В ловушке

Каково было бы вам, если бы вы вдруг проснулись в объятьях вампира? Возможно, вас сопровождал бы испуг, сменяемый животным страхом. А может, вы бы просто подумали, что это просто какой-нибудь сон и спокойно спали себе дальше. Глаза юноши лениво открываются, спиной он чувствует холод чужого тела, слышит отчётливо близко дыхание, что горячит собственную кожу, и таковая ситуация немного пугает его. — Кхм… Нет, ну это уже ни в какие ворота! — возмущённо шепнул сам себе Либорайо, стараясь осторожно повернуться и оказаться лицом к лицу к спящему вампиру. Возмущение сменяется тем выражением лица, в котором смешались и гнев, и недоумение, и просто невыносимое желание спихнуть Альгула с кровати, что как раз и оказалось первой мыслью при пробуждении. Да, прямо сейчас Либ чудом не впадает в панику, однако от него самого, к сожалению, не укрывается то, что собственное дыхание выдаёт явное беспокойство. Рука, крепко обнимающая даже во сне, наверное, почти что не сдвинулась с места, однако пробудившемуся не понравилось положение руки Альгула и он постарался аккуратно переложить руку на свою талию. «Я не уверен, нахожусь ли я и сейчас во сне. В чёртовом сне, где мной овладел муж. Сны не могут быть такими долгими, к тому же подозрительно побаливает интересное место, как и… Что?! Места укусов?!» — Я тебя заживо закопаю, если наше с тобой ночное времяпрепровождение было действительностью, — прошипел недовольно Либ, думая над планом своих дальнейших действий. Альгулу не хочется просыпаться. По существу, вампиры практически не нуждаются в сне, он вполне мог уйти к себе, пробыв в спальне мужа час-другой, и этого бы хватило. Но так не хочется просыпаться, когда к твоему боку прижимается жаркое тело супруга, предающее собственного хозяина (уж телу-то не объяснишь, что тебе самому совсем, вот ни чуточки не хочется оказаться в объятиях вампира, оно решает за тебя). Так что Альгул позволяет себе подобную слабость — и морщится от шипения, которым встречает его Либ наутро. — И тебе привет, — негромко отзывается он, легко прижимая ладонь к чужим губам и пресекая поток угроз, недовольно цокает языком, приоткрывая один глаз, смотрит на Либа, растрёпанного со сна и совершенно очаровательного, любуется собственными метками, изукрасившими молочную кожу. Его юному супругу идёт принадлежность — он весь преображается, становится ярче, живее, выразительнее, и Альгулу стоит больших усилий удержаться от того, чтобы укусить его такого, ещё медлительного и тёплого со сна. — Что тебе не нравится, малыш? — с долей яда в голосе интересуется он, нарочито ласково проводя когтистой ладонью по бедру Либа, и ухмыляется ему широко, обнажая острые клыки. — То, что твой мокрый сон… — Альгул выразительно косится на перепачканные спермой простыни. — Был слишком реалистичен? Если бы юноша был бы зверем, он бы от ядовитых фраз Альгула мог с лёгкостью по-животному завестись, готовый перегрызть глотку, утробно рычать, царапаться, пытаться сделать как можно больнее, однако куда там. — Если это… — он запинается, сжимает крепко одну из ладоней в кулак, чтобы сдержаться. — Если это действительно не реалистичный сон, пеняй на себя, потому что внешность обманчива, мой дорогой. Ухмылка, сопутствующая порой при сказанном в каком-то смысле придавала уверенность, хоть и выглядел немного смущённым из-за того, что чувствовал заметный запах белёсой жидкости, её влажность, отчего захотелось бы ему постыдно зажать нос. — Альгул, я бы тебе не советовал лишний раз так ко мне откровенно прикасаться. Следом за словами Либ медленно и пока что предупреждающе накрыл когтистую ладонь мужа своей