ты в том положении, чтобы выражать с-своё мнение, — ровно отзывается вампир, и в полумраке, который едва-едва разгоняют пылающие тут и там факелы на стенах, его глаза кажутся лиловыми. Ему не хочется тратить время на болтовню с этим человечком — о, Альгул ждал, что его мужем будет кто-то более покладистый, более, может быть, пугливый. Такого человека не будет сложно выпить, с ним можно будет делать что угодно. Что пожелаешь. Но тот, кто волей судьбы достался ему в супруги, даже по меркам вампиров удивительно надменен. Высокомерный, гордый мальчишка — такого не сломаешь. По крайней мере, сразу. — Пойдём, — наконец, холодно бросает вампир и поворачивается к человеку спиной. У того, разумеется, есть выбор: идти или не идти. Остаться пока живым и — относительно — здоровым или угодить в зубы мелким тварям, которые бегают тут на правах живности. Вечно голодные, клыкастые, неразумные… Альгул растягивает тонкие бесцветные губы в насмешливой улыбке. Может быть, для него даже лучше, если муженёк угодит в лапы к одному из питомцев. И всё же он оборачивается — проверяет, следуют ли за ним. От одного только слова «пойдём» человек, пока вампир оборачивается, кривляется, словно малое дитё, корчит чудаческие рожицы, показывает язык, потому что напрямую он бы, может, и сделал такое, однако не самое время, да и жизнь куда дороже, чем что-либо ещё на свете. Сначала Либ замешкался: идти или не идти за вампиром? Стоит ли игра свеч? Стоит ли вообще слушаться того, кому ты не ровня и он тебе тоже? Мысли путались. Один шаг к мужчине и другой на выход, что, в принципе, глупо полагать. «Что-то тут нечисто. Если я не пойду за этим напыщенным индюком, то меня в точности настигнет засада, так что выбора у меня нет. Как предусмотрительно, ничего не скажешь. Что-что, а отстранить я, думаю, его в любом случае смогу, и не такие попадались». В воздухе словно что-то ощущалось, как будто было чьё-то ещё явно нежеланное для человеческого сердца присутствие, но бояться юноша и не собирался, нужно ему больно это. Да и к чему показывать свой страх, когда можно обойтись меньшим? — Эй, — даже громковатым для своего тона произносит Либ, — куда мы идём, позволь узнать? Между прочим, я, как и любая личность, имею право на своё мнение. Мне кляп не выдавали, так что буду говорить что вздумается. Я не потерплю ущемление своих прав. Возможно, кое-где тон становился неуверенным, но это того стоило, всё же не хотелось, чтобы кто-то указывал, а именно вампир, что и как нужно делать. Пойти на это, значит, идти против самого себя. Вампир морщится, подавляя стойкое желание совсем по-плебейски закрыть уши — невероятно чувствительные — ладонями. Какой же он шумный. Привычный к тишине и звуку собственных шагов, Альгул с трудом удерживается от резкой фразы. Впрочем, человечку всё равно удаётся вывести его из себя. Вампир разворачивается так резко, что полы мантии захлёстывают его ноги, и тяжёлая от сырости ткань бьёт по коже. Его инстинкты на порядок выше человеческих, его реакция гораздо быстрее. И это только Либу кажется порыв вампира молниеносным; для Альгула это обычное действие — вжать человечишку в стену, опуская когтистую ладонь на беззащитную шею, нащупать нервно бьющуюся жилку (она, несмотря на всю браваду, выдаёт) и сжать, больно, крепко, заставляя беспомощно приоткрыть рот в попытке глотнуть воздуха. — Кажетс-ся, ты не вполне понимаеш-шь ус-словия с-своего нахождения тут, — шипит вампир, склоняясь так близко к мальчишке, что видит собственное отражение — с дикими, неестественно яркими глазами, будто поймавшими в себя пламя, и белой, как у покойника, кожей — в его зрачках. — У тебя