Не уходи

      На лице Уэйда застывает улыбка. Испещрённая шрамами и ожогами морда один хер скрывается под маской, но он улыбается, словно придурок, взмахивая катаной и отрезая одному из нападавших возможность дышать, потому что голова летит далеко-далеко, словно его безмозговая башка была отбита подачей Джорджа Рута младшего*.       Он поворачивается на свист пули, ловко отклоняется назад и бежит в противоположную от битвы сторону, бурча себе под нос, что Рут облажался с последней подачей в тридцатом году и Уэйду точно следовало бы быть там, чтобы ему помочь. В мозгах каша, как обычно, но он бежит вперёд, сутулясь слегка, и краем глаза замечает любимую, обтянутую цветными трико задницу.       — Давай, Пити! Ты завалишь их всех! — поощрительно орёт он Паркеру и бросается вперёд, изображая сальто гуттаперчевого пацанёнка из цирка, выбрасывая руки в стороны и лишая жизни ещё двоих противников. — Ну же, какого хера? — спрашивает он у него, когда оказывается на коленях неподалёку.       — Отвали, Дерьмпул, — усмехается Питер и скользит по воздуху на паутине, чем заслуживает средний палец в ответ.       Уэйд хмыкает и бежит за ним, вспоминая, как ещё вчера они нежились всё утро в постели, покрывая тела друг друга поцелуями. Он ещё не привык показываться во всей своей знаменитой «красе», но Питер настойчив, силён и никогда не останавливается даже перед отказом. Ему проще простого связать его, подвесить под потолком и мучить, беря в рот до горла. Да, определённо, этот маленький засранец делает жизнь ущербного мужика куда лучше. С ним вообще легко. Они даже быстро сработались, несмотря на всю шумиху. И это, честно говоря, странно, Уэйд вообще ни разу не командный игрок, но Пити, его маленький мальчишка с глазами ангела и с самым развратным ртом, кажется, пойдёт за ним на край света.       Он чудо. Он свет. Он радость. И это пугает, потому что Уэйд всякий раз чувствует, как под рёбрами тянет «хочу». И не простое такое «хочу», а то самое, что в сердце хранится, только начинается оно на «люблю». Вот же дерьмо, корит он себя, оглядывая фигурку Человека-Паука. Его губы кривятся в довольной усмешке, замечая, как Питер ловко и смело отбивается от двух мужиков. Уэйд побежал бы к нему, да кто-то настойчиво сильно прикладывает его головой к бордюру, а с этим надо бы разобраться, иначе придётся отращивать новые мозги.       Уэйд быстро расправляется с противником, бежит ещё дальше от Питера, краем глаза всё же приглядывая за ним, и откручивает голову ещё одному. Так просто возвращаться домой с «работы» и встречать Пити в пижаме, в их кровати, под одеялом, ждущего, пусть и сонного. К хорошему, блять, быстро привыкаешь, кто-то в голове его останавливает, и он машет рукой. Нихера. Быстро привыкаешь быть нужным и к тому, что тебя не стремаются, словно ты побывал в Чернобыле.       Вокруг всё превращается в хаос, кто-то кого-то колотит, кишки да кровь летят отовсюду, люди стонут, заложники верещат при виде наёмника, откуда-то вечно раздаются придушенные возгласы Уэйда, который то тут, то там, а потом мир взрывается резкой вспышкой света, и Питер падает наземь, проезжая ещё метра четыре на своей спине, разрывая мелкими камнями и осколками от разбитых окон машин костюм из спандекса. Уэйд смотрит на освобождённого паренька с девчушкой и оборачивается за спину. Он видит лежащего на земле Питера, мать твою, любимого паучка, и сердце его замирает на миг, а лёгкие сжимаются до состоянии сморщенного печёного яблока. Страх по венам скользит, потому что мальчишка не двигается. У него неестественная поза, рука изогнута под странным углом, а нога, вообще, кажется, вывернута.       Уэйд смотрит в сторону стрелявшего из какой-то херни мужика, делает несколько прыжков ему навстречу и вышибает дурь из его башки.       Мысли вдруг неожиданно собираются в кучу, лишая Уэйда какого-либо желания шутить, тупить и выглядеть по-идиотски, как он обычно делает в девяноста девяти процентах времени, живя, смотря телек, поедая пиццу и находясь рядом с Питером. Он снова оборачивается, только теперь смотрит точно на мальчика. На любимого, нежного и ласкового мальчика, который так странно лежит, что желание подходить к нему пропадает, будто его вообще и не было. Уэйд может себе признаться: он боится.       Боится того, что случилось и может случиться.       На красном спандексе, обтянувшем торс Питера, всё быстрее и быстрее проявляется ещё более красный. Уэйд точно знает этот красный липкий и гадкий, говорит об одном — пиздец.       Шаги его будто эхом раздаются по вмиг опустевшей улице, взгляд чётко сфокусирован на любимом мальчишке, и руки так несвойственно начинают дрожать. Доржался, Дерьмпул? Ха-ха. Он всё ближе и ближе подходит, всё больше паника нарастает в груди, а в бочине беспощадно колет. Словно отбегал марафон, а не увидел падение всех своих мечт, о которых и мечтать-то боялся.       — Пит? Питер? — зовёт он, и голос его звучит сломанным, неживым, будто кто-то иголками тычет в глотку, заставляя его звучать криво и сипло. — П-пит, вставай, ну же, ты чего развалился-то тут? На дороге? В голубином дерьме? Вставай, л-ладно? — он и сам не понимает, почему вместе с руками дрожит и голос, почему он заикается и ловит ртом воздух, как выброшенная на берег рыбка.       