обычной, человеческой, ощутимо чуть надавливая, давая понять, что шутки плохи. Он думал, что так некое смущение не будет заметно и он выиграет немного времени. Он забавный — Альгул наблюдает за мужем со всё возрастающим интересом, и ему, пожалуй, следует себя одёрнуть, в конце концов, Либ — не подопытная крыса, загнанная в клетку, но совладать с любопытством и (совсем немного) весельем, когда этот хрупкий, слабый человечек угрожает ему, вампир всё же не может. Малыш — готов оскалить клыки и рвануть в бой, даже заранее зная, что победителем ему не выйти. Альгул не имеет склонности недооценивать противников, но то, что делает Либорайо особенно прекрасным — его хрупкость, изящество и даже уязвимость, — является жирным минусом в плане сражения. — Пытаешьс-ся напугать меня, котёнок? — мурлычет он, насмешливо скалясь, и играючи подминает мужа под себя, нависая над ним. Склоняется так близко к лицу, что они одним чудом не сталкиваются носами. Человеческие глаза — в алые, вампирские, с росчерками крови. Ты первым отведёшь взгляд, малыш? — Попробуй ещё, — советует Альгул и оставляет почти невидимую тонкую царапину на гладкой щеке когтем. От небольшой царапины Либ рефлекторно чуть дёргается, а от близости Альгула прикрывает глаза, думая, что оттолкнуть его руками уже вряд ли получится: разве отвергать вампира являлось когда-нибудь хорошей идеей? Выдержать взгляд и вовсе не получается, как только изумрудные глаза вновь открываются и внимательно смотрят в глаза напротив в ответ. — Я не пытаюсь напугать, только лишь предупреждаю. Не мне пугать тебя, это уж точно. Сказано шёпотом, не шипением, даже яда в голосе не чувствовалось, всего лишь оценка действий мужчины. «Попробовать ещё? Я бы тебя в ответ с удовольствием укусил, да только подобное действие будет для меня мимолётной роскошью и по-любому наказуемой». Рука, что накрывала предупреждающе руку вампира, неохотно, казалось бы, сползла, перешла на щёку мужа, нежно огладила кожу, но затем одёрнулась, словно касание вышло случайным. Альгул внимательно наблюдает за ним, выискивает новые и новые черты характера, заметные по мельчайшему движению. Порывистый, нетерпеливый и в то же время не очень решительный — вон как руку отдёрнул от щеки, точно обжёгся. Его характер ещё закалять и закалять, но Либ справится с этим сам. Альгул же… Что ж. У него — впервые не то что за годы, за века — есть возможность хорошенько развлечься с привлекательным и желанным супругом, отчего же тратить неповторимую возможность на пустое? — Малыш-ш, — шипит он, перехватывая тонкие запястья и вжимая их в простыни, склоняется низко-низко, коротко лижет прохладным языком нижнюю губу юноши, не предлагая поцелуй, лишь раззадоривая. Ухмыляется самому себе, ведёт длинную влажную полосу по шее вниз, спрашивает хрипловато: — Так тебе понравилс-ся твой с-сон? Ты хотел бы… — Альгул замирает лишь на секунду, чтобы коротко прикусить тонкую кожу и зализать алеющий след, не отстраняясь, давя на Либа весом, взглядом и напористыми ласками. — Воплотить его в реальнос-с-сть? Он знает ответ наперёд — Либ себе не признается. Но подразнить его, настороженного и донельзя серьёзного, дело святое. Юноша буквально не задыхается от возмущения, сдерживается, чтобы не сказать чего лишнего, дёргает запястья, хоть хватка и велика, пока что не бесится, поскольку прикосновения Альгула странно на него действуют, он даже был готов к тому, что его поцелуют и оттого клацнул зубами в тот момент, когда их губы почти соприкасались: он понимал, что его станут специально дразнить. — Так я тебе и ответил, ни за что ничего не скажу. Пусти меня лучше, я на такое