В ловушке

Альгул смеётся, выслушивая домыслы человечка, коротко и решительно качает головой, сжимает пальцами, ледяными, сильными, нечеловечески просто, чужие тонкие запястья и мягко произносит: — Тебе не с-стоит меня боятьс-ся. Я не убью тебя. Он умалчивает о причинах такого добродушия — дело не только в том, что вампиру не хочется возиться с поисками нового источника пищи. Хотя стоит признать — кровь у Либа до того сладкая, вкусная, настоящая, её бы пить и пить до осушения… Но нельзя, нельзя. За такое люди сурово поквитаются с ним — и сила древней твари не спасёт от разъярённой толпы. Конечно, они сделают это с перепугу, забеспокоятся, что и их вот так осушат, а после выкинут, как опустевший сосуд с вином, но суть останется сутью, а Альгулу ещё не хочется умирать. Тем более сейчас, когда он нашёл такого супруга. Забавный мальчишка — он боится тоже, но прячет, подавляет этот страх, держится куда лучше любого другого, угодившего в замок к вампиру. И это, пожалуй, тоже причина того, что Альгулу не хочется его убивать. — Не бойс-ся, — повторяет он шипяще и мягко, почти интимно, скользит одновременно вымораживающим и ласкающим прикосновением вверх по извилистым тропкам выступающих вен, от узких запястий — до локтевых сгибов. Замирает. А потом целует человека — губы у того, по меркам древних существ, просто обжигающие. И сла-адкие. Целоваться юноше приходилось нечасто и оттого он замер, как только губы соприкоснулись с друг другом, от одного такого касания, ощущения, казалось, что он тонул, так он думал сам хотя бы потому, что дыхание затаил, он пытался даже вырваться из хватки вампира, запястья были в плену. Трезвость приходит с умом, как говорится, только вот теперь юный супруг не решался сопротивляться и дальше: не время, будут много попыток, от одного поцелуя он не умрёт и жаловаться не на что, им же прямо сейчас пока что не овладели. Либорайо нехотя отстранился и от такого осознания ему подумалось, что с ним явно что-то не так, он не желал позволять касаться самого себя кому-либо, только он имел право на это и никто более. А тут как выкрутишься, когда вампир, твой муж, в сто крат сильнее тебя и за многое можно поплатиться? Он отворачивает голову максимально так, чтобы и вовсе не видеть лицо Альгула: ему уже не страшно, ему странно от того, что вообще происходит, он страшится не вампира, а его намерений. «Мной овладеют? Такова будет моя… Участь? А можно ли будет это вообще участью назвать?» Либ подёргал из вредности запястья и старался держаться ровно, не подавать ни одной эмоции в сторону мужа. Гордость встала на дыбы? Возможно. Нежелание быть чьим-то? Может быть. Альгул и не сомневался — он не поддастся так скоро. Казалось бы, дрогнул под напором, почти ответил — но нет, тут же закаменел, точно глыба, и отвернулся. Для вампира это привычно, а человек, должно быть, чувствует себя не в своей тарелке. Вампир тонко улыбается, это больше похоже на оскал, но Либ сейчас упрямо избегает смотреть на него, так что вряд ли замечает. Ничего, малыш. Ни-че-го. У нас с тобой впереди целая Вечность — а это долго, очень, очень долго. Ты успеешь оттаять, ты успеешь сам захотеть, попросить, потребовать. Сейчас же он действует подобно змею-искусителю, играет на чувствительных человеческих нервах, точно перебирает клавиши старинного фортепиано: касается будто ненароком, обжигает ледяными пальцами тёплую кожу, повторяет ниточки вен, едва заметные кое-где пятнышки родинок, вычерчивает тонкие, хрупкие человеческие кости — когда ты так силён и не привык быть обходительным, приходится прилагать все усилия, чтобы не сжать ненароком сильнее, не сломать. Мальчик хрупкий — не внутренне, нет, но внешне, пока он ещё смертен, пока он ещё слаб. Но это ненадолго. Альгула его кровь пьянит — значит, этот мальчик должен стать его спутником. Если не на Вечность — то на пару веков. — Ты когда-нибудь