Этот мальчик - монстр (Он съел мое сердце)

"Если ты еще раз скажешь «Это нелогично, капитан», я тебе врежу. Что? Я клянусь, коммандер, я ударю так сильно, что у тебя в глазах раздвоится. Нет, не смотри на меня так, если это нужно, чтобы ты наконец заткнулся, я это сделаю. Ты так не думаешь? Такое уже случалось, слышишь? Рано или поздно я тоже сорвусь. Я врежу тебе, и да, наверное, даже твоя идеальная стрижка испортится, когда я дерну тебя за волосы так, что твое прелестное лицо ударится о стену… не смотрите так удивленно, мистер Спок, вы думаете, я не стану? Я точно знаю, где синяки будут болеть сильнее всего, и еще я потяну тебя за уши, почему-то всегда хотел это сделать, так что полагаю, это мой шанс. И вопьюсь зубами в одно из них, пока не почувствую вкус крови во рту. Думаю, к этому времени ты попробуешь бороться, но, может быть, если я пихну тебя на свой стол и ты почувствуешь что-то твердое, прижимающееся к спине, ты будешь удивлен достаточно, чтобы я смог сорвать твою рубашку. Да, я всегда хотел сделать и это тоже, тебя это пугает? Тебя это возбуждает? И, не волнуйся, я удостоверюсь, что мои ногти глубоко врезаются в твою кожу, так сильно, что проткнут ее, и ты будешь истекать кровью в моих руках, и эти отметины буду означать, что ты принадлежишь мне. Только мне. И тогда, возможно, ты повернешься и посмотришь на меня с этим выражением в глазах, которое всегда говорит мне, что именно ты собираешься сделать, да, я всегда знаю, Спок, ты не умеешь прятать от меня что-либо. Пожалуй, ты прыгнешь на меня, так что мы свалимся на пол и, раз уж ты такой жутко сильный, ты сможешь удержать меня и пару раз хорошенько ударить, может быть, даже обовьешь своими длинными гибкими пальцами мою шею? И будешь держать так сильно, крепко, давяще, что я не смогу дышать, не смогу видеть, пока ты не решишь освободить меня, и зарычишь от злости, или от огорчения? Потому что я знаю: ты захочешь закончить начатое, я вижу жестокость в твоих глазах и то, что тебе придется постараться, чтобы остановить себя. Даже сейчас, правда, Спок? Даже сейчас ты хочешь… ты знаешь, что хочешь… И это играет мне на руку, потому что пока ты просто смотришь на меня вот так, я укушу тебя за губу, сильно, пока снова не почувствую твою кровь, я заставлю тебя попотеть, чтобы держать себя под контролем, в качестве мести за ослепляющую боль, заставляющую меня кашлять, зажмуриваться и видеть звезды, ты, больной мудак, за тебя и твое гребанное, вызывающее зависимость общество, которое заставляет меня хотеть, и за твои жестокие глаза, насмехающиеся надо мной, когда я уже и так жалко, нелепо, нездорово помешан на каждом твоем долбанном движении. И сейчас этому придет конец, ясно? А потом я покажу, как именно я тебя хочу, готов поспорить, ты никогда раньше не чувствовал горячий влажный рот на своем члене. Я заставлю тебя заплатить за то, что сводишь меня с ума, я буду дразнить так долго, как только смогу, медленно, болезненно, пока я не увижу слезы на твоих глазах, пока твои пальцы не будут слишком сильно тянуть меня за волосы, пока ты не начнешь толкаться в мой рот, потому что не сможешь больше ничего с собой поделать. И тогда ты, чертовски разъяренный, кинешь меня на стол так безжалостно сильно, что выбьешь из меня воздух, и я пойму, что завтра будет еще больше синяков, но думать о чем-то, кроме твоей злости и происходящего сейчас — неправильно, так что мы и не будем, никто из нас. И я, скорее всего, не буду волноваться о синяках в любом случае, потому ты сдерешь в порыве злости с меня штаны, и я скажу: «Блять, да», а ты, посасывая и покусывая мою шею, прошепчешь: «Тише», но, конечно, я не подчинюсь, потому что я люблю быть непослушным, да и каким, черт возьми, образом я могу вести себя тихо, когда ты делаешь со мной что-то подобное? И ты не станешь париться с подготовкой, да? Ты возьмешь меня так, жестко, что завтра будет все еще болеть, но я не буду волноваться и об этом, потому что ощущать тебя внутри — это и так слишком, чтобы думать о чем-то еще, кроме тебя, и, блять, как же хорошо чувствовать тебя, так чертовски хорошо, что я мог бы закричать твое имя, и, когда ты кончишь в меня, я кончу тоже, потерявшись в экстатическом шоке, но все еще ощущая твои руки на моей талии, да, эти большие, горячие руки, такие теплые и сильные пальцы, сжимающие мое тело, пока ты содрогаешься во мне, и надо мной, и вокруг меня. Ты поцелуешь мою шею, потом лопатки и спину умышленно ласково, мягко, невесомо, как прикосновение перышка, мучительно, под мучительно я имею в виду сладкий трепет, который заставляет меня хотеть плакать и говорить глупые вещи, которые я никогда тебе не говорил. В конце мы будем потные и запыхавшиеся, оба покрытые красной и зеленой кровью, я буду накрыт тобой, твоими руками и грудью, и наши ноги переплетутся, и мы сплетемся вместе, а ты не захочешь больше злиться, да и я тоже". После того, как он закончил говорить, наступила оглушающая тишина. Это была очень, очень длинная пауза. Нескончаемый, бесконечный момент, когда Джим тяжело дышал, а в глазах Спока разгорался пожар. И наконец… "Это нелогично, капитан", — сказал Спок довольно хриплым голосом, выражение его глаз было где-то между хищным и игривым. Уголки рта Джима приподнялись, но этот жест был слишком дерзким, слишком диким, слишком животным, слишком ослепляющим, чтобы на самом деле считаться улыбкой. "Тогда ладно". Его предсказание оказалось пугающе точным.