не подписывался. А сон ли это был? Такой вопрос мучает молодого супруга и он сам себя не может понять: пускай касания мужчины приятны, но… Это словно дежавю, словно в том же самом реалистичном сне, где хотелось ещё и ещё, но всем естеством при этом ты отказываешься. Он знал, что терять контроль, скорее всего, опасно, хотя гордость немного отчего-то надломилась и от этого неудобство сковывало буквально всё тело, которое уже не могло пока что извиваться в попытке выбраться, но будет делать то же самое теперь в несколько ином случае. Альгул усмехается, вглядывается в потемневшие, — вряд ли Либ отдаёт себе в этом отчёт, — от реакции на его провокации глаза. Запечатлевает лёгкий, почти целомудренный поцелуй на высокой скуле, отстраняется, опускаясь на подушку, и почти дружелюбно мурлычет, придавливая юношу к кровати когтистой ладонью, лежащей на его бедре: — Однажды ты с-сам будеш-шь лас-с-ститьс-ся и прос-сить дать тебе больш-ше. Его шипение пронизано лёгкой насмешкой и — немногим больше — дружелюбным подначиванием: Альгул предлагает проверить, кто из них окажется зависим в итоге, и хотя он уже сейчас уверен в победе, он не спешит напирать и брать Либа прямо сейчас. Нет, сперва стоит завести малыша — так, чтобы не знал, куда девать себя от возбуждения, чтобы вдохи выходили долгими, точно пропущенными через сахарный сироп, а дыхание сбивалось. Поэтому он и играет, по-своему, разумеется: гладит впалый живот, чуть ощутимо царапая и заставляя напрягать сильные, прощупывающиеся под кожей мышцы, застывает пальцами в опасной близости от ещё вялого члена, ухмыляется чему-то своему, а после поворачивает голову, прижимается колючим клыкастым поцелуем к голому плечу супруга и скалится, как кот, учуявший сметану. Либорайо прикусывает нижнюю губу с трудом не до крови от неожиданного кусачего поцелуя в плечо, рвано выдыхает, в упор глядеть на мужа точно не смеет, потому что тогда он будет пылать горячее и ярче, чем тогда, когда пытается старательно увести взгляд, уйти от ласкающей его руки, он всё равно понемногу извивается, но теперь, как и ожидалось, не от того, что пытается сбежать. Оскал мужчины явно довольный, сытый, хоть и кажется голодным, отчего мурашки невольно идут по коже, не думая останавливаться. «Дышать ровнее, не сметь выдавать себя, чёрт побери. Если он овладеет мной, то пути назад уже не будет». Дышать становилось взаправду понемногу тяжелее, что очень сильно напрягает на данный момент мальчишку, который привык надевать холодность на себя, точно доспехи. Он слишком привык не показывать себя людям и он по-своему поплатится за скрытность. — Однажды… Сам попрошу тебя? Не в твоих ли фантазиях, как думаешь? Мысль сказанного обрывается, заставляя осознать то, что произошло ночью, реальность. Лицо вмиг запылало, Либ стискивает зубы, но не надолго. Догадался, малыш. Наконец-то. Альгул ухмыляется, ничего не отвечая на его слова, — за него скажут действия. Ни к чему торопиться, да он и не пытается, ведёт длинную ледяную ленту прикосновений вдоль по плоскому животу, по блядской дорожке, обхватывает — на удивление бережно — когтистыми пальцами член, скользит вверх-вниз по всей длине, неспешно надрачивая, и прячет откровенно довольную улыбку победителя в новом поцелуе, достающемся гибкой шее. Либ наивный, рассчитывающий, что всё будет только так, как хочет он, мальчик. Пока ещё слишком неопытный, чтобы не отказываться от удовольствия, столь щедро ему предлагаемого. Впрочем, Альгул научит его всему — он обещает себе мысленно, а супругу — ярким засосом. Скалится довольно, по-прежнему не стремясь подчинить, подмять под себя, нависнуть