возлежал с-с кем-нибудь? — Альгул избегает формулировки «с мужчиной», он слышал, у человечков такое не приветствуется. Глупые, глупые… Альгул покажет этому малышу — непременно. Может, не сразу, но покажет. — Да. Исключительно с женщинами. И то я понял, что это не совсем моё и, кажется, только и умею, что сношаться со своими фантазиями. Грубо говоря, я так себе в постели, от меня лучшего ждать не приходится. Говорить это буквально было… Тяжело? Да, именно так и никак иначе. Тяжело далось признаться зачем-то в большем. Возможно, Либ полагал, что это на некоторое время отпугнёт вампира и что тот не станет с таким странным человеком вообще спать. — К тому же я не грежу фантазиями, чтобы меня пронзили своим могучим жезлом, — едко ответил юноша, чуть усмехаясь, вспоминая, как случайно отрыл дешёвый эротический роман и вычитал эти самые словечки. — Так что путь бывает тернист, мой дорогой муж. Последние слова дались с лёгкостью. Да, касания мужчины не были столь омерзительными, как думалось прежде Либу, но и отдаваться он ни в коем разе не собирался, хоть и ломался прямо сейчас словно вечная девственница. — Если хочешь добиться желаемого, борись. На то твоя воля, а моя воля сопротивляться и парировать твои атаки до последнего. Мельком Либ повернулся к мужчине, но лишь мельком, чтобы потом картинно отвернуть голову и важно вздёрнуть нос, давая понять, что отдаваться ни за что не станет. Альгул вскидывает бровь и насмешливо фыркает. Он не отвечает на очевидный вызов, сквозящий в словах человечка. Если тому так хочется думать, что его болтовня о непригодности в постельных утехах оттолкнёт вампира, прекрасно знающего, что всё зависит от партнёра, — пускай. Тем больнее будет ему падать, потому что Альгул от своего не отказывается никогда. Привыкший получать желаемое, он и теперь упирается, не собирается отступать. И дело даже не в чести — когда так долго живёшь, тех, кому ты про эту честь что-то должен доказывать, по существу, и не остаётся, — просто ему интересен этот малыш. И он будет его. — Не отступлю, — веско отвечает вампир. У него есть план действий. Он усмехается и бросает человеку, поднимаясь на ноги: — Тебе стоит поспать, отдохнуть. Ложись прямо сейчас, чтобы потом мне не приходилось любоваться видом полусонного супруга, то и дело зевающего. Напоследок вампир проходится долгим прикосновением по плечу юноши, улыбается ему самыми уголками губ, клыкасто и насмешливо, и чуть кивает. О, засыпай поскорее, малыш. Тебе приснится удивительно реалистичный сон. — Ну что ж, доброй ночи. А вот сейчас Либорайо был готов кричать вампиру в лицо нечто глупое, детское, что-то вроде: «Ну я же говорил, я не буду ложиться под тебя, выкуси!» «О да-а-а-а, моя победа слишком была близка. Но… Можно ли это считать победой?» Юный супруг очень обрадовался, что он всё-таки смог сделать так, чтобы Альгул ушёл, уставший вид очень хорошо возымел успех, он взаправду сильно захотел спать и было бы смешно, если бы во время секса слышался бы храп Либа. «Да, чёрт возьми, это будет моей маленькой победой. Ты меня не получишь, так и знай». С улыбкой на лице он лёг быстро в постель, минут двадцать ворочался с непривычки, ибо на новом месте по своему обыкновению ему засыпалось непросто. Он даже начинал беситься, что не может уснуть, однако сон вовремя одолел его, усталость напала и Либ так и уснул с улыбкой на лице, понимая, что спас свою пока что нетронутую честь и что вряд ли в ближайшее время на эту же честь посягнут. Альгул ждёт недолго — час, этого достаточно, чтобы уснуть глубоко и наверняка, не проснувшись сразу, даже если начнут будить. Преимущество его замка — здесь вампир знает каждый закоулок, каждый тайный ход, и, несмотря на то, что вампиры не всесильны, это поддерживает среди слуг веру в то, что хозяин мрачного, нелюдимого строения умеет разговаривать с сердцем дома и ходить по теням. Все