нет никаких прав здес-сь, человек, — это похоже на рычание. Альгул растягивает губы в фальшивой улыбке, обнажает клыки. Показушно скалится. Посмотри, малыш, насколько острые. Не терпится проверить их способность прорывать кожу насквозь? Пожалуйста. Альгул ухмыляется. Ведёт длинную влажную полоску прикосновения языка вниз по чужой шее, от самого уха — к прячущемуся под одеждой плечу. Это, должно быть, неприятно — получать такую ласку от монстра. Но у Либа нет выбора, а у Альгула — терпения. Он голоден. Либорайо тут же неожиданно для себя резко дёргается всем телом: настолько ужасающе оказались близки клыки и губы вампира к его шее и казалось, что он в любой момент готов прокусить кожу и всласть напиться кровью. Нет, такие пугающие действия совершенно не нравятся юноше, его передёргивает от каждого прикосновения, от каждой обманчивой ласки мужчины и от того он трепещет, извивается, как может. — Ты не смеешь! Я не позволю тебе прикасаться ко мне, жалкий кровопийца! Оттолкнуть Альгула — себе дороже. Вдруг он внезапно вонзит свои клыки в человеческую плоть? — Немедленно отпусти меня! Крик надрывный, однако хватка и сила вампира во много раз превосходит человеческие, даже с этим мириться приходится. Всё высокомерие, все насмешки улетучились, оставались лишь бессмысленные речи, голос немного подрагивал, как и тело, что не желало плыть в ласке вампира. — Чёрт с тобой, я заткнусь, только ты ко мне не прикасайся! Хватит! Остановись, я не хочу этого! Кое-как удаётся человеку оттолкнуть Альгула, взгляд, наполненный страхом за свою жизнь, отводится в сторону. Оттолкнуть удалось всего лишь на жалкие миллиметры. Альгул смеётся — холодно и гулко, привычное эхо делает этот смех зловещим и разъярённым. Вампир морщится. Внимательно изучает чужое лицо (наконец-то он видит то, чего хотел, но на языке горчит что-то, что подозрительно напоминает разочарование), не позволяя оттолкнуть себя так сразу, смотрит требовательно и жадно, точно пытается выучить чужие черты. Ему и впрямь смешно — закуска, которая пытается устанавливать свои правила и чего-то требовать, изрядно веселит вампира. Человечек, видимо, не знает — а если знает, то не верит глупым людским сказкам. Разумеется, половина из них — полная чушь. Скажем, превращение в летучую мышь или боязнь чеснока. А вот другая — правда. — Не бойс-ся, — издевательски шипит Альгул, касаясь его губ собственными и чуть царапая острыми клыками. Запах крови опьяняет. Пряная, тягучая, густая — он слизывает выступившую каплю осторожно, стараясь не упустить её, и сорванно выдыхает. Он так давно, так давно, чёрт побери, не пробовал человеческой крови. Проклятые людишки не согласны присылать ему пропитание часто, приходилось перебиваться крупными животными, но их кровь — это совсем, совсем не то. От неё не бывает мучительных сладостных спазмов в животе, от неё не хочется взять, взять совсем по-человечески распростёртое под ним тело, заставить человечка кричать и выгибаться, умоляя о большем. И пусть финал — зубы в горло, кровь в рот — будет заведомо печальным. — Захочеш-шь, — мягко сообщает Альгул, чему-то своему скалясь, и, явно издеваясь, проходится ладонью по чужому бедру перед тем, как, отстранившись, продолжить путь. — Нет, не захочу! Юноша всё ещё стоит на своём и теперь тщетно пытается унять заметную дрожь в голосе, страх, читаемый в глазах, он старается не дрожать, чужая ладонь, что прошлась по бедру, испугала его ещё больше, он явно против сношения с вампиром хотя бы потому, что всё содеянное явно не взаимно, а для вампира типичный человек — это всего лишь увлечение, не больше и не меньше. Либу не хочется знать, каково