сверху, загородив обзор, только пальцы ласкают чужой член, неравнодушный к этим ласкам, всё требовательнее и требовательнее, пробегаются по головке, острые когти дразнят чувствительную дырочку уретры и вычерчивают уздечку, а после Альгул спускается ниже, сжимает в кулаке яички, заставляя вздрогнуть от немного болезненных, — а оттого особенно острых — ощущений. — Не хочеш-шь? — насмешливо выдаёт он в молочно-белую кожу. Теперь не отвертеться: тело подводит. — Не… — целый протест не смеет вырываться, он будто бы показывает, что Либ на самом деле больше всего обманывает самого себя. — Хочу. Я не… Дальше говорить становится весьма бессмысленной затеей, он пойман был вампиром намного раньше, чем сам мог предположить. Не он ведёт столь обольстительную игру, совершенно не он. Либ чуть ли не воет волком от досады: тело предательски подводит, он сам себя всего подводит, показывая всем своим видом, что жаждет, хоть и тщетно отнекивается, зная наперёд, что ему это не поможет. Извивается, подаваясь навстречу ласкам, а у самого чуть ослабевшие от возбуждения ладони так и норовят начать сжиматься в кулаки и тут же быстро разжиматься. Дыхание сбито, рот оттого приоткрыт и выдаёт тяжелеющие с каждой лаской вампира вздохи и пока что тихие постанывания, которые тут же становятся сдавленными из-за того, что Либ позорно пытается впечататься специально лицом в подушку, так впечататься, как впечатывал ночью лицом муж в «реалистичном сне». — Ты… Ты нечестно играл, я был сонным, я тебе… Отомщу. Звучит с его уст, наверное, весьма забавно. — Вс-се играют нечес-стно, малыш-ш, — заверяет его Альгул, едва уловимо улыбаясь. Либ держится отлично, — когда стоны рвутся из груди, подавляя любые проблески разума, он, мальчик, отчаянно пытается отнекиваться, убеждает не вампира даже, а самого себя в том, что ему не нравится. Но Альгулу не нужно быть великолепным психологом, чтобы понимать — попробуй он сейчас отстраниться, прервать ласки, и даже сдержанный Либ не сумеет удержаться от гримасы разочарования, не успеет сдержать порыв попросить о большем, податься всем телом следом за ласкающей рукой. Но он не прервётся. Нет, не сейчас — у самого сбивается дыхание, и хотя Альгул умеет скрывать собственные ощущения куда лучше человечка, ему всё равно сложно. Сложно — вот так, неторопливо, не напирая, ласкать своего юного супруга, сложно — не спешить стягивать с его бёдер одеяло, лишь понемногу, по миллиметру лишая не замечающего этого юноши последней преграды, сложно — не пятнать его шею, его плечи новыми метками взамен старым. Альгул чувствует себя тем ещё собственником, и это, говоря откровенно, заводит. Так что он не удерживается — ведёт когтем по пухлым губам, вынуждая Либа рефлекторно их приоткрыть, и впивается жадным поцелуем в жаркий рот. Долго ждать не приходится: юноша больше не сопротивляется, только лишь и успевает застонать в поцелуй Альгула, почувствовать себя ещё живей, ещё желанней хоть кому-то в этом мире, буквально сносит крышу, но признаваться в этом немом помешательстве нисколько не хочется, да и не стоит: всему своё время. Либ гладит бегло кончиками пальцев спину вампира и только потом его ладонь более уверенно ложится на кожу, на раскалённый жар тела, гладит теперь уже не с опаской, водит касания немного по плечу, чтобы потом вновь невинно опустить ласкающую ладонь. Отстраняется неохотно от поцелуя, позволяет себе вновь прикоснуться бегло рукой по торсу мужа, отводит взгляд, стараясь не выдать всех своих эмоций на лице, но не выдерживает и тянется сам за поцелуем. Наверное, после того, что произойдёт неизбежно с ними, Либ по своему обыкновению станет