эти людские вымыслы смешны до безобразия, но ведь в них верят, наивно и непоколебимо! Так что Альгул не разочаровывает и человечка, пусть тоже думает так: тайный ход, ведущий из его покоев в покои Либа, работает исправно, и всего две минуты уходит на то, чтобы оказаться здесь, спрятанным под пологом темноты. Либ прекрасен во сне. Черты его лица смягчаются, становятся плавнее и чуть ли не женственнее, он кажется умиротворённым и нас-то-я-щим — не таким, каким пытается показаться вампиру, когда изо всех сил строит из себя неприступную самоуверенную льдинку. Такую обёртку интересно разворачивать, но Альгул-то знает, что настоящий Либ куда интереснее. Чёрной глыбой он нависает над супругом; мягкие волосы серебрит свет луны, изредка случайный луч скачет по тонким губам. Альгул сперва прикасается к ним почти целомудренно и осторожно — и лишь после привязывает безвольные от сна руки супруга к столбикам кровати, чтобы никуда не делся. Либорайо заметно хмурится во сне, слегка приоткрывает рот, ощущая, когда его губ касаются, он ещё не может полностью понять, что происходит и потому сонно немного ворочается, однако теперь движения сковывает верёвка. Он приоткрывает глаза, немного непонятливо щурится, не понимая, сон это или действительность и оттого он с трудом открывает глаза и видит перед собой собственной персоной самого Альгула, его мужа, как бы это странно в его же понимании не звучало. — Альгул?.. Шёпот, пронизывающий тишину, шёпот, смягчающий, казалось бы, всю ту едкость, что была сказана за прошедший день. — Это сон или действительность? Я… Я не понимаю, ещё больше я не понимаю другого, — Либ был сейчас слишком уязвим, верёвки немного напрягали. Ему думалось, что он во сне, но вместе с тем и то, что он в реальности. Всё было словно настоящим, но ведь бывают же столь реалистичные сны, которые трудно различить с реальной жизнью. Голову на этот раз Либ не поворачивал в сторону, лишь немного смущённо отвёл глаза и оттого ему стало стыдно за самого себя, что даже во сне он не может сдержать все эмоции. — С-сон. С-сон, малыш-ш, — мягко урчит Альгул, прохаживаясь холодной ладонью по его щеке, слабо касается пальцами тонких век с трепещущими ресницами, выдыхает хрипло: — Закрой глаза, этот с-сон не нуждается в том, чтобы ты его видел. Его собственный бархатный шёпот отзывается внутри, в груди, лёгкой вибрацией. Человек, раскинувшийся на простынях, прекрасен. Сорванный цветок, быстро увядающий, но в краткие секунды расцвета невероятный, неповторимый, яркий — вечные, искусственные, такими не бывают никогда. Вот она, сила людей, вот оно, человеческое притяжение, которое кружит голову и заставляет желать этих мотыльков, бабочек-однодневок, летящих на свет, чтобы благополучно сгореть. — С-спи, малыш-ш, — повторяет Альгул хрипловато, прижимается болезненным от клыков поцелуем к гибкой шее, оставляет яркий след укуса. Его ладони, жадные и напористые, скользят по стройному телу, изучая каждый изгиб, выучивая и запоминая каждую чёрточку. Останавливаются на бедренных косточках, впиваются больно, почти до побеления костяшек, и тут же заглаживают пострадавшее место. Медленно, очень медленно, стараясь не торопиться и не напирать, чтобы Либ не испугался, не проснулся окончательно, Альгул раздевает его. Алые глаза всполохами мерцают в темноте; ему не нужно света, чтобы видеть прекрасно длинные ноги, впалый живот, узкую грудь и выступающие рёбра… — Крас-сивый, — мурлычет он под нос скорее самому себе, чем Либу. Из-за кусачего поцелуя в шею слышался слабый вскрик Либа, ещё не полностью проснувшегося, голос был максимально спокойным, вялым, речь больше ленивая, чем та, которая так и норовит прыснуть ядом. От каждого касания юноша невольно выгибался, больше с непривычки, что хоть и во сне, как ему казалось, больше от того, что его ласкает именно мужчина, ласкает его, а не сам Либ одну