from here to here

— Потому что полтора года назад я спросил его «как сильно ты меня любишь?» — Минхек кидает два кубика сахара в чай и ставит кружку перед Кихеном. Весь стол в картах, а за окном дождь стеной. Кихен слушает и не перебивает. — И он ничего не ответил. Кихен представляет, как Хосок сдувает челку, тянет прядь волос и думает. — Он ничего не ответил? — повторяет Кихен, размешивая сахар и пытаясь осторожно откопать в хаосе карт телефон. Тут колоды три перемешалось, не меньше. — Он ответил мне через часа три. Написал сообщение. Минхек без труда достает свой телефон, смахнув пару карт на пол, и листает свою переписку с Хосоком в самое начало. «Вот отсюда» Кихен не понимает, но кивает задумчиво. Ему страдания друга уже порядком надоели, и он считает, что тот мог бы идти дальше, а еще мог бы помириться с Хосоком, и это было бы совсем идеально. Они месяц назад расстались, и это уже раздражает. Кихен вроде и понимает, что другу больно, но боль эта у Минхека в самом сердце и видна разве что по кромке зрачков, и другим совсем не мешает. Все бы так страдали. — А сегодня я получил от него другое сообщение. Кихен сам листает переписку в самый конец. За полтора года отношений они не много переписывались, видимо созванивались больше. «До сюда» Кихен морщится, смотрит на буквы и мотает головой. — Я знаю, что ты хочешь мой совет. Не принимай это. В их отношениях было слишком много «Я ничего не видел» и «Ты забудь». Хосок знает, что Минхек не пьет в барах, не курит на балконе, не прогуливает учебу, гуляет со своим псом утром и вечером, и разве что стал в два раза чаще надоедать Кихену и чуть не влез в какую-то разборку из-за ничего, что-то там с гордостью и авторитетом. И Хосок решает, что может отпустить его. И это так больно, ведь Минхек часть души у него вырвал и не вернет уже никогда видимо. Не на память себе оставил, а навсегда. И очень не хватает объятий со спины, и этой дурацкой не прекращающейся болтовни, и голоса Минхека, когда он пытается петь громче радио. «До сюда» Хосок не хочет любить больше, и решает, что никогда никого не будет. Он же на Минхека чуть не молился, прощал ему все, даже себе в ущерб. Смешной был и очень глупый, первая настоящая любовь оказалась похожа на заболевание, и нужно взять себя в руки и идти дальше, как Минхек. У Минхека же получается, а он чем хуже? Пусть боль только в глазах останется. Она потом растворится там, рассосется, со временем. У него еще остался маленький поларойдный снимок, где они вместе лежат на диване, и Минхек улыбается совсем глупо и счастливо. О чем они тогда думали? Минхек выдергивает изо рта Кихена карту. — Крестовая десятка, — укоризненно говорит он, бросая покусанную карту в общую кучу. — И что это значит? — спрашивает Кихен. — То, что ты жрешь мою крестовую десятку. Кихену не стыдно. У Минхека этих крестовых десяток больше, чем в пачке печенья осталось. — Ну давай, рассказывай. Вы помирились? Мы пойдем на парное свидание? Я смогу кидаться в Хосока попкорном? Минхек вздыхает. Кихен выдергивает у него из-под носа пачку с печеньем, чтобы самому больше досталось. Совсем не стыдно. — Я получил сообщение позавчера и, наверное, глупо было бы нестись туда так скоро, верно? — Глупо было бы вообще туда не нестись, потому что, а кто тебя еще так терпеть и любить будет, как Хосок? Не смеши ты меня, — Кихен обнимает себя руками и говорит что думает. Абсолютно не стыдно. То ли злость свою собственную откуда-то всплывшую на друге вымещает, то ли чувствует, что может говорить, что думает, и ничего ему за это не будет. Ведь у Кихена в глазах звезды, а еще он красиво улыбается и немного странный. И Минхек его любит. Поэтому Кихен отпускает свои плечи, берет друга за локоть, тащит в коридор и пихает в руки какую-то смешную зеленую ветровку с рисунком на рукавах. — Ты давай иди, и без Хосока не возвращайся, — подталкивает он Минхека к двери. — А то он, я слышал, страдает совсем. Еще неделю прогуляет и исключат его. И не жрет ничего поди, все страдает, и во всем ты виноват. Минхек пытается возразить что-то, путаясь в рукавах ветровки и в шнурках белых кед. А Кихен уже выталкивает его за дверь. — Иди-иди. Я пока доем печенье и не буду трогать крестовые десятки, и что там еще валяется. И с песиком твоим погуляю. Да я его больше тебя люблю. Пока. Перед Минхеком захлопывается дверь его собственной квартиры. Он слышит, как Кихен зовет пса по имени и уходит куда-то вглубь. Топчется на месте, проверяет телефон. Сорок два процента зарядки и седьмой час вечера. — Кихен, я тебя ненавижу, — сообщает он двери. — А что если меня Хосок назад не примет? И не стыдно тебе? Через час Минхек стоит на пороге квартиры своего бывшего бойфренда, переминается с ноги на ногу и то и дело вздыхает. Он нажимает на звонок и в квартире слышится какой-то шорох. Минхек нетерпеливо жмет на кнопку еще раз. Достает свой