задаваться в большинстве случаев не такими уж и важными вопросами, он будет рыться в себе, в своих ощущениях, надеясь найти точный ответ, но так и не найдёт. — Не бойс-ся, — мягко советует Альгул, замечая его чуть неловкие, чуть робкие попытки изучить в ответ тело супруга, улыбается, наконец, нависая над Либом, целует его снова, нетерпеливо и жадно, до крови, и та, пряная, горячая, острая, сводит его с ума моментально, срывает тормоза. Альгул теряется — окончательно, хрипло выдыхает, посылая табун мурашек по светлой коже, вжимается бёдрами в бёдра мужа (как хорошо, что оба обнажены, и не приходится возиться с одеждой, проклиная идиота, выдумавшего все эти тряпки, как хорошо — можно телом к телу, кожей к коже), мурлычет что-то невнятное. Ласкает горячо и порывисто, пробегаясь пальцами по впалому животу, пересчитывая рёбра, лаская разгорячённые соски и выдыхая на них ледяной воздух — Либ от этого вздрагивает, и эта реакция его тела просто невероятно заводит. Вампир дышит с трудом, с присвистом; ему чертовски хочется большего, но где же хвалёное самообладание, где принцип растягивать удовольствие, самое сладкое оставляя напоследок? Либ лишает его самоконтроля, очеловечивает, что ли, чёрт с этим, Альгул просто хочет его до дрожи, — а он всегда получает желаемое. Сломаться под кем-то может быть приятным лишь тогда, когда противоречия уходят на второй план и не мешают процессу. Где же та излюбленная гордость, холодная и притом насмешливая манера речи? Где же возмущения? Их больше нет, они проявят себя в другой истории, в другой жизни. Либорайо тоже не прочь начать дразниться, тем более он ведь обещал мужу отмщения, он его и получит. Привычная лёгкая усмешка трогает губы юноши, как только он, как бы невзначай, легонько, почти что неощутимо дотрагивается до разгорячённой крайней плоти вампира, очерчивает пальцем контур головки, скользит ниже и ниже и тут же возвращается к первоначальному действию, смущение заметно, однако Либ упивается тем, что своеобразно ещё может отомстить Альгулу хотя бы в сексуальном плане. Двумя пальцами держит за основание, держит так, как ночью заставил мучиться от желания мужчина, заставил выгибаться навстречу, неспешно водит рукой, дразнит, зная цену своего небольшого мщения. Альгул ожидаемо забывает, как дышать. Он не ждал от Либа инициативы, вернее, не ждал её так скоро, и теперь, растерянный и подавленный лавиной возбуждения, обрушившейся на него из-за маленькой мести паршивца, замирает на секунду, прекращает изысканную пытку-на-двоих. — С-сволочь, — мягко выдыхает он в губы супругу, болезненно прикусывая нижнюю, отвешивает сильный — до алого следа — шлепок по бедру, вынуждая вздрогнуть, заелозить, пытаясь уйти от прикосновения, шепчет мягко, чуть насмешливо, на ухо мужу: — Думаю, я знаю, как тебя вос-спитывать… Вампирская сила не в пример больше человеческой — и на то, чтобы перевернуть на живот этого хрупкого мальчика, на то, чтобы вынудить его (кнутом и пряником) встать в нужную позу, уходят секунды. Альгул скалится, любовно оглаживает упругую округлость ягодиц, впивается губами в ямку на пояснице, лаская нежную чувствительную кожу, покусывает там, где она особенно тонка, где натягивается, оголяя ровную линию позвоночника, и бьёт — пока слабо, но звонко, до алого отпечатка ладони. — Это… Кто ещё… Ах! Сволочь… Либ тяжело говорит из-за шлепков, с некой расстановкой, кусает нижнюю губу, тело мелко подрагивает от каждого обрушившегося на кожу удара, он знал, на что шёл, он знал, что рисковал, когда только начинал дразнить Альгула. Чуть сжимает пальцами простынь, которую будет потом же сжимать в ладонях