это, когда в тебя вонзают клыки, каково это чувствовать после укуса слабость и чуть ли не падать. Он не хотел проявлять себя как слабую личность: слишком просто сломить человека, чьи ожидания и намерения слабее многих. Каково было облегчение, когда Альгул решил продолжить путь и не мучить жертву дальше. От этого Либ облегчённо выдыхает и лениво петляет за ним, стараясь дышать не слишком уж шумно после произошедшего. Его взгляд вмиг становится отрешённым: думает о своём, о том, что он прямо сейчас не в полумраке мглы, а где-нибудь в более-менее освещённом месте, где и подавно нет опасных существ. Заговаривать теперь казалось рискованным, колкостей мужчина не потерпит. Альгул не смотрит на него, погружённый в собственные мысли; тихой мышью робко шмыгает мимо слуга, на секунду замирает, точно испугавшись, что сейчас хозяин найдёт причину для наказания. Но Альгулу не до этого. Потом, потом он выместит всю свою ярость, всю свою злость на этом хрупком человеческом мальчишке, отыграется за супруга, которого — хочется ему того или нет — всё же придётся пока не трогать. Хотя бы потому, что искать нового Альгулу не с руки. Этот ему нравится. Обломать ядовитые зубки — и будет превосходным супругом. — Я покажу тебе твою комнату, — веско роняет он в тишину коридора, даже не озаботившись тем, чтобы повернуться и взглянуть на Либа. Солнце уже в зените; а это значит, что сильнейший вампир сейчас ненамного превосходит человека. Проклятый день — часы до заката тянутся всегда невыносимо долго. — У тебя будет время до ужина, чтобы ос-своитьс-ся. Самого Альгула будет ждать охота. При свете дня это куда сложнее, чем ночью, но, по крайней мере, он не угодит ни в одну из примитивных ловушек, расставленных селянами. Идиоты, они думают, его это сдержит, они думают, что их это убережёт. — Мы приш-шли, — роняет вампир, останавливаясь у тяжёлой двери, приоткрывает её, и из старой комнаты, в которой давно не бывал никто, кроме слуг, доносится ощутимый чуткому вампирскому нюху запах затхлости. Ничего. Мальчишка сам разберётся. Альгул коротко склоняет голову и, разворачиваясь, уходит — у него ещё есть пара дел. Да и супруг к вечеру, наконец, перестанет вонять страхом. — Посмотрим, что тут есть… Наконец-то он ушёл. От него мне не по себе теперь. Ненавижу это чувство. Комната довольно просторная, атмосфера совсем необъяснимая для человеческих ощущений, поскольку они обычны, не как у вампиров. От одного взгляда на кровать Либорайо морщится, поскольку ему словно показалось, что при виде неё он ощутил собственный запах крови. — А это ещё что такое? Он подходит поближе к старинной, как видно, мебели, но всё ещё держащейся за долгую службу, а затем видит поблизости довольно интересного вида статуэтку, что как раз и привлекла внимание. — Неплохой лев. Только вот его открытая пасть, его клыки… Чёрт бы с Альгулом, такое ощущение, что у него тут везде место клыкам найдётся. Юношу передёргивает. Либ прекрасно знал, что Альгул отправился на охоту и оттого появилось жалкое подобие ещё большего облегчения: что-что, а надежды на то, что его не тронут, вполне имели место быть. Эмоции больше не брали верх и типичное, тёплое для самого Либа равнодушие вернулось к нему, как и интерес ко всей обстановке, каждый уголок был от и до изучен, комната осмотрена и больше нечего было делать. Также он понимал, насколько сильно запуганы слуги его мужа. Кто же захочет по своей воле, не опасаясь за свою ничтожную жизнь, работать на вампира? Как-то маловероятно всё выходит. Долго в комнате времени проводить Либорайо не собирался и потому он решил, что осмотреть замок весьма неплохая идея. Альгул