телефон и открывает их историю сообщений. — Что это значит? — спрашивает он, демонстрируя экран, едва дверь открывается. Хосок молча смотрит на него, видимо не знает, что сказать. Думает наверное, что спит и сон увидел. — Ты пришел… — наконец выдыхает он. Отступает чуть в сторону, давая Минхеку пройти. Тот заходит, оценивающе оглядывает квартиру, затем Хосока. — Как у тебя с посещаемостью? Ешь нормально? Не прогуливаешь? — Ну прогуливаю… когда совсем уж лень… — признается Хосок, закрывая за ним дверь. — Ем нормально. В квартире относительно чисто, горит свет во всех комнатах, и даже в ванной, на столике в прихожей валяются ключи от мотоцикла и от квартиры, несколько конфет и зажигалка. — Кихен, прибью, — снова вздыхает Минхек. — Он меня к тебе мириться отправил, — говорит он. — Вот так вот глупо получилось. Может это вам нужно встречаться, а не нам? Понимаешь, мы в кино идем в выходные, послезавтра то есть, а он переживает, что не может запустить в тебя попкорн. Минхек как всегда трещит о всякой фигне. Хосок смотрит на него и облизывает губы. Он ведь пришел. Зачем-то к нему пришел. И стоит сейчас посреди его прихожей с уже потухшим экраном телефона и смотрит так укоризненно. То ли Кихена винит, то ли его, то ли себя. Скорее всего — всех сразу. Хосок приглашает его в комнату, и Минхек садится на край кровати, бросив телефон рядом. — В общем, пойдем ко мне в гости, — говорит он. — У меня там только пес с Кихеном и чай еще заваренный должен остаться. Мы же полтора года не просто так все время вместе были, чтобы так вот все глупо закончилось. Что мы не поделили-то хоть? — Аварию. Хосок закрывает крышку ноутбука, стоящего на столе, и сматывает провода. — О. Да. Минхек замолкает. Лучше чем все «Я ничего не знаю. Ничего не видел. Ты тоже все забудь» он помнит, как Хосок слишком поздно нажал на тормоза. Больничная палата, девятнадцать швов на двоих, семь из них его. И Хосок потом тихо плакал, и довел его до слез тоже. А еще эта страховка, и один шрам точно на всю жизнь. Наверное, Минхек так хорошо все помнит, потому что это было недавно. Месяца два назад, примерно. — Это была моя жизнь, — тихо говорит он. — И твоя тоже. Через две недели после этого Минхек ушел, даже не сказав толком ничего. А через месяц получил сообщение. — И ты больше не любишь меня? — Я люблю тебя. Хосок подходит к Минхеку и опускается перед ним на колени. Смотрит снизу вверх, в глаза заглядывает. — Я люблю тебя все также. Только оборвать все пытаюсь, больно потому что. Я же молился на тебя, и в этой больничной палате плакал не потому, что больно было, а потому что ты мог пострадать сильно, или умереть совсем. — Совсем? А можно только немного умереть? — Минхек невесело улыбается. Протягивает руку и касается плеча Хосока. А тот прижимается к его ладони щекой, и все так же губы кусает. Вот бы все просто было, без мотоциклов и сообщений, или пусть без Кихена, который его из квартиры вытолкал в одной ветровке. И все бы закончилось. И ему почти не больно уже было, пока сообщение не пришло. Или пока он Хосока не увидел. Хосок, может, и не помрет без него от голода, и из универа не вылетит, но и не честно все это очень. И драма такая глупая и ни о чем, можно и без этого всего обойтись, да только жизнь тогда другой будет. Не такой. Менее важной и интересной, не такой нужной. Минхек наклоняется и касается губами волос старшего. — Я люблю тебя точно также, — повторяет Хосок тихо. — А сообщение можешь удалить. Неправда все это. Я сам себе вру. Я тебя из любой аварии достану, из любой грязи вытащу и отмою. Люблю тебя. Очень. Глупый. Он поднимается и обнимает Минхека крепко-крепко. Мажет губами по его шее. Верит, что Минхек не оттолкнет. Потому что тот ведь к нему пришел, и не важно, сам он это сделал или нет. И отношения это сложно. И ночные поездки по городу того не стоят. И Минхек ему нужен, чтобы себе оставить. Навсегда. И пусть Хосок его сейчас сильнее любит, они все забудут. Рано или поздно. И младший имеет право злиться и ненавидеть его немного, потому что аварии и жизни это очень серьезно. Минхек обвивает его руками в ответ и зарывается пальцами в волосы. Его телефон пищит. Там сообщение от Кихена. Фотка, где он на улице с собакой, и уже темнеет. И следующее сообщение, с одним знаком вопроса. — Посмотри сюда, — чуть пихает Минхек Хосока и кивает на камеру. — Давай расскажем ему, что мы помирились. Хосок прижимается своей щекой к его щеке и улыбается фронтальной камере. А в глазах по-прежнему боль, но уже совсем немного. «Ветровку сними» приходит ответное сообщение. Хосок тянет молнию зеленой ветровки вниз, снимает ее с младшего и вешает на спинку кровати. — Останешься ненадолго? Нам нужно нормально поговорить. О том, что было. — Не нужно. Минхек удаляет всю их историю сообщений из своего телефона и улыбается. Это новый старт. — Как сильно ты меня любишь? — спрашивает он.