сильнее, пропуская через пальцы, словно песок. — Я тебя… — замирает, не заканчивает сразу предложение, как только чувствует ягодицами очередной удар. — Тоже потом покусаю, хотя тебя в ответ так же, как и меня, отшлёпать для меня теперь мечта. Последнее протараторено, немного неразборчиво, быстро, сбивчиво, протараторено с явной насмешкой, Либ слишком любит по-своему рисковать, а попыток становится тем временем всё меньше и меньше, он вздрагивает снова и снова, пытается уйти от ударов, но всё тщетно. Альгул фыркает, вжимается лицом в подрагивающий свод лопаток, прикусывает и зализывает кожу широкими мазками, шлёпает с явным наслаждением, с оттяжкой, пока собственная рука не отзывается лёгкой болью. Ягодицы у Либа теперь насыщенно-малиновые, и это заводит просто чертовски, настолько, что и без того державшееся на честном слове терпение прощается с вампиром, и он выдыхает хрипло, касается, не проникая, когтистым пальцем входа, чуть-чуть надавливает. Из-за ночного секса теперь можно обойтись и без растяжки (как им быть с этой маленькой проблемой, можно подумать после), да на неё всё равно не хватило бы времени, так что вампир может только прикусить губу, загнав куда подальше стон, и, огладив крепкие бёдра собственнически-любовным жестом, наконец-то войти — не сразу и не одним толчком, погружаясь в жаркую тесноту чуть неловко из-за недостатка смазки и медленно, потому что если резко — будет больно обоим. Впрочем, возможно, Либу ещё понравится эта острая, мучительная боль, без которой возбуждение не так яростно и ярко накрывает. Дыхание мальчишки тут же замирает, как и он сам, раскрасневшиеся и побаливающие ягодицы, несмотря ни на что, отлично сочетаются с более-менее бережным, казалось бы, проникновением. Либорайо сиюминутно заставляет себя тут же расслабиться, перестать настолько сильно впиваться хоть и короткими ногтями, но в сами ладони, он не заставляет долго ждать, да и сам того не желает, он желает Альгула, своего мужа, того, кто имеет над ним преимущественную власть. Пускай боль всё ещё ощутима, пускай она отдалённо даёт о себе знать, однако ожидание — ужаснейшая мука, и потому, больше не намереваясь привыкать и дальше, Либ подаётся бёдрами навстречу, затем ещё и ещё, наклоняет голову всё ниже и ниже, пока лбом не опирается на мягкую поверхность, его ноги едва ли не разъезжаются в разные стороны только от того, насколько велико его возбуждение, насколько возбуждающим может быть его мужчина. С уст срывается тихий стон, который вскоре перейдёт, возможно, даже в нетерпящий сладкую муку скулёж. — Маленький, — негромко выдыхает Альгул, царапая клыками кожу холки, чуть прикусывает, оставляет и здесь яркий, собственнический след, чтобы никто — даже слуги! — не посмел взглянуть на его мальчика. Нет, он не так уж и ревнив — но, пожалуй, такого супруга не захочется упускать никому, даже самому древнему, самому жестокому из всех существ, а оттого вампир не скупится на крупные засосы и кровоточащие следы от укусов. Двигаться он начинает не сразу — даёт время привыкнуть, но, боги-черти, какая же это мука, ждать, пока Либ раскроется окончательно, пока сам не дёрнет в нетерпении бёдрами, понукая начать движение! Оттого и первые — уже первые самые — толчки выходят смазанными, торопливыми, лишь на втором десятке Альгулу удаётся отыскать ритм, выровнять темп, он хрипло загнанно дышит в чужую лопатку, покусывая кожу и вылизывая мелкие россыпи родинок. В горле ком, дышать невозможно, воздух тягучий и липкий, как патока, Альгул им захлёбывается, задыхается, погрязает глубоко-глубоко. Всё отходит на второй план — есть они, вместе, вдвоём, стонущие