из представительниц женского пола. Как по команде Либ закрывал глаза и верил всё больше обманывающему его Альгулу, который с лёгкостью прямо сейчас делал то, что желал, делал то, что было для него лучшим вариантом. «Всего лишь сон. Стало бы моё тело отдавать крупной дрожью только от прикосновений новоявленного мужа? Стал бы я так… Охотно отзываться? Нет, ни за что, сон может быть любым». Даже мыслить удавалось пленённому с трудом, он едва ли различал то, что говорил Альгул, принимая происходящее не явью и немного расслабляясь. Оказавшись обнажённым, Либ становится полностью уязвимым, он несвойственно для самого себя краснеет, чувствует, как горит пламенем его лицо и что глаза и без того закрытые жмурятся сильнее под натиском мужчины. Он невероятно очарователен в своём смущении — малыш, не оставляющий себе шанса расслабиться даже во сне. Альгул нашёптывает ему на ухо, терзая чувствительную мочку острыми клыками на удивление бережно, чтобы не прокусить, лишь оттянуть вниз, что не надо, не надо бояться и стесняться — ведь это, в конце концов, просто сон, из тех самых, о которых вспоминать неловко, оставляющих по себе испачканные простыни и смущение, горящее алым на щеках. Это всего лишь сладкий сон — тебе ведь часто снятся такие, малыш, ты ещё совсем юн, это нормально. Так расслабься. И получай удовольствие. Альгул свою порцию тоже успеет — но пока он любуется обласканным луной телом, на котором, не считая неясного приглушённого света ночного светила, нет ровным счётом ни-че-го. И такой Либ потрясающе красиво выглядит — с румянцем, расползшимся на щеках, пытающийся спрятаться, укрыться от откровенно жадного, жаркого взгляда. — С-сон, — напоминает Альгул и неслышно опускается на кровать, нависает над юношей, прижимается губами к напряжённой бусине соска, втягивая его в рот, играет, поднимается вверх по груди, до плеч. Ищет чувствительные точки — чтобы вскрикнул, забился птичкой пойманной в крепких нечеловеческих объятиях. Теперь-то поздно убегать. Либорайо сам себе не верит, когда начинает еле слышно стонать, чувствовать, как от откровенного домогательства, незащищённости в низу живота приятно тянет, он вновь чуть выгибается, всё так же слабо, сонно, но вполне осознавая, что его прямо сейчас истязают очень приятным способом. Зажмурить закрытые глаза ещё больше не получится: до того сейчас странно себя чувствует тот, кто не вкушал нечто нового, в особенностями с мужчинами. Пытается слабо дёргать пленёнными запястьями, а сам противоречиво жаждет, чтобы всё это повторялось снова и снова, чтобы снова почувствовать то, чего он не чувствовал — негу. Всё-таки голову, как ни странно, отворачивает чуть в сторону, борясь с искушением, даже хотелось проснуться, чтобы осознать, какую чудовищную ошибку он совершает, но вместе с тем просыпаться будет огромным упущением и он так и не познает самую ярчайшую новизну. Альгул смотрит на него, на подрагивающие губы, трепещущие ресницы и гамму эмоций на лице — видно всё, и борьба внутренняя, и желания противоречивые: одновременно подставиться тому, кто так сладко мучает, и отстраниться, отползти подальше, прервать томительную прелюдию. Но Альгул ему не позволит — нет, теперь нет, потому что едва ощутимый мускусный запах возбуждения кружит ему голову, и он даже не знал, что какой-то человечек может заставить его так возбудиться, что у него — холодного снаружи и внутри — в животе проснётся раскалённое солнце. И заполыхает, обожжёт мучительным желанием большего. Нет, после такого Альгул не отступится. — Малыш-ш, — мягко мурлычет он в губы Либу, целуя его неторопливо и коротко, ранит клыками губы, пьёт приторную, пряную кровь, она по вкусу — что вино со специями, чужое желание на языке сворачивается сладким послевкусием, и когда Альгул опускает шершавую ладонь на бедро юноши и ведёт, скользит вниз, когда накрывает член, он всем телом ощущает