скалится сыто, вытирает губы внешней стороной ладони — у этого оленя, которого он не без труда завалил, вкус так себе, на самом деле, но, по крайней мере, утоляет голод. Мальчишке дали маленькую отсрочку — вампир намеренно не стал насыщаться полностью, потому что Либу не отвертеться. Да и что он теряет, в конце концов? Альгул вспоминает девчонку, которую в прошлый раз выпил, смешливую, с россыпью мелких веснушек на щеках, и ухмыляется. Как она стонала, как изгибалась, как прижималась к его ледяному телу в попытке получить больше. Это и впрямь их, человечков, опьяняет — вампирские клыки в шее. Правда, и самому Альгулу бывает сложно остановиться. Тогда, с той девчонкой, он не захотел и не смог. Впрочем, это пустое. Он мотает головой, не желая вспоминать, кидает взгляд на растерзанную тушу оленя. Его супругу тоже нужно что-то есть — а кровь он пить не будет. Он не вампир. По крайней мере, пока Альгул не захотел сделать его таковым. Значит… Родовая привязь помогает моментально — появившиеся возле слуги, испуганно подрагивающие при виде окровавленного рта господина, сноровисто подхватывают оленя и исчезают. Что и как они приготовят, Альгулу неинтересно. Он запахивается в мантию — когда ты так древен, что потерял счёт даже столетиям, холод становится постоянным твоим спутником, — едва заметно ёжится и шагает к кажущемуся с такого расстояния игрушечным замку. Торопиться нет смысла, Либ, должно быть, вовсю исследует закоулки, и его счастье, если он окажется достаточно разумен, чтобы не соваться в подземелья. По крайней мере, Альгулу не хочется искать себе новую кормушку так быстро. Когда он входит в замок, слуги уже встречают его; подрагивают, не в силах преодолеть мощную давящую ауру старого монстра, но вампир не смотрит на них. Он утирает губы поданным платком и отрывисто бросает: — Где он? Либорайо привёл тут же один из слуг. Как оказалось, в замке слишком легко потеряться, все эти бесконечные коридоры казались будто бы лабиринтом для ничего незнающего здесь человека. — Благодарю вас, что вывели меня на нужное направление, — обращается к слуге и тот молчаливо кивает. Либ внимательно смотрит на супруга, не смея отвести пока что взгляд в сторону, или по своему обыкновению вниз, дабы не сталкиваться со взглядами. Зрительный контакт всегда в какой-то степени напрягал его, однако он поборол это, смотря Альгулу прямо в глаза и приближаясь к нему всё ближе и ближе. — Как охота? Сказано равнодушно, вопрос явно задан из вежливости, в голове нет ни одной эмоции, просто слабый и мало проскальзывающий интерес. «Надеюсь, он не доберётся до меня в том ключе, чтобы начать кусать. Я не хочу быть покусанным вампиром. Это очернит меня полностью». Всё же больше двух минут от силы Либ не смог смотреть в эти пронзающие глаза вампира, хоть ими тот невольно восхитился, однако тут же увёл сам себя от таких мыслей, больше похожих на те, что были у легкодоступных девиц. От такого омерзению к самому себе подступить недолго. — Великолепно, — отзывается Альгул, скалясь, и коротко мотает головой, призывая мужа следовать за ним. Он идёт неторопливо, по-прежнему в наглухо застёгнутой мантии, чёрной тенью скользит по холодному полу замка, пока не входит в столовую. Ужин уже готов — вампир коротко кивает супругу на стул, сам опускается напротив и выжидающе смотрит в глаза несколько секунд перед тем, как, чему-то усмехнувшись, спрятать тихое фырканье в бокале вина. Такого будет непросто сломать — он не ошибся. Либ не поддастся, не прогнётся. И, конечно, не попросит о большем. По крайней мере, поначалу. Но у Альгула времени предостаточно, целая вечность. Можно и