в унисон и двигающиеся как одно целое. Что ещё имеет значение, малыш? Похоть. Она способна полностью обездвижить человека, но не так, чтобы именно парализовать тело, а именно всё то, что зовётся негативным, наружу вырывается настоящий, настоящий и столь же первозданный вид ещё мало искушённой души, если она, конечно, есть у всякого существа. Засосы, укусы, царапины… Всё это до безумия пьянит, заставляет буквально выстанывать, шептать несуразицу, отзываться стонами, всхлипами в мольбе, желанные движения внутри заставляют выгибаться, подаваться навстречу, хоть и не всегда в силу напора мужа, но как же это сладко и мучительно. Либ не мог подумать, что он вообще пригоден для грешных утех, что он может быть не холодным, отстранённым ото всех. Теперь он способен познать всё то, что было для него недосягаемым: искренность, эмоциональность и, быть может, только начинающее чувство любви, что ему совсем несвойственно, чуждо. Альгул не занимает себя пустыми размышлениями — ни к чему. Ему хорошо, Либ под ним тоже стонет так сладко, что от одного этого дрожью пробирает тело и в животе сворачивается узел, который чёрта с два удастся распутать, это — единственное, что он признаёт, единственное, о чём думает и что его радует, единственное, что ещё удерживается в его голове, помимо жадных, диких первобытных инстинктов и мыслей, твердящих: возьми. Это твоё. И приятно думать, что Либ под ним одним будет так сладко выгибаться, так громко чувственно стонать, что это на его толчки последует незамедлительный ответ дёрнувшихся бёдер, узких и испещрённых синими следами пальцев, что это его Либ будет целовать отчаянно и торопливо, будто боясь не успеть, боясь упустить. Глупенький мальчик — да куда Альгул теперь от него денется, если решил разделить Вечность, если признал равным? В горле сухой ком. Дышать невозможно, больно и не хочется — лучше пятнать светлую кожу следами поцелуев, и Альгул делает это с удовольствием, принимая за лучший подарок. Либорайо может долго и не выдержать, поскольку ему, можно сказать, впервые даётся несвойственная для него раскрепощённость, он вот-вот будет готовым замереть в ожидаемой истоме, однако старается изо всех сил уцепиться за что-то. Вероятно, за самого Альгула и его дальнейшие намерения. Юноша, некогда изнывающий от возбуждения, теперь же изнывает от невозможности постичь ту тонкую грань, что он способен разделить только вместе с мужем и больше ни с кем. Рот часто приоткрывается, стоны вырываются, переходящие порой в крики, больше похожие на мольбу, на просьбу, тело тянет буквально приятной слабиной, наслаждением. Как ни странно, как и в первый раз, Либ слишком быстро кончает, в последний раз сильно вздрагивая и давая пальцам, что вцеплялись в простынь, словно в предсмертной агонии, расслабиться и больше ни за что не хвататься. Ему будет за что держаться веками, что ему отмерено, а точнее, за кого. И так сложно удержаться, не спикировать с разбегу в пропасть следом за ним — честно говоря, невозможно почти. По крайней мере, у Альгула, выносливого, умудрённого опытом прожитых столетий Альгула не выходит: он кончает следом, до хрипоты выстанывая что-то нецензурное, целует Либа в шею, мягко опускаясь на кровать, прижимает к себе. Бешено колотящееся сердце подбирается куда-то к горлу и там и застревает прогорклым комом, так что приходится сглатывать, чтобы прогнать неприятное чувство. — Малыш-ш… — ласково тянет Альгул, когда способность говорить возвращается к нему, и гладит Либа по щеке, едва ощутимо царапая когтями. Он улыбается тепло и мягко, совершенно непривычно для себя, да для любого вампира, но мгновения перед тем, как на лицо возвращается ледяная маска, должно быть, хватает Либу, чтобы заметить. Не хочется говорить — нет, молчать бы, вжимая его в себя и втирая в плоский живот липкую вязкую сперму, белыми разводами застывающую на коже… И так — ближайшую Вечность. Либ легко улыбается уголками губ, прижимаясь теснее к вампиру и усмехаясь мысленно тому, что это он кричал и возмущался в сторону овладевшим им Альгула, что это он паясничал в свей излюбленной форме. И чего ради? Самому неизвестно. На слишком многие вопросы не найдётся и тысячи ответов. — Я тебе уже говорил, что стану кусаться в ответ? Так вот, я это сделаю тогда, когда ты этого меньше всего ожидаешь, мой вампир. Что-что, а кусать легонько он любил и любит до сих пор, в своих обычных шутливых человеческих укусах он не смел ни в коем разе переступать грань, не смел ощутить солоноватую, тягучую кровь, поскольку он всего лишь человек. Дальше говорить что-либо не приходится, Либ трогает тёмные волосы мужчины, зарывается в них пальцами, в нём внутри словно застывает приятная теплота близости. Это то, чего так давно не хватало человеку. Альгул хрипловато, низко смеётся, покачивая головой, смотрит на человека одобрительно и почти гордо, прижимает его к себе. После очередной ошеломительной разрядки во всём теле истома, лёгкая, едва уловимая слабость, спать не хочется, но и двигаться, что-то делать, куда-то торопиться — тоже. Он гладит Либа по гладкой щеке, ещё не знающей щетины, едва заметно скалится, сам кусает, явно играя и насмешничая, за нижнюю губу, но не до крови — только чтобы тихо зашипел, дёрнувшись. — «Мой вампир» — звучит прелес-стно, — его голос падает на несколько тонов, обрастает бархатностью и мягкостью, Альгул вплетает пальцы в чужие волосы, довольно жмурясь, потягивается, ощущая, как в мышцах поёт нега. — Что будем делать дальш-ше, маленький? — интересуется он у Либа, вырисовывая большим пальцем контуры выемки пупка, и вскидывает бровь. Впрочем, это «дальше» всё равно откладывается на неопределённый срок — сейчас вампиру ни двигаться, ни думать не хочется, и он более чем уверен, что Либ разделяет его стремление бездельничать. — Просто можно снова расслабиться, но уже другим способом. Я был бы не против просто лежать и обнимать тебя. Я сейчас мало на что способен. Либорайо уже не старается подавить широкую улыбку, если раньше касания Альгула поначалу настораживали его и порой пугали, то сейчас придаёт небывалую уверенность. «Я не знаю, что будет дальше, да и знать не хочу, у меня теперь есть всё, чего я так давно хотел». Порой человеческой натуре хватит и одного вампира, чтобы в полной мере разделить с ним вечность, а не короткий промежуток времени, что испытывал на себе Либ с себе подобными. Может, в этом есть своя несгораемая отрада? Вполне возможно. Альгул согласно склоняет голову, принимая и признавая его предложение, гладит тонкую косточку на бедре, чуть царапая острыми когтями, прижимает человечка к себе поближе — тот горячий, обжигающий, как печка, и он, кажется, способен согреть промерзающего изнутри древнего вампира одним своим присутствием, тяжестью тела и упругостью кожи. Восхитительный малыш — и как Альгулу повезло, как удалось заполучить его себе, спасти от однотипных людишек, бабочек-однодневок, дарящих краткие и ничего не стоящие моменты, с сомнением называемые счастливыми? Нет, теперь вампир его ни-ку-да не пустит. Ни за что. Это его супруг — в будущем и возлюбленный. Пока рано, слишком рано, но Либ особенный, он наверняка сделает то, чего не удавалось никому. — Конечно, полежим, — отзывается Альгул и прячет за насмешливым оскалом мягкую улыбку.