ответное возбуждение. Это кружит ему голову — власть над ситуацией, полный контроль, безоговорочная инициатива. И Либ — такой отзывчивый и податливый. Вспомнит ли он об этом наутро? Проснётся ли, когда Альгул начнёт действовать? Кровь на губах… Немного кровавый поцелуй волнует в какой-то степени сердце Либа, он рвано выдыхал, как только поцелуй перешёл в ещё большее наступление. Дышать нормально стало для юноши теперь непозволительной роскошью: только прерывистое дыхание, только всхлипы, говорящие о том, что тот требует незамедлительного продолжения. — Сон. Всего лишь сон. Сам себе в забытьи шептал неразборчиво Либ, уже мало пытаясь сопротивляться всепоглощающему желанию, потому что он в конце концов узнает, каково это отдаться хладнокровному вампиру, ощутить мощь его тела, его резкость, твёрдость движений. «Я бы ни за что не становился таким грязным ради него, я уверен, что это не может быть явью». Самовнушение — хорошая штука. Одно только упоминание о том, что этого не может быть или попытка оправдать себя и оно придёт на помощь, но уже не в пользу самого человека. Вампир гладит его гибкое, крепкое тело, наслаждается силой небольших, но всё же имеющихся мускулов, перекатывающихся под тонкой, бледной-бледной кожей. Каждая вена видна — особенно на запястьях и вот здесь, на веках, которых даже касаться боязно, они кажутся чуть ли не фарфоровыми. Ненастоящими, слишком искусно сделанными для того, чтобы быть созданиями природы. Альгул не романтик, но мимолётная людская красота трогает его впервые, и он любуется, жадно и напористо следует взглядом и ладонями по чужому телу, глотает капли горячей крови с изувеченных губ и испятнанной шеи. Не кусает слишком глубоко, не пьёт слишком много — не-е-ет, рано… Он сползает ниже, губами по подтянутому животу, вынуждая юношу волей-неволей, на рефлексах, напрячься, скользит прохладным языком в выемку пупка, щедро вылизывает, оставляет вызывающе яркий засос на внутренней стороне бедра и жарко выдыхает на истекающую смазкой головку. В рот не берёт, лишь дразнит клыкастым, а оттого опасно-сладким прикосновением тоненькую кожу, скользит вниз, по рельефу вен, сжимает в пальцах яички, мнёт, вынуждая постанывать. Юный супруг стонет так, как никогда в своей жизни не стонал — громко (ему даже чудится, что он чрезмерно громогласно стонет), протяжно, будто бы просит ещё, вымаливает. Несмотря на опасное расстояние клыков, несмотря на то, насколько их острота близка к его возбуждённой плоти, он, точно осмелев, подаётся бёдрами навстречу, прогибается в пояснице, он бы сейчас комкал простынь ладонями, однако хоть руки и связаны, но всё же это даёт немного воли, чтобы в тысячный раз сжать и разжать их в приятной истоме, руки заметно слабеют от дикого желания, хочется буквально кричать, но Либ этого не собирается делать хотя бы потому, что сбившееся дыхание и стоны не дают ему этого сделать. И без того прикушенная нижняя губа из-за клыков вампира ещё сильнее теперь прикушена стараниями человека, что откровенно трепещет под ним, хоть и со своей долей смущения, понимания того, что с ним прямо сейчас делают, он явно просит большего всем своим видом, он желает вампира, желает того, кого бы, возможно, и раньше бы захотел, если бы встреча была бы не близка к тому, чтобы юношеская гордость встала на дыбы и восклицала против сношения всеми силами. Альгул наслаждается его эмоциями, впитывает их, как губка, любуется искажённым в судороге удовольствия лицом. Не торопится — у них ведь Вечность впереди, верно? Значит, ни к чему размениваться, беречь какие-то жалкие секунды. Вампиру хочется, чтобы эта долгая, тягучая мука стала настоящим испытанием на прочность для его юного супруга, чтобы от возбуждения мутнело перед глазами и поджимались пальцы на ногах, чтобы сорванно и жалобно молил о большем, ещё, ещё… Дать ему, наконец, то, чего он так хочет. Он