попробовать. — Еш-шь, — коротко приказывает он. Расторопные слуги наполняют вином бокал Либа, накладывают в тарелку мяса, приправленного зеленью, и застывают, не смея уйти, каменными изваяниями за высокой спинкой чужого стула. Альгула это устраивает, он не отпускает их, только скользит ленивым взглядом и делает глоток. Вино похоже на кровь совсем немного. Не опьяняет — лишь создаёт иллюзию лёгкости, а это вампиру на руку. Для человека воздействие напитка будет более ощутимым. Может быть, Либорайо даже не будет упрямиться и позволит укусить… Вкус его крови до сих пор где-то под языком ощущается сладким, с лёгкой кислинкой. Ничего не остаётся, как отблагодарить за пищу и незамедлительно приступить к трапезе. Вино Либ очень сильно любил, в своё время успел пристраститься к напитку. На данный момент он побаивался опьянеть хотя бы по одной причине — близость мужа. Не очень-то горел желанием юноша начать ластиться, или того хуже начать приставать к Альгулу из-за воздействия алкогольного, но столь любимого напитка. То, что опьянение, возможно, из-за неосторожности может произойти, пугало, заставляло задуматься, а стоит ли вообще пить вино? Кажется, Альгул в обманчивой манере пьёт вино, представляя, что это чья-нибудь кровь. Либ шумно сглатывает, чуть ли не роняя вилку, тут же приходит в себя и равнодушие, как ни в чём не бывало, возвращается к нему, успокаивает, обдаёт тёплыми, привычными волнами. Либ съел не так уж и много, есть особо не хотелось, к тому же организм не мог позволить есть слишком много, оттого заметная худоба говорила о многом. А вот с вином… С вином, как видно, тот немного перебрал, проскользнул весёлый смешок на лице юноши, приятная расслабленность давала о себе знать. — Премного благодарен за радушный приём, а теперь… Теперь мне, похоже, хватит, — косится насмешливо на вино, сдерживая другие эмоции, но пока что не встаёт, лениво сидит на месте. — Да, хватит, — эхом отзывается Альгул, смотрит внимательно, пристально, чуть ли не в душу своими глазами с алыми росчерками забирается. Он совсем беззвучно отодвигает стул, в несколько шагов приближается к Либу и опускается рядом с ним. Ледяная ладонь ложится на бедро, сжимает цепко и больно, не позволяя даже дёрнуться, чтобы отстраниться, даже дрожью выдать свою нервозность и желание оказаться подальше. — Это не больно, — чёрт знает, что дёргает его так сказать; на секунду тон из ледяного и властного становится мягким, ба-архатным, почти интимным. Альгул сжимает холодными пальцами тонкое юношеское запястье — Либ худ почти до неприличия, — скользит горячим огненным поцелуем по чувствительной коже, обнажает клыки. Но ещё не кусает — лишь подготавливает, одаривает щедрыми поцелуями и ласками влажного языка тонкие нити вен, слишком заметных, слишком ярких под тонким дёрном. — Не бойс-ся, — почти по кошачьи мурлычет он, скалясь чему-то своему, и, чуть усиливая хватку, мягко погружает клыки в податливую плоть — неглубоко, так, чтобы сделать всего пару укусов. Трезвый юноша сейчас бы старался активно вырываться из мощной хватки вампира, он бы кричал всякие ругательства, упиваясь тем, что ещё может что-то ответить мужу. Но сейчас была совсем другая ситуация. Опьянённый вином, юноша замер и, как по команде, прекратил страшиться укуса, он даже на мгновение не стал одёргивать запястье, на которое тут же посягнули. Клыки отчего-то мягко впились в плоть, дыхание укушенного становилось немного прерывистым, возможный вскрик потонул где-то внутри и остался там словно в заточении. «Но зачем?» Только это и смог самому себе мысленно сказать он, наблюдая завороженно, как плоть буквально очерняется укусом, кровь