Уэйд легко и осторожно поворачивает к себе Питера, и с его бледных бескровных губ срывается полузадушенный стон.       — Блять, я думал, что ты… — нервно шипит Уилсон, падая перед ним на колени, отчётливо понимая, что это блядски страшное слово «умер» ни капли не вяжется с его Пити. Он встряхивает головой и помогает ему избавиться от разорванной в клочья маски, замечает хмурую складку между бровей и наклоняется над ним. — Пит?       Лицо паучка бледное, намного бледнее, чем когда-либо. Он с трудом втягивает воздух в лёгкие рваными глотками, его губы побелели от напряжения, а в глазах мука. Ему больно! Чёрт возьми, блять, как же это… зачем же… мать твою…       — Пит? Питер, — снова зовёт Уэйд, скидывая дрожь в голосе и туман в глазах на сегодняшнее расстройство желудка, и прочищает горло. — Послушай, я сейчас… — он не договаривает, прижимает ладонь к дыре в его боку, кажется, оттуда торчит что-то… совсем нехорошее, и между пальцами бежит кровь. Уэйд смотрит на неё, потом в глаза Питеру, снова на неё, и его сердце в эту секунду начинает неожиданно сильно колотиться. Нет. Нет-нет! Нет и нет! Он не может вот так вот проебать своё счастье, своего паучка, и пусть голоса в голове воют, а сотни глаз смотрят на эту картину, ему плевать. Он не может отпустить мальчика. Пити самый лучший, идеальный скромник, ученик, и он, вообще, умник, он обгонит смерть на красно-синем болиде, ведь его сладкий мальчик самый стойкий.       — Я… я… в норме, Дерьмпул, — коряво усмехается Питер и закашливается кровью, пытаясь стереть её трясущимися руками с подбородка, но только захлёбывается ещё больше.       Уэйд морщится, всякого дерьма он навидался, но это… Не гадко, а до того больно, что самому лёгкие будто вскрывают консервным ключом. Его хватает ненадолго, он начинает орать и звонить в скорую, но скорая такая медлительная, что весь мир превращается в агонию и пытку, а мысль, что в итоге они не успеют, слишком прочно укоренились в его мозгах, из которых хуй ты что выдернешь. Он матерится задушено, пинает колесо машины, снова доматывается до Питера, пытаясь держать его в состоянии стояния, точнее, не даёт ему отрубиться, гладит тёмные волосы на макушке, целует в лоб и ждёт-ждёт-ждёт. Он мог бы взять его на руки и побежать, но в таком случае, наверное, по пути вся кровь из его тела вылилась бы, а этого Уэйд допустить не мог. И пока он сидит здесь, а рядом задыхается Пити, он думает, что это ёбаный звездец.       Что так нельзя поступать даже с такими ублюдками, как он.       Ему похуй сейчас, он срывает маску, бросает её рядом с ними и наклоняется над Питером низко-низко, втягивая в себя дыхание самой смерти, схватившей паучка в свой плен, и заглядывает в мутные карие глаза.       — Ты не уйдёшь, слышишь? Ты просто не можешь уйти от меня, у тебя такая маленькая и крохотная ранка, она совсем бредовая, ты справлялся с чем-то и посерьёзнее, ты ведь просто не можешь оставить меня вот так… — он задыхается, нависая над ним, вглядывается в глаза, где гаснут последние искорки, и слёзы катятся по его израненным щекам. — Я же сам сдохну без тебя, Пит, ты знаешь, да? Я просто свихнусь без рук твоих, без губ, без глаз твоих, слов, дыхания твоего, я же… — он срывается на короткий вдох и начинает покрывать поцелуями бледные щёки, обескровленные губы, сжимать плечи и прижимать к себе, чувствуя, что он, блять, проебался так сильно, что не может больше дышать, а горло сдавливает крик. — Я же ёбнутый, конечно, но ты-то, ты же нормальный! — кричит Уэйд, и губы его жарят тёмную макушку, он пытается вгрызться внутрь Питера, пытается найти спасение, думает отчаянно быстро, а из глаз всё бегут и бегут слёзы. Он чувствует, как Питер хрипит без конца, как всё труднее ему дышать, и если ещё минутой ранее он чувствовал касание его пальцев к бедру, сжимающихся, живых, то теперь ладонь сползла, касаясь асфальта. А у него перед глазами вся жизнь. Все сотни моментов счастья, добра, безграничной любви, тёплых пальцев на ладонях, губ, шрамов и неприкрытого уродства, моментов об откровенных и ласковых словах, об ужинах и шёпоте, который всё время переполнял его душу, заставляя возвращаться домой скорее. Уэйд шепчет бессвязно, глотая слёзы и вязкие слюни: — Ты не можешь уйти, не сможешь оставить меня, ты просто… мой, мой маленький Пити, мой сладкий, самый лучший, без тебя… без тебя мне не справиться, понимаешь? Я ведь без тебя не могу… ты же видишь, пойми, пойми, Питер, я не смогу один, — он захлёбывается слезами, прижимает к себе ослабшее тело, окровавленными ладонями скользит по острым лопаткам и в голос воет, потому что Пит больше не задыхается, больше не втягивает в себя воздух, больше не слышит слов. Уэйда будто косит напополам, он ломается хрустальной фигуркой, и от того внутри всё разгорается пламенным взрывом. Он кричит в голос, просит вернуться, целует бледные щёки и сходит с ума. — Пит… пожалуйста, пожалуйста, вернись ко мне, я прошу тебя… я всё сделаю… Пит… Питер… Пити…       Питер мёртв, а с ним и Уэйд.       И только перед глазами, во мгле из образов, заполнивших душу касаниями, поцелуями, песнями и золотым смехом, Уэйд видит родную улыбку и позволяет вскрывать себе горло настойчивой болью потери. Ведь он-то жив вечно.