вбирает член в рот неторопливо и осторожно, так, чтобы не задеть острыми клыками, скользит плотным кольцом губ по головке, заглатывает неглубоко — всё же для вампира эти ласки вроде как унизительны, но с таким чудесным малышом не грех и потратить на них капельку гордости, — помогает себе пальцами, чтобы вобрать больше, сжимает мошонку мальчика в кулаке, не давая таким образом кончить. Он знает, насколько нетерпелива юность — но рано, рано… Пусть Либ дрожит и извивается, елозя на мокрых от пота простынях. Пусть молит — не охрипшим уже голосом, но телом — продолжать. Пусть. Ведь это, в конце концов, просто сон. Так пусть он будет сладким. Либ видит себя и мужчину словно со стороны, он весьма удивился, как только тот, кто имел полную власть над ним, решится на столь унизительную ласку. Нет, он бы не стал такого вытворять, зачем же самодостаточному, самоуверенному вампиру вытворять такое? Во имя чего? Во имя надломившейся гордости, принципов? Слишком уж велика цена для реальности, слишком приятно, слишком ярко, слишком ощутима всем телом сладострастная дрожь лежащего под мужчиной партнёра. Либ вновь выгибается охотно всем телом, можно было даже подумать, что сие действо проделано беззастенчиво, и замирает так на несколько секунд, задыхаясь в настоящем блаженстве, которого ему и вовеки не удастся получить, даже если он станет торговать когда-нибудь своим телом в поиске той же самой неповторимой неги. Альгул умело управлял мальчишкой, словно марионеткой, заставляя его упиваться собственной неудовлетворённостью положений дел и заставляя стонать громче и громче, несмотря на то, что до самого важного дела они ещё даже не дошли. — Я больше… Не могу. Альгул, ты меня слышишь? Сбивчивый шёпот на грани нового рваного выдоха. Альгул внезапно думает о том, что сюда не хватает зеркала, и остро сожалеет об его отсутствии. Байки об отсутствии у вампиров отражения смешны донельзя, и сейчас… О, он смотрел бы на то, как его зеркальный двойник ласкает зеркального двойника Либа, как пальцы, списанные с его собственных, повторяют контуры тела, абсолютно совпадающего с тем, что ласкает он. Он бы вталкивал горькую кровь в рот Либу, понемногу опаивая, превращая его, он бы шептал: смотри, смотри, твоё отражение — бесстыдно нагое, призывно умоляющее. Смотри. Ты такой же. В том, чтобы ласкать его мальчика напористо и жадно, в том, чтобы сжимать его в объятиях и скользить языком по чувствительной головке, есть своя доля эротики. Альгул отрекается от всего. Он не думает о чести, не думает о гордости — только о том, как дрожит этот мальчик, как толкается бёдрами вперёд, как дёргает привязанными руками. Его просьба — новый вид огнестрела. Впрочем, для вампира уместнее сравнение с осиновым колом. — Тс-с-с, — нашёптывает он Либу, прикусывает кожу у самой бедренной косточки, отстраняется. Подтягивается выше. — Ещё кое-что, малыш-ш… Вампирские клыки острые до жути — собственное запястье прокусить несложно. Альгул легко сжимает двумя пальцами подбородок юноши, вынуждая открыть рот, и подносит к его губам свою руку, позволяя пламенной вампирской крови капать на чужой язык. Юнец не ожидал того, что сам вампир даст попробовать своей далеко нечеловеческой крови, заставляя тем самым замереть. И без того затуманенный разум не позволял ему закрыть рот, зато глаза всё ещё закрыты, на мгновение он открывает их, с непривычки немного щурит, мутным взглядом пронзает Альгула, вкушая его кровь, не веря своим глазам, не веря, что сны могут быть настолько реалистичны. Как бы невзначай Либорайо старается осторожно слизывать на сей раз капающую кровь с запястья, как только он приближает голову поближе. Теперь ровным счётом он не знает, чего желает большего. Вероятно, всего, как ни странно. Глаза снова суждено было закрыть, хоть сонливость почти что не была заметна и можно было смело предполагать, что всё происходящее