чуть падает каплями на пол, собственный вид крови и самого процесса всё сильнее и сильнее завораживает. От фразы «Это не больно» всегда становится как-то не по себе, в особенности, если ты знаешь, что тебя будут кусать, это в тысячи раз страшнее любого укола. Альгул, честно говоря, не слишком-то разбирается в причинах реакции людей на укус — кому-то и впрямь больно, а кто-то ловит нешуточный экстаз, после едва ли не со всхлипами умоляя о большем, о продолжении. Он внимательно наблюдает за Либом, ловя каждую эмоцию на его лице, но совсем скоро сознание погружается в липкий сладкий дурман. Пить кровь всегда странно — ты тонешь в тягучем удовольствии, твои лёгкие горят огнём, а губы, кажется, прижигают чужую кожу, и секунды растворяются в сонном мареве. Он едва берёт себя в руки, чтобы отстраниться. Зализывает две аккуратные ранки, не скупясь на слюну, сжимает чужие горячие пальцы собственными, ледяными, точно они принадлежат трупу (в каком-то смысле — глупая ирония — так и есть). А после отстраняется. — Я же с-сказал, — Альгул щерится, одним рывком поднимает человека на ноги за плечо, не позволяя даже повременить и не делая скидки на потерянную кровь. Он ощущает себя невероятно молодым и пьяным, точно разом скинул тысячу-другую лет от пары капель всего-то крови — и кого, человеческого мальчишки, худого и самоуверенного! — Пойдём, — бросает вампир, не оборачиваясь, выходя из зала. Его потребность утолена, теперь до утра можно не беспокоиться о голоде, выкручивающем внутренности и разжигающем пожар в животе, а мальчишку ещё стоит расспросить. И узнать — по крайней мере, — почему именно его отправили как жертву в вампирский замок. Приходится несколько раз поморгать, казалось бы, глупо глазами и ощутить себя в полной мере легкодоступным, что не укрылось от самого себя, отвращения от такого более не ощущалось, поскольку опьянение вином и укусом давали о себе знать. Всё ещё завороженный Либ теперь-то охотно шёл следом за мужчиной, не осознавая, что он делает. Его уста расплываются в улыбке, с помощью которой легко отслеживается явная симпатия. Больше трогать, по всей видимости, жертву случая не собирались, обоих это вполне устраивало, ибо голод вампира временно утолён и больше не о чем было беспокоиться, дело оставалось за малым. — А куда мы идём, не скажешь? Голос мягкий, говорящий о том, что он вполне может умолкнуть, если только прикажут, говорящий, что отвечать на вопрос вовсе не обязательно. «Я не понимаю, что сейчас мной движет, но… Мне, определённо, это нравится». — В мою комнату. Боюсь, в твоей с-сейчас-с прохладно для человека, — откликается Альгул, растягивая губы в усмешке, даром что его не видят, и недовольным резким жестом отсылает мечущегося рядом слугу. Тот выглядит так, словно бы ему зарядили оплеуху, но, не говоря ни слова, покорно исчезает. Вампира это вполне устраивает — он ведёт мужа длинной вереницей коридоров и лестниц, пока, наконец, не останавливается перед старой дверью и не вжимает ладонь в неприметную пластину. Его глаза на секунду сверкают ослепительно-алым, но когда вампир смотрит на человека, в его зрачках видны лишь потухающие угли. — Прош-шу, — шипяще выдыхает он, открывая дверь и пропуская Либа первым, чтобы войти следом. В покоях вампира ничего лишнего — узкая кровать, деревянный стол с бумагами, крепкий шкаф в половину стены, камин. Зарешёченное окно — он почти никогда его не открывает. — Присаживайся, — кивает Альгул на кровать, и личный слуга, пронырливый малый, знающий наперёд желания хозяина, торопливо поджигает дрова в камине, чтобы исчезнуть, бросив любопытный взгляд на человека. А вот Альгул не смотрит подчёркнуто — он чёрной тенью возвышается перед камином, и всполохи пламени, кажется, лижут полы его мантии. — Рас-с-скажи, почему ты здес-сь, — наконец, произносит он. — Я, как оказалось, сплошная помеха для своих родителей, — отвечает с усмешкой. — Как говорит отец, от меня одни беды и лучше меня отдать вампиру, который в скором времени меня умертвит, насытится моей кровью и, быть может, отстанет хотя бы не на долгое время от поселения. Умирать молодым ужасная потеря человека. В особенности, когда ты ещё ничего не знаешь толком и от жизни мало что взял, зато жизнь от самого тебя берёт и будет брать по максимуму взамен. Либорайо сидит на кровати, трогая беззастенчиво, вероятно, дорогой мягкий материал, что устлан под ним и смотрит пьяно на вампира, продолжая свой рассказ. — А я и был рад уйти от близких, но… Но не таким путём. Идти на очевидную смерть слишком наивно, не знаю, зачем я согласился на это и что мной в тот момент управляло. Речь вялая, она казалась иногда бессвязной и стоило внимательно вслушиваться, вдумываться, чтобы понять, что говорит юноша, чьи уста вновь расплылись в непонятной для него улыбке и чьи глаза буквально пожирали Альгула в мгновение, чтобы запомнить хотя бы его силуэт. — Все мы кому-то бесполезны. Я это знаю не понаслышке, потому так легко и безо всякой грусти смею говорить об этом. — Хм, — Альгул почёсывает щёку, раздумывая. А после поворачивается лицом к мальчишке, нависает над ним, вынуждая волей-неволей, шарахнуться, отклониться, опирается ладонями на покрывало, расставив руки по обе стороны от чужих бёдер. — Я с-страш-шный? — интересуется он с привычным клыкастым оскалом, смотрит в чужие глаза внимательно; между ними — доли миллиметров расстояния, если Альгул подастся вперёд со свойственной вампирам молниеносностью, Либ не успеет уклониться от поцелуя, даже отвернуться не успеет, чтобы губы оставили невидимый ожог на коже щеки. — С-страш-шный? — повторяет Альгул, очевидно забавляясь. Ему действительно хочется знать ответ — любопытно осознавать себя настоящей пыткой или способом избавиться от неугодного мальчишки. Любопытно — это уже давно не трогает, может быть, в прошлом тысячелетии, в позапрошлом он и переживал из-за людишек. Теперь — нет. Либа от них отличает выгодно разве то, что он говорит правду. А ещё сейчас от него не пахнет страхом, мерзкая вонь трусливости не забивает аромат крови. И Альгул даже не уверен, что он способен сейчас сдержаться. Нет, он не собирается пить — вампирские инстинкты дремлют, голод, вечная расплата за бессмертие, отступил и не гложет изнутри. Альгулу хочется другого — и его ледяные пальцы, скользящие по чужой гладкой щеке, должно быть, неплохо отрезвляют человека. Затуманенный и без того разум Либа немного рассеивается, но уже в пользу трезвости, от неё пока что всего остаётся капля, жалкая капля, которая разделяет немного черту между действительностью, между происходящим. — Страшен ли ты мне? Есть такое. Не знаю, вино ли это на меня так действует, но… Ты мне отчего-то кажешься привлекательным и меня такой прилив чувств пугает. У тебя что, в клыках заключено зелье влюблённости? Как бы это глупо не звучало, но именно так странно себя чувствовал человек, оказавшись в плену превосходящего его во многом существа. Он подался в этот сырой от времени и мрачный замок от отчаяния и от незнания, что ему делать дальше. Наверное, как только Либорайо полностью отрезвеет, чувства, родившиеся из-за доли помешательства, напугают его сильнее и тем самым он впадёт по своему обыкновению в глубокую задумчивость. Либ в ответ несмело касается щеки Альгула, гладит мягко и смотрит в глаза.