удивительная явь. Опять на миг открывает глаза, завороженно глядя на Альгула, ловя взглядом каждое его движение. Это настоящий дар (а если будет угодно, то проклятие) — если вампир даёт человеку выпить своей крови, значит, привязывает к себе, обрекает на бессмертие, но не делает вампиром. У Либа никогда не будет потребности в крови и клыков во рту, но теперь он не сгорит в одночасье, подобно влетевшему в огонь светлячку. Теперь лишь Альгул волен позволить ему жить или… Вампир накрывает по-человечески беззащитное горло ладонью, пальцы, увенчанные острыми длинными когтями, впиваются в тонкую кожу до следов синевы. Они оба возбуждены до предела, а Альгул ищет проблеск страха в юном лице. Но не находит. Это становится приговором для Либа и сигналом действий для него. Подготавливать человечка вот так, с когтями… Нельзя. Альгул не дурак, последствия представляет. — В этом с-сне, малыш-ш, — шепчет он, освобождая запястья юноши и легко целуя его в шею, — ты должен помочь мне. Рас-стяни с-себя. Небольшая баночка с жирным кремом ложится в ладонь полусонному Либу (кровь вампира — тот же наркотик, теперь малыш никуда не денется, мало что будет соображать от желания), а сам Альгул отстраняется, скидывает мантию, оставаясь в кожаных штанах и лёгкой рубахе… И едва удерживает дрожь желания, одёргивая себя от порыва сжать ноющий член. Определённо, соображать больше нечем, в особенности, когда тебе не остаётся другого выбора из-за собственной похоти, из-за собственной обретающей в себе новизны. Сначала Либ всё ещё мутным взглядом взирает на баночку, немного неловко открывает её, из-за чего крышка чуть ли не улетает чёрт знает куда, а затем, будто бы сомневаясь, окунает палец в крем, окуная в баночку снова и снова, неуверенным движением скользит пальцем по сокровенному месту, уверенней погружает палец в жаркую глубину. Да, дискомфорт есть, но что такое это по сравнению с тем, что будет вот-вот? Второй палец юноша медлит проталкивать в себя, а когда проталкивает, то недовольно шипит, начиная потихоньку ими двигать, совсем осторожно, выжидая, чтобы дискомфорт и неловкость прошли. Он горел всем телом только от того, что прямо сейчас на него глядит жаждущий его вампир и это уже, как бы сказал сам Либ, ни в какие ворота. Двигать пальцами становилось всё стыднее под взглядом мужа, он терпеливо ждёт и это смущает сильнее. Альгул едва с собой справляется. У него элементарно нет выбора, приходится ждать, чтобы ненароком не причинить вред такому хрупкому, такому слабому человеку. Но как его изматывает подобное! Сидеть, глядя, как юный муж растягивает себя, как дрожит от желания, от невозможности получить больше, и не делать ни-че-го. Воистину, сущая пытка! Вампир держится на честном слове, наработанная с веками выдержка трещит по швам. И кто мог подумать, что виной всему станет человеческий малыш, бесстыдный в своём удовольствии, желанный в своём нетерпении? Альгул почти срывается на рычание. Ему хочется сделать так много, но сил не хватает держаться, и вампир лишь полосует когтями собственные ладони. Он ждёт. Ждёт. Ждёт. Но когда третий палец скользит в узкое отверстие, терпение изменяет вампиру. Он низко глухо рычит, бросаясь вперёд, подминает мальчишку под себя, вжимает лицом в подушку яростно, напористо толкается в жаркую глубину. Мысли о том, что это человек, слабый и хрупкий, вылетают из головы сразу же; Альгул забывает, забывает обо всём. Его благоразумия едва хватает на то, чтобы дать человеку время на привыкание. Первый толчок приносит звёздные росчерки перед глазами и узел желания в животе. Либ глухо вскрикивает из-за того, насколько первый толчок делает его буквально живее, чем он есть на самом деле, эта резкая пронзительная боль, пропитанная мощью, силой, этот напор… Либ постанывает болезненно, благо, что его слышимую боль заглушает подушка, некогда ослабевшие пальцы от возбуждения стали в сто крат слабее из-за проникновения. В голову стали прорываться сомнения: что, если это взаправду? Что, если он в тысячный раз оказался обманут? Самовнушение говорило несколько другое, это заставляло не думать о плохом. К боли стоило привыкнуть и чтобы не становиться ещё большей обузой, Либорайо кое-как зашевелился, слегка задвигав бёдрами, давая знак, что он вполне может принять натиск мужа, принять его всего. Вес тела Альгула, жар его тела, грубость, нежность, кровь, укусы. Всё это запомнится на всю оставшуюся жизнь, он будет помнить свой так называемый сон до скончания веков, хранить столько, сколько потребуется. Альгул целует его в плечо, чуть царапая тонкую кожу клыками, скалится довольно и ломко, губы подрагивают от удовольствия. Он берёт человека так, как хотят они оба, вжимается носом во влажный затылок, легко целуя, гладит впалый живот, перебирает яички, по-прежнему не собираясь позволить малышу кончить так рано. Люди не отличаются выносливостью, бегут за мгновениями и стремятся урвать кусок побыстрее. Но Альгул научит его тянуть, научит пить эту длинную пытку, как сахарный сироп, взахлёб и зажимая нос, научит наслаждаться издевательской тренировкой выдержки. Сейчас, впрочем, он себя самого ощущает почти человеком — нетерпение змеится по венам, требует своё, настойчиво бьётся в черепе, не позволяя медлить. Потому он изначально задаёт резкий, глубокий ритм проникновений — до пошлого шлепка, до боли. — Не с-сдерживайс-ся, — по-змеиному шипит Альгул в лопатку человеку, прикусывая и зализывая кровоточащий след, особенно крупно вздрагивает с очередным толчком и шумно втягивает в себя воздух через рот. Либ невероятный, жаркий, податливый и отзывчивый, охочий до прикосновений. Альгул ждал такого Либа несколько тысячелетий — как он может теперь позволить ему сорваться столь быстро? Либорайо больше не может цепляться за несуществующую пока что для него завидную выдержку, как у Альгула, и он кончает, последний стон дюже хриплый, сорванный, он даже вытягивает безвольно ладонь чуть вперёд и впивается ногтями в простынь, сотрясается в неге, блаженстве. Жаркая, нет, горячая адская новизна настигла человека и он понял наконец, зачем он пришёл сюда в замок: затем, чтобы почувствовать себя нужным, пускай в каком-то смысле использованным, для него это прямо сейчас ровным счётом не имело значение. Он нашёл своё, нашёл то, что и искать в своих мечтах не смел. Либ всё ещё лежит, не смея двинуться, он выжат, точно лимон, испит без остатка, до конца пока что не осознал, сон это или реальность, но тем лучше, утренняя неожиданность здорово отрезвит его опьянённый вампиром разум. Альгул трахает его жадно и нетерпеливо, порыкивает, вжимаясь всем телом в юношу, ласкает несдержанно, клеймит своими метками повсюду — ему чертовски приятно видеть, как красиво они ложатся на светлую кожу, как застывают яркими алыми разводами на плечах, спине и шее. Либ с ними ещё красивей, по-особенному. Принадлежность его украшает. Но о таком вслух не говорят, и Альгул не собирается тоже. Он гладит крепкие бёдра, ласкает истекающий смазкой член, двигается резковато и бессистемно, удержать ритм не удаётся. Разрядка подбирается неожиданно и ошеломляет, потрясает своей яркостью. Она выкачивает из него все силы, отбирает способность видеть, слышать, владеть своим телом, Альгул превращается в огромный ком удовольствия, он едва успевает выйти из Либа, откатиться в сторону — и теряет опору. Не сразу возвращается способность пошевелить рукой. Вампир прижимает мужа к себе, коротко целуя во влажный висок, и приказным тоном выдыхает, слабо прикусывая мочку его уха: — Прекрас-сный с-сон, малыш-ш. А теперь время увидеть новый. Когтистая ладонь гладит впалый живот, чуть царапая, и Альгул устраивает человечка в своих объятиях уютнее. Он придумает объяснение — или